«Профессия режиссера – все видеть, где этот, где тот, где неверно сделано. Поэтому нужно быть сердитым».

«В мире есть Брук, Штреллер, Штайн, Мнищшек и я».

* * *

Советская власть дала этому театральному деятелю так щедро, как редко кому из его коллег доставалось. Юрий Любимов имел собственный театр, с которым объездил полмира. Был народным артистом России, дважды лауреатом Государственной премии. Его награждали орденами: Трудового Красного Знамени, Отечественной войны П степени, «За заслуги перед Отечеством» трёх степеней. 6 раз он получал медали, три из которых были военными. (Участвовал в Советско-финской войне, с 1941 по 1945 был конферансье в ансамбле песни и пляски НКВД). Более полутора десятков раз его признавали лучшим режиссёром у нас в стране и за рубежом. 12 раз он становился лауреатом престижных отечественных и зарубежных профессиональных премий. Как представитель советского и российского искусства Любимов получил более двух десятков иностранных высоких наград. Стал почётным гражданином ряда городов США, Израиля, Польши, Испании, Португалии, Финляндии, Франции, почётным доктором семи всемирно известных университетов. Когда мне кто-то пытается изображать советскую власть как «гонителя и притеснителя талантов и всего прогрессивного», я вкратце всегда излагаю феерическую биографию этого строптивого ровесника революции, которого публицист Юрий Изюмов справедливо назвал «любимцем партии и народа». Так оно и было на самом деле.

Вполне возможно, что для кого-то я открою тайну, которую нынче не узнать из современных справочников и новомодных публикаций, но Юрий Петрович стал коммунистом при Сталине в 1952 году! Сам, по доброй воле. Причём, несколько раз повторял попытку вступления. И когда добился своего, ему в театре Вахтангова поэтому и доверили сыграть Олега Кошевого. Артист долгие годы слыл неутомимым общественником, активно участвовал в партийной жизни театра. Сыграл там 34 заметные роли и 18 раз снялся в различных фильмах, включая такую выдающуюся культовую ленту, как «Кубанские казаки». Затем в Театре на Таганке неизменно избирался в состав партбюро, участвовал в работе партийных конференций различного уровня. Когда Ельцин запретил деятельность КПСС, Любимов не стал клясть партию и партбилет свой не сжёг, как это сделал экзальтированный Марк Захаров. Наоборот, грустно пошутил: «Какая примитивная режиссура!»

И в то же самое время Юрий Петрович всю свою долгую жизнь провёл под знаком плохо скрываемой конфронтации с родной ему советской властью, с которой они вместе и на свет появились. Если в «застойные» годы он держал кукиш, зачастую и два, в карманах, то когда наступила перестройка и особенно в пост перестроечные времена выступал против этой власти люто, надрывно, почти визгливо. В нём никогда не наблюдалось ни капельки сострадания к уже агонизирующей общественной системе, так заботливо, почти по-матерински его взлелеявшей. Он методично выжимал и выжал из неё всё, что мог, а потом сладострастно, до самой собственной смерти, упоённо плясал на её обглоданных костях. Точно так же поступал и с людьми: «выпивал всю кровь» и бросал их на произвол судьбы, искренне полагая, что это ему позволительно. Подобных примеров несть числа. Да, практически, весь многолетний состав Театра на Таганке был, в конечном итоге, оболган и предан его многолетним художественным руководителем. Очень точно об этом сказал коренник-таганковец Николай Губенко: «Любимов породил Театр на Таганке. Он же его и убил». На этом я ещё подробно остановлюсь. Пока же приведу пример, более, чем красноречиво характеризующий моего героя, как талантливого, яркого, но и чрезвычайно сложного, остро-противоречивого человека, который всегда был себе на уме.

Более 15 лет Юрий Петрович прожил с выдающейся советской актрисой театра и кино Людмилой Целиковской. Сейчас о таких говорят: светская львица. А в те послевоенные, романтические годы неотразимая красавица, народная актриса РСФСР Людмила Васильевна просто была любимицей всего советского народа. Её шикарная квартира в Москве представляла собой некий богемный салон. У актрисы гостили Б. Пастернак, Г. Бакланов, Б. Можаев, Ф. Абрамов, Б.Васильев, П.Капица и ещё много, много других известных писателей, учёных, военных, артистов. Сам Любимов поэтому всегда с придыханием называл свою гражданскую жену не иначе, как «Циолковская» или «Генерал». И было за что. Великолепно образованная (отец Василий Васильевич – заслуженный деятель искусств, мать Екатерина Лукинична – оперная певица) Людмила Васильевна являлась для своего мужа-режиссёра и музой, и соавтором всех его театральных начинаний, и автором многих инсценировок, которые потом считались его. Целиковская очень дружила с Воловиковой, одно время возглавлявшей Дом актёра имени А.А.Яблочкиной. А Марья Вениаминовна в свою очередь была моим общественным начальником и моей же закадычной подругой. Рассказывала: «Знаменитый пушкинский спектакль «Товарищ, верь!» Люся написал на своей даче, между хозяйственными делами, практически на моих глазах. На премьере «Деревянных коней» Фёдор Абрамов сказал, и я сама слышала: «Этого спектакля не было бы, если бы на отдыхе в Прибалтике Людмила Васильевна не прочла мою книгу». Ещё фееричнее история со спектаклем «А зори здесь тихие». Люся, прочитав в журнале «Юность» повесть Бориса Васильева, за одну ночь (!) написала великолепную инсценировку. Все свои наработки для Таганки она шутливо называла «целиковскими болванками». Так что твой хвалёный Любимов кругом в болванках Целиковской запакованный. А уж про художественный совет при театре вообще молчу. Там состояли одни Люсины приятели и знакомцы: академик Георгий Флёров, писатели Александр Твардовский, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, доктор философских наук, автор трёхтомной биографии Ленина Владлен Логинов. Да никто из них знать Юру не знали, если бы не Люся».

В 1975 году Целиковская и Любимом тихо и мирно разводятся. Причина разрыва – частые измены супруга. И, тем не менее, актриса итожит их многотрудную совместную жизнь словами, в которых благородно воздаётся должное супругу: «Я его не осуждаю. Но мне с «гением» жить трудно». В середине лета 1992 года Целиковская умирает. А в 2009 году актрисе исполнялось 90 лет. Автору сих строк рассказывал Николай Дупак, бывший многолетним директором Театра на Таганке: «Звонят мне телевизионщики: «Нам известно, что вы с супругой Раисой Михайловной дружили семьями с Целиковской и Любимовым. Дайте интервью о Людмиле Васильевне». Да, отвечаю, мы долго дружили домами, но вам лучше обратиться к Юрию Петровичу. Всё же они вместе прожили добрых полтора десятка лет. «А он отказался. Говорит: мне нечего вам сообщить». Ко всему написанному добавлю: Любимов бросил жену, у которой на руках остался больной полиомиелитом сын…

Дупак – мой земляк, старший товарищ, с которым я поддерживаю очень добрые и многолетние отношения, о чём уже сказано в этой книге. Как говорено по касательной и о непростых взаимоотношениях главного режиссёра Таганки с его директором. Но когда я взялся за очерк о Любимове, понял: без повторного обращения к Николаю Лукьяновичу мне никак не обойтись. Вообще должен заметить, что этот многолетний, чрезвычайно сложный и крайне противоречивый творческий тандем ещё ждёт своего кропотливого и обстоятельного исследования. Моя лепта здесь малая, и я ею, разумеется, не обольщаюсь, но обнародую с надеждой, что кому-нибудь она пригодится.

– Итак, Николай Лукьянович, почему долгие годы, если не десятилетия, в том числе и с вашего молчаливого согласия, считалось, что создание Театра на Таганке – как бы исключительная заслуга Любимова?

– Да потому, прежде всего, что он сам везде и всюду говорил, писал: «Я пришёл на сплошные развалины и с нуля создал Таганку». А я и в самом деле помалкивал. Видишь ли, я очень ценил его как творческую личность, как генератора театральных идей и постановок. Даже при том, что ведь отлично знал: ему во всём помогает его ангел-хранитель Целиковская. Но ведь это факт, что Юрий Петрович и сам умел, как редко кто, работать много и самозабвенно. Получив свободу для творчества, он практически жил в театре. Домой уходил далеко за полночь, чтобы поспать и поменять сорочку. Ну и я тоже никогда баклуши не бил. Так что далеко не случайно в те достославные времена мы буквально на поток поставили выпуски ярких, запоминающихся премьер. В нашем театре ставились Шекспир, Мольер, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Чернышевский, Достоевский, Островский, Горький, Маяковский, Есенин, Дин Рид, Брехт. Из наших современников – Вознесенский, Евтушенко, Быков, Васильев, Трифонов, Бакланов. И вот это было для меня главное. А «ячество» любимовское, как и его, часто непредсказуемые, временами просто алогичные поступки, я воспринимал всего лишь, как «причуды гения». Не амбициозный, уступчивый человек, я, честное слово, не видел необходимости в «перетягивании каната» на тему, кто в театре главнее – худрук или директор. Ну, нравится тебе быть командиром, так и будь им. Другой вопрос, что он часто так «закручивал» в коллективе гайки, что мне, как тому политработнику за командиром-самодуром, приходилось их изо всех сил ослаблять. Не всегда, кстати, и получалось. Только видит Бог, я старался не то, чтобы угождать Любимову (у нас, советских своя гордость), но всячески поддерживал его творческое горение. Таких творцов всё же мало, согласись.

– Давайте в канве повествования ещё раз вспомним, как на самом деле создавался Театр на Таганке?

– Я об этом не только тебе – многим рассказывал. Но если ты считаешь нужным повториться – повторюсь. Собственно Московский театр драмы и комедии был создан в 1946 году. Размещался он в здании бывшего кинотеатра «Вулкан». Первоначально в труппе состояли воспитанники московских театральных студий и актёры периферийных театров. Первым спектаклем стал «Народ бессмертен» по роману Василия Гроссмана, поставленный режиссёром Александром Плотникова. Театр не пользовался популярностью у зрителей и имел чрезвычайно низкие рейтинги. Меня туда пригласили в начале осени 1963 года директором и актёром для того, чтобы вытянуть коллектив из глубокой творческой депрессии. Когда я стал налаживать театральное хозяйство, позвонил мне друг Юрий Зодиев директор Театра киноактёра: «Давай сходим на дипломный спектакль студентов «Щуки» «Добрый человек из Сезуана». Говорят, забойная вещь. Пошли. Мне понравилось. Затем Зодиев пригласил Любимова и Целиковскую к себе домой. Вот там я и предложил Юрию Петровичу перейти со всеми выпускниками, игравшими в «Добром человеке…» в наш театр. Заметь: курсом-то руководила блестящий педагог Анна Орочко, а вовсе не Любимов, как о том все и везде пишут. Скажу тебе даже больше: Любимов сначала категорически от моего предложения отказался. Даже посмеялся, типа того, что на Таганке может быть только тюрьма, но отнюдь не театр. И его понять было не трудно. Кто тогда знал о «Таганке»? А ему уже тогда руководство союзного Минкульта сулило целый Дворец культуры в городе учёных Дубне. Но что-то там с учёными у него не срослось – я уже подробностей не помню. К тому же и на «Доброго человека…» начались нападки. Не лучшим образом развивались события и в нашем театре. Молодёжь хотела видеть худруком Петра Фоменко, а кто постарше – были за Плотникова. К чести Александра Константиновича, и я ему чрезвычайно благодарен за такой самоотверженный поступок, он сам решил устраниться от борьбы. Оставался Петя Фоменко. И я, кстати, ему тоже симпатизировал. Очень стоящий режиссёр. Однако партийное руководство было категорически против него и просто-таки силовым способом навязывало нам Евгения Суркова – известного теоретика театра, имевшего большие связи в верхах. Тогда я решительно заявил начальнику управления культуры Мосгорисполкома Борису Родионову: «Если вы сегодня утвердите Суркова, я завтра вернусь рядовым артистом в театр Станиславского». Родионов опешил от моего напора: «Но вы же понимаете, что Фоменко в ЦК не утвердят! И кто тогда станет у вас худруком» – «Любимов», – ответил я, хотя его согласия ещё не имел. Шёл на большой риск. Но почему-то испытывал уверенность, что Юрий Петрович меня поймёт. Так оно и случилось. Тогда же я придумал и эмблему театра – красный квадратик с черными словами по периметру: «Московский театр драмы и комедии на Таганке». До этого нас все путали с другими театрами или драмы, или комедии. Несколько лет чиновники игнорировали новое название в официальных документах и вычеркивали «на Таганке», но потом привыкли. Всё, что я тебе рассказываю элементарно ведь можно проверить и доказать. Живы, слава Богу, Юра Зодиев и бывший секретарь райкома партии Владислав Карижский, с которыми мы вместе боролись и за театр, и за «Доброго человека…», и за того же Любимова. Так что я, пожалуй, с тобой соглашусь: большая несправедливость считать Любимова единственным создателем театра. Да, он талантлив, да дерзок и своеобразен. И таким оставался до самой своей смерти. Этого у него не отнять. Однако справедливо ведь и то, что «Павших и живых», «Антимиры» он ставил с Петром Фоменко, «Преступление и наказание» – с Юрием Погребничко, «Пугачева» – с Иосифом Раевским. Да практически и все остальные спектакли создавались при участии других режиссёров или наших ведущих актёров: Хмельницкого, Васильева, Глаголева, Смехова, Губенко, Высоцкого. Даже самая забойная таганковская вещь, я имею в виду «Мастера и Маргариту», сделана при решающем – на 90 процентов – участии Александра Вилькина. Увы, но теперь их имена вычеркнуты. Нет даже их портретов в театре. Как, кстати, и моего тоже…

– Здесь я приведу моим уважаемым читателям и заодно вам, Николай Лукьянович, выдержку из воспоминаний Любимова о Высоцком: «Его привели друзья его или дамы и, видимо, сказали, что шеф любит, когда поют. Сначала он прочитал мне Маяковского. Как обычно читают, ничего особенного. Потом я показываю на гитару, которая стоит в углу: "Это вам коллеги сказали, что шеф гитару любит?" – "Да, – говорит, – сказали". – "Ну, раз принесли, сыграйте". Когда он стал петь, я его слушал сорок пять минут, несмотря на дела. И сказал: "Приходите, будем работать". Потом стал наводить справки. Мне говорят: "Знаете, лучше не брать. Он пьющий человек". Ну, подумаешь, говорю, еще один в России пьющий, эка невидаль». Опять же, а как обстояло дело с Высоцким в действительности?

– За Володю несколько раз меня просила наша замечательная актриса Таисия Додина – они однокашники по школе-студии МХАТа. И я пошёл ей навстречу: пригласил Высоцкого на прослушивание. Он показа отрывок из горьковского рассказа «Челкаш». А Любимову уже кто-то нашептал, что кандидат не в ладах с «зелёным змием», и он на худсовете сердито так заявил: «Зачем нам ещё один пьяница?». Но мне Высоцкий приглянулся скромным поведением и великолепным чувством ритма. Я его и оставил на трёхмесячный испытательный срок – утвердил собственное решение на худсовете. Хотя тогда ещё я и единолично мог решать, кого брать в театр, а кого увольнять. Со временем такое право у меня отнял Юрий Петрович, чему я, грешен, тоже не сильно сопротивлялся. Как оказалось зря: некоторые очень хорошие артисты, как те же Сергей Эйбоженко, Александр Калягин стали уходить. Любимов их элементарно выживал. С Сашей он поступил вообще отвратительно. Но я тебе уже об этом рассказывал. Так что ты, наверное, и тут прав: со временем Юрий Петрович начал превращаться в этакого Бонапартика, не терпящего элементарных ему возражений. И поступки он совершал порой чрезвычайно злостные не только в отношение власть предержащих. Чего стоит хотя бы его выходка с Солженицыным. Перед высылкой Александр Исаевич и Наталия Дмитриевна пришли посмотреть «Дом на набережной», пообщаться с худруком. Ну, я и предложил супругам оставить верхнюю одежду в кабинете Любимова. Начался спектакль, Юрий Петрович заходит ко мне: «Чьи это вещи у меня, почему не спросили?» – «Да это же Солженицыны. У них к вам разговор» – «Ничего не знаю, заберите вещи!». И тут же покинул театр, чтобы не встречаться с опальным писателем. А спустя годы, когда ставил «Шарашку», всем хвастался давней и крепкой дружбой с бывшим диссидентом Солженицыным.

Никогда не забуду ещё один чрезвычайно неприятный эпизод, больно ударивший не только по театру, но и по мне лично. Должен тебе заметить, что так называемые гонения мы, в основном, претерпевали от различных мелких чиновников из республиканского и союзного министерств культуры. Но у них были руки коротки, поскольку нас плотно опекал Московский городской комитет партии и лично член Политбюро Виктор Васильевич Гришин. Году, наверное, в 1976 он с женой Ириной Михайловной приехал на спектакль «Пристегните ремни». Зашёл к Любимову в кабинет, разговорились. Начало спектакля приближалось, и Гришин, исключительно точный, пунктуальный человек, стал беспокоиться. «Без вас не начнут», – успокаивал его Юрий Петрович. А сам втихаря отдал команду начать. И как раз в тот момент, когда Гришины пробирались к своим местам, со сцены прозвучала реплика: «К нам приехала комиссия». В зале раздался смех. На следующее утро Любимова и меня вызвали в горком. Гришин молча выслушал все наши извинения и сказал: «Больше мы к вам в театр не придём».

Вот в этом был весь Любимов. Нагло кусать руку дающего и при этом ещё и мазохистское удовольствие испытывать, наверное, мог только он. Мы потом возвращались в театр в одной машине. Юрий Петрович был весел и всё повторял своё любимое: «Да плевать! Куда они денутся? Ещё приползут к нам в театр». А я с тоской думал о том, что надо увольняться. Ну, нельзя же так нагло плевать в колодец, из которого регулярно пьешь воду. Однако чашу моего терпения переполнил всё-таки случай с Высоцким. В начале 1977 года Володя попросил меня отпустить его на три дня в Магадан. Ему срочно нужны были деньги на подарок Марине Влади, а в Магадане обещали заплатить то ли 10, то ли 12 тысяч рублей – деньги по тем временам просто безумные. Я и разрешил ему уехать. Как назло, Юрий Любимов пришёл на спектакль с Жаном Виларом – известным французским режиссером, который хотел посмотреть игру Высоцкого в «Преступлении и наказании». И когда на сцену вышел Миша Лебедев, Юрий Петрович стал при госте визгливо обвинять меня в том, что я разбаловал «его» актёров. «Вы без моего ведома повышаете им зарплаты, помогаете получать квартиры и дачные участки и чувствуете себя благодетелем, этаким Меценатом. А всякий актёр, должен быть бездомным и голодным! Лишь тогда он что-либо путное сыграет». Я его молча выслушал и заявил: «В таком случае, Юрий Петрович, честь имею». И ушёл из театра.

Только ты пойми меня правильно, Михаил. Мне бы очень не хотелось выглядеть ни обиженным, ни тем более сводящим счёты задним числом. Да и глупцами выглядят, на мой взгляд, те, кто пытается переписывать историю под свой куцый аршин. А она, история, при всех её извивах, такова, что мы с Любимовым вместе сделали очень хороший театр. Именно вместе. Это принципиально для меня, потому что это правда. Возможно, даже на некоторое время наш театра был и лучшим в стране. Тогда, при советской власти, мне приходилось решать и творческие, и административные, и нравственные, и этические вопросы. Я служил как бы связующим звеном между властью и художником Любимовым. И крутился между ними как между молотом и наковальней, Сциллой и Харибдой. Вот скажу тебе, как на духу: ни одной постановки на Таганке не случалось без того, чтобы я месяцами не обивал порогов горкома партии и управления культуры Мосгорисполкома. У меня одних партийных выговоров было аж 27 штук! Никому об этом никогда не говорил, не хвастался, но все знали прекрасно: Любимов может чего угодно натворить, «начудить», а «разрулит» ситуацию только Дупак. Юрий Петрович сам, кстати, этого никогда не отрицал. И при этом я умудрялся ни разу не задеть более, чем обострённого самолюбия Любимова, поскольку очень деликатно, почти гомеопатически влиял на «епархию» худрука – репертуарную политику и распределение ролей. Да и чего-то стоят вот эти слова из телеграммы Юрия Петровича в мой адрес. Возьми почитай: «Я счастлив и горд, что судьбе угодно было дать мне возможность знать Вас и быть с Вами в дружбе, в основе которой всегда лежала твёрдая жизненная позиция в созидании во имя человека труда. Тепло и уютно на душе, если знаешь, что рядом с тобой такой замечательный человек как Вы. Доброжелательность по отношению к подчинённым, всемерная отзывчивость к людям говорят о Вашей большой человечности. Необыкновенная способность у Вас – уметь быть человеком». Другой вопрос, что в своей книге Любимов везде пишет: «Я, я». Даже на обложке это местоимение красуется невообразимой, как Пик коммунизма, величиной. И подзаголовок в его же, вечно эпатажном стиле: «Тетрадь, обосранная голубями». Господи, ты же с вечностью как бы уже общаешься и такими скабрезными словами! Но если бы мне привелось издать книгу, то я везде писал бы: «Мы, мы». Вот и вся между нами разница.

В свою очередь и автору сих строк тоже очень хочется, чтобы читатель понял его особую пристрастность к этому театру и к людям там служившим. Всё дело в том, что Таганка описываемых времён – это и мои лучшие в жизни капитанские годы. Не скажу, чтобы театр был тогда моим домом, но что я там регулярно подвизался, как говорится, исторический факт. Работая на общественных началах во Всероссийском театральном обществе, я получил от руководства ВТО задание: организовать при Театре на Таганке бригаду для Секции зрителей. Это был единственный творческий коллектив, такой бригады не имевший. Любимов моё появление в его кабинете встретил в штыки: «Мне звонила Маша Воловикова. Я вам повторю то, что ей сказал. Мне не нужны никакие зрительские секции. И вообще царёвская богадельня меня никаким боком не интересует. (М.И.Царёв на всякий случай был народным артистом СССР, Героем Социалистического Труда, 28 лет директорствовал в Малом театре, 22 года возглавлял ВТО, являлся Президентом советского Национального центра Международного института театра). У вас там заседают одни попрошайки. А у меня и без вас их тысячи у дверей театра каждый вечер ошиваются. Так что извините, я вас больше не задерживаю, поскольку очень занят».

Демарш Любимова меня не расстроил: друзья предупреждали, что так будет. «Если штурм крепости Таганки не удался, – раскидывал я мозгами, – значит надо брать её осадой». И, опуская бесчисленные подробности ради экономии места, замечу: со временем мне удалось близко познакомиться со многими таганковцами. Среди них артисты – Николай Губенко, Валерий Золотухин, Леонид Филатов, Вениамин Смехов, Борис Хмельницкий, Анатолий Васильев, Иван Дыховичный, Иван Бортник, Наталья Сайко, Инна Ульянова, Нина Шацкая, Леонид Ярмольник, Виталий Шаповалов, директор Николай Дупак, его заместитель Анатолий Кислицкий, администраторы Валерий Янклович и Яков Безродный. Зинаида Анатольевна Славина до сих пор мне, как родная старшая сестра. А про Володю Высоцкого я написал книгу «Босая душа или Каким я знал Высоцкого». И лишь с Любимовым никаких контактов наладить так и не удалось. Был я кругом ему неинтересен и, как мне кажется, даже неприятен. Даже когда благодаря исключительно моим усилиям удалось сберечь около тысячи финских стульев для вновь строящегося театра, Юрий Петрович не пожелал со мной общаться. Правда, передавали, что одобрительно отозвался о моём «подвиге». Само собой, что и вся его скандальная деятельность по постепенному уничтожению Таганки происходила на моих глазах.

После ухода Дупака, Любимов попытался прихватить себе и директорские полномочия. Но начальство не разрешило подобное совместительство и назначило директором Илью Когана из ТЮЗа. Очередные гастроли в Париже оказались оглушительно провальными. Чтобы спасти своё «революционное» реноме, а именно на нём стояла вся популярность Любимова для западного зрителя, он заявил иностранным журналистам о том, что свободы в СССР нет, а министр культуры Демичев – «примитивный химик». Причём, выпад этот был ничем не мотивирован. Просто возник на пустом месте. Естественно, власть отреагировала на хамство соответственно. Встал вопрос о закрытии театра. Юрий Петрович написал Брежневу покаянное письмо: простите, мол, извините и ещё раз окажите мне высокое доверие. Генсек поговорил с Гришиным и тот распорядился: дать Любимову новую квартиру, оставить его худруком, но обязательно вернуть в театр Дупака. Однако, даже такие, сверх радикальные меры делу укрепления коллектива, налаживанию в нём нормального творческого климата помогли мало. На Таганке уже вовсю хозяйничала мадам Каталина Кунц – темпераментная и властная венгерка, бывшая переводчица с русского, на 30 лет моложе Любимова, ставшая женой последнего.

…Есть такое известное и славное выражение Cherchez la femme. Буквально оно означает «ищите женщину». В том смысле, что, когда мужчина ведёт себя необычно в нашем общепринятом понимании или мотивация его поступков для нас неясна, причиной может быть его попытка скрыть незаконное дело с женщиной, или произвести впечатление или снискать расположение женщины. То есть, по мнению просвещённых французов, произносящих эту фразу, причиной всякого события, любого бедствия или даже преступления всегда оказывается в оконцовке женщина. И это святая правда. В точном её соответствии мы можем определённо утверждать: у театра с Таганки есть две совершенно различные женские биографии. Первая связана с Людмилой Васильевной Целиковской, которая являла собой эталон ума, красоты, хорошего тона, благородного воспитания и взвешенного, поведения. И её влияние – бытовое, творческое, организационное – на мужа определялось именно перечисленными качествами. За них супругу худрука ценил и весь творческий коллектив. В это кому-то будет трудно поверить, но «Люсю-генерала» все поголовно артисты уважали, даже восхищались ею. Что очень важно – за глаза восхищались. Потому что знали точно, как много она делает для Юрия Петровича, а, значит, и для театра. Целиковская не часто посещала Таганку, но каждый её приход туда превращался в маленький праздник. Людмила Васильевна отличалась потрясающим человеческим и, разумеется, чисто женским обаянием. Ни разу мне не доводилось слышать о ней отрицательных отзывов, тем более скабрезностей, что для любой театральной труппы – вещь обычная. «Мыть косточки» и «полоскать бельишко» руководителей театра и их жён – первейшее развлечение всех актёров во всех театрах от Камчатки до Калининграда. Зато слышал я другое. Многие танаковцы удивлялись и недоумевали: как же так получается, что властный, хамоватый, во многом даже самодуристый, часто впадающий в истерику Любимов неузнаваемо превращался в присутствии Целиковской в этакого мурлыкающего Кота Матроскина. А ларчик, по моему глубокому убеждению, открывался просто. Юрий Петрович по складу характера, по самой ментальности представлял из себя типичного мужа генерала-подкаблучника. На службе такой может метать грома и молнии, налево и направо раздавать подчинённым взыскания, а, придя домой и, надев поношенный халат, боится слово поперёк жене молвить. Помимо всего прочего, именно как творческая личность Людмила Целиковская на голову и практически во всём превосходила супруга. Он это понимал, вне всяких сомнений, и потому сам бы никогда не бросил супругу – она его покинула.

В 1978 году Юрий Любимов официально женился (в Венгрии) на Каталине Кунц – венгерской журналистке и переводчице. 1946 года рождения. И в Театре на Таганке наступила другая женская эра – полная противоположность той, которая полтора десятка лет существовала при Целиковской. Каталину невзлюбили почти все и почти сразу. Прежде всего, потому, что она катастрофически проигрывала Людмиле Васильевне во всём, начиная со своей внешности и заканчивая постижением сложной философии социалистического советского драматического искусства. Она всегда оставалась чужой: для актёров, для технических сотрудников театра, для зрителей и, конечно же, для страны. Власть свою над мужем, а затем уже и в театре Кунц приобретала незаметно, исподволь, изобильно прибегая к лицемерию. Так на словах и на людях всегда твердила: «Женщина должна, прежде всего, уметь помогать мужчине и поддерживать его во всех начинаниях. Для этого нужно иметь определённые черты характера, в частности умение оставаться на «втором плане». На самом же деле уже после рождения ребёнка в 1979 году Каталина спокойно вила верёвки из мужа-подкаблучника, а в театре была даже не столбовой дворянкой, а вольной царицей. Как старшина в роте, она гоняла и увольняла актёров, презрительно называя их «быдлом». Ходила про фойе с платочком и протирал углы, стены, чтобы «Юра не употреблял пыль». (Утверждала, что квалифицированная переводчица). СССР при этом неизменно клеймила: «эта ё…аная страна». Немногим своим приспешникам при этом слезливо жаловалась: «Часто звонил телефон, я брала трубку и слышала оттуда отборные ругательства. Трубка шипела разными женскими голосами. Я не знала этих актрис, не видела этих женщин, я им ничего плохого не сделала. Но они, видимо, ненавидели меня. Не так просто было для меня оборачивать всё это в шутку или вообще не обращать внимания. Особенно если звонок раздавался ночью, а Юрий Петрович ещё не пришёл, в детской спал маленький сын, а за окном беспросветный дождь или беспросветный снег… Унылое время года. Серые улицы, серые дома, люди в серых одеждах, с безрадостными лицами». Ну, ясное дело – «эта ё…анная страна» и эти женщины – сплошь стервы, что ещё может быть в этом жалком СССР.

Наверное, благодаря подобным сетованиям «холодной, высокомерной, умной и властной, всегда закрытой непроницаемой броней», какой видели «неукротимую Катерину» некоторые подобострастные околотеатральные люди, пошла молва о том, что якобы дамы Таганки возненавидели венгерку, которая увели из-под их носа такого завидного жениха как Любимов. Знаете, уважаемый читатель, очень всё это до чрезвычайности сомнительно. Вот как ни силюсь, не могу себе даже представить, чтобы Алла Демидова, Зинаида Славина, Инна Ульянова, Нина Шацкая, Мария Полицеймако, Татьяна Сидоренко – тогдашние первые красавицы Таганки могли хотя бы в мыслях «претендовать» на престарелого Любимова, тем более на своей шкуре испытавшие его непростой характер. Возможно, Кунц в промозглые вечера беспокоили какие-то другие женщины «с пониженной социальной ответственностью». Не знаю, не берусь судить. Тем более, что ни утверждать, ни опровергнуть сии фантазии невозможно.

Буйная, зачастую выспренно-слащавая фантазия – первый признак неискренности, корыстолюбия, расчётливости и лицемерия есть определяющая черта характера «неукротимой» по мнению мужа Каталины-Кати. Судите сами, дорогой читатель: «Я могу показаться бесстрастной. Даже высокомерной. Это броня от внешнего мира. Щит. Весь мой детский и юношеский опыт, прочитанные книги, да и потом взрослая жизнь, лишь подтверждали, что нужно быть защищённой от мира. Он не слишком добр. Но с Юрием Петровичем всё пошло по-другому. Может быть, он и в самом деле увидел за маской меня саму. Но я думаю, что здесь сыграл роль другой фактор. Фактор, который определил всю мою жизнь, прожитую здесь, в России, с русским человеком. Это моя безумная любовь к нему. Вот что диктовало мне и особое поведение, и то, что были сброшены маски, и то, что я никогда не думала собирать манатки и бежать из России. Москва же с первого моего приезда туда в 60-х всегда оставалась для меня холодным и каменным городом. Я любила солнце и тепло, в Венгрии и того и другого было много, в Москве – мало. Здесь я столкнулась со множеством неприятных и непривычных для меня вещей. Например, первый раз увидела, что на земле лежит пьяный человек и никто его не поднимает. Именно здесь я чаще всего слышала слово «нельзя». Я сильно страдала от холода, от того, что он всё никак не кончается. Были очереди в магазинах. Не было фруктов.

В театре, я уже говорила, как невзлюбили меня, так и продолжали не любить. Я даже не пыталась понять почему. Меня это просто не интересовало. Природа человека, к сожалению, такова, что в ней есть и зависть, и подлость, и глупость. Но я рассудила, что, если муж начнёт защищать меня от всего этого, тогда ему некогда будет заниматься своей работой. Для этого не останется ни сил, ни времени. Напротив, я старалась, чтобы его ничто не отвлекало от репетиций, не мешало осуществлять свои идеи. Я не лезла в его дела, как считают многие. К Юрию Петровичу бесконечно обращались сотни людей за помощью – устроить сына в институт, устроить в больницу, подписать какое-то письмо, защитить, выступить, решить. Он много помогал. Это требовало от него немало сил. Он и актёров, и своих сотрудников всё время устраивал в больницы, договаривался о медицинских консультациях и так далее. Но суть не в этом. Силы в основном вытягивала работа. Я видела, каким он возвращался домой после сложных репетиций или очередного скандала с бюрократами. Как нелегко ему даётся сохранять оптимизм, когда закрывают один за другим спектакли только потому, что они не понравились партийным начальникам. Как тяжело он переживал смерти друзей, тот же уход из жизни Владимира Высоцкого. Я старалась максимально снять с него нагрузку. Сделать так, чтобы хоть дома он мог расслабиться, проветрить голову, выспаться, почитать книгу, послушать музыку… Я старалась сама решать хозяйственные и иные вопросы, связанные со школой, другие мелкие и крупные задачи. Мы с Юрием Петровичем одинаково смотрели на многие вещи. Я не очень люблю получать подарки, не люблю драгоценности и вообще вещи. Он не особенно баловал меня подарками. Правда, однажды купил мне в Америке на день рождения автомобиль. Но это был единственный случай. Цветов дома у нас всегда было много. После каждого спектакля он их приносил охапками. Важнее цветов, машин и драгоценностей я считала простые человеческие отношения. Про измены и предательства я не думала, была уверена, что Юрий Петрович с его добротой никогда так не поступит со мной. Я боялась простых разногласий, ссор, обид. Именно они ведут к отстранённости, уходу в себя, одиночеству. И слава богу, нас это минуло! Нам всегда было интересно вдвоём. Единственное, из-за чего мы ссорились, если это можно назвать ссорами, – его отношения с актёрами в театре. Когда я видела, как ему откровенно хамят молодые и не очень молодые актёры. Я задала моему мужу вопрос: «Юрий, скажите, пожалуйста, почему вы позволяете так обращаться с вами?» Он взглянул на меня и грустно ответил: «Катя, пойми, если я обращал бы внимание на всё это, я не мог бы сделать ни одного спектакля».

Оставим в стороне джульетовскую лирику о «безумной любви», хотя девять из десяти человек, знавших Кунц, вряд ли усомнятся в её расчетливости относительно нестандартного замужества. Да и вообще любовь – вещь тёмная, рассудку не поддающаяся. А вот утверждение Кати – «Я никогда не думала собирать манатки и бежать из России», – заведомо циничная ложь. О чем красноречиво свидетельствуют следующие рассуждения о «холодном и каменном город», где нет солнца, тепла и фруктов, зато есть очереди, всюду валяются пьяные, а самое распространённое слово «нельзя». Ещё бы присовокупила сюда медведей, свободно разгуливающих по городским улицам, то была бы полная картинка «правдивой западной пропаганды» относительно «немытой России». Правда же заключается в том, что эти двое – «одна сатана» – с тех пор, как сошлись, так и неустанно трудились над тем, чтобы слинять «из этой проклятой страны». Слова эти Любимов неоднократно повторял в самых различных ситуациях. А вот свидетельство Валерия Золотухина, которого трудно заподозрить в нелюбви, тем более, ненависти к Любимову: «Вот о чём думаю я перед ответственейшим спектаклем, который принесёт очередную пачку долларов Любимову. «И потом поймите: НИ МОЯ ЖЕНА, ни Петя не хотят жить в Союзе». Это мы давно поняли! Почему вы и остались. Ларчик ваш мы открыли давно. Театр нужен вам как гастрольный по заграницам, чтобы с ним под нашу марку заключались там контракты. Не надо только думать, что вам удалось запудрить мозги всем. Какой омерзительный монолог был произнесён им на второй репетиции «В.Высоцкого»: «Ваша система, ваши вшивые деньги, ваше советское воспитание» и пр. Как было стыдно за него, как хотелось встать и уйти, как хотелось крикнуть: «Да замолчите же вы, остановитесь в своём хамстве и холуйстве. Да знаем мы не хуже вас про своё отечество». «Извини, но я его (сына Петю – М.З.) люблю больше, чем этот разваливающийся организм (театр или Россию он имел в виду?), да-да, он мне дороже. Ведь я девять месяцев работал как проклятый, на износ. Я поставил рекорд, который должен быть внесён в эту идиотскую книгу Гиннеса. За такую зарплату нигде не работают – мне персонально выделено 600 рублей, в перечёте – 60 долларов в месяц». (Позволю ремарку. В те времена все остальные режиссёры Советского Союза получали ровно в три раза меньше – М.З.).

Пропустим далее красочно-подробные рассуждения Кати относительно её повседневной заботы о муже. Равно как и такой пассаж: подарками особенно не баловал, но на день рождения подарил автомобиль. Право, пустячок какой-то. А вот на «доброте» режиссёра, и на утверждении «Он много помогал» есть смысл остановиться подробнее. Вот видит Бог, не ёрничаю, но мне бы на самом деле искренне хотелось бы прочитать или услышать от «актёров и сотрудников» хоть какие-нибудь подробности о том, как Юрий Петрович для них «всё время устраивал в больницы, договаривался о медицинских консультациях и так далее». С превеличайшим удовольствием я вставил бы те «многочисленные» случаи бытового любимовского альтруизма к актёрам и сотрудникам в эти заметки о нём, как о заботливом отце-руководителе. Боюсь, что подобных случаев днём с огнём не сыскать. Потому как правда заключается в том, что «шеф ЮП» никогда и никому ЛИЧНО ничего не делал, никому не звонил, ни с кем не договаривался, никому ничего не устраивал, никому не помогал. В крайнем случае, он мог распорядиться, чтобы те же Дупак или Кислицкий, Янклович, Глаголин, Безродный, другие помощники сделали то-то и то-то. Сдаётся мне, что Юрий Петрович и сей бренный мир покинул с твёрдым убеждением: квартиры, путёвки, машины и заграничные поездки выдавали генсеки, а после них – президенты СССР и России.

Весьма примечательная мысль Кунц о том, «Как тяжело он переживал смерти друзей, тот же уход из жизни Владимира Высоцкого». Насчёт друзей говорить не берусь. Очень даже возможно, что и переживал. Живой же человек и ничто человеческое ему чуждым не было. А вот уход Высоцкого для Любимова оказался ударом непоправимым точно. В уме и смётке Юрию Петровичу отказать грешно. И он наверняка, где-то очень в глубоких закоулках души понимал, что так часто произносимы хвалы в его адрес: «Мы говорим «Таганка» – подразумеваем Любимов. Мы говорим Любимов – подразумеваем «Таганка» – всего лишь неприкрытая лесть. А сермяжная истина заключалась в том, что настоящей «Таганка» была лишь тогда, когда на её подмостки выходил Высоцкий…

О чём мне бы хотелось сказать под занавес этих небесспорных заметок о действительно крупном, даже выдающемся советском и российском режиссёре Любимове, так это о том, что Юрий Петрович и до брака с венгеркой не всегда по совести ладил с людьми, особенно с подчинёнными. Не существовало в театре ни одного актёра, с кем бы ЮП не вздорил, зачастую и множество раз. А после венчания он ещё больше ожесточился. Молодожёны всё больше времени проводили за границей, благо Любимову приходили приглашения на оперные постановки. Он совсем забросил театр и больше двух лет (!) вообще в нём не появлялся. Труппа роптала, изнывая без работы. Дупак и Николай Губенко без устали призывал главного режиссёра вернуться к своим обязанностям, но тот оставался глух. Ибо Кэт нравилось заграничное житьё-бытьё.

Весной 1984 года Любимов предпринимает очередной, ничем не спровоцированный демарш в отношении своей страны. В интервью газете «Times» едко изничтожает культурную политику в СССР: «Мне 65 лет, и у меня просто нет времени дожидаться, пока эти чиновники начнут понимать культуру». И тогда появляется знаменитый Указ: «Учитывая, что ЛЮБИМОВ Ю. П. систематически занимается враждебной Союзу ССР деятельностью, наносит своим поведением ущерб престижу СССР, Президиум Верховного Совета СССР постановляет: лишить гражданства СССР Любимова Юрия Петровича». Режиссёр добился того, чего так страстно вожделел. Разъезжая по миру, размахивал, как флагом своим «изгнанием». О котором верно сказал всё тот же В.Золотухин: «Когда меня выгнали из СССР…» – вот это самая противная для меня фраза в любимовском построении оправдательного слова. Он пытается внушить, и многим он мозги запудрил, что его якобы выдворили, выслали из России. Как ему хочется, чтоб было, как у Солженицына! Зачем? Меня тошнит от его интервью».

Тошнило не только Валерия Сергеевича. Вот выдержки из письма актёров Таганки: «Уважаемый Юрий Петрович! Вы, как человек творческий, как режиссер, наделенный небывалым воображением, судя по всему, и впрямь отождествили нас с «подонками квартала» из Вашей легендарной брехтовской постановки. «Хамло, быдло, непотребство, подонки, негодяи, подверженные бешеным приступам идиоты», – вот неполный перечень тех званий, в которые в течение одной календарной декады Вы успели произвести Ваших учеников и многолетних соратников от мала до велика. В пылу обуявшего Вас гнева весьма сомнительно выразились и о покойниках. Стоит ли пятнать память Л. Филатова публичными домыслами об интимных подробностях его жизни? Да и В. Высоцкий, которому Вы некогда посвятили выдающийся спектакль, все-таки останется в людском сознании как поэт и артист, а не как Ваш личный домашний информатор. Ваш сын, получивший благодаря Вам прекрасное западное образование и возможность жить в любой стране мира, всегда может с полным правом и с гордостью сказать: «Мой отец – великий режиссер, составивший славу русской советской культуры, основатель всемирно прославленного театра». Почему же нашим детям и внукам Вы не уготовили ничего, кроме позорной участи стыдливо отводить глаза, когда им кто-нибудь бросит в лицо: «Вы из семьи тех негодяев, которые развалили прекрасный театр? Тех, кого можно оскорбить, опорочить, смешать с грязью, а они малодушно этого не заметят? Тех, кого можно выкинуть на улицу, как использованную тряпку? Тех, кому можно при всех плюнуть в лицо, а они утрутся и пойдут дальше «кривляться» и заниматься «профессией падших», как Вы изволили обобщить суть актерского ремесла?» Но Вы ошиблись, уважаемый Юрий Петрович, если подумали, что мы, как стадо баранов, жертвенно склонив головы, потащимся на заклание и потянем за собой свои семьи».

В мае 1988 года Любимова встречали в Москве, как победителя. Ему вернули гражданство, его имя появилось на афишах Таганки. Пошли запрещённые ранее спектакли «Борис Годунов», «Владимир Высоцкий», «Живой». Но как раз тогда вспыхнул конфликт, и последовал раскол. Отделилась часть труппы под руководством Николая Губенко. Любимов вместе с оставшимися актёрами создал новую команду Театра на Таганке. О их дальнейшей участи читай письмо выше.

…За 97 лет жизни и почти 60 лет режиссёрской деятельности Любимов сделал несметное число постановок. Так что действительно зря им не заинтересовалась «идиотская» по его мнению «Книга рекордов Гиннеса». И поэтому на его похоронах было очень много народу (более трёх тысяч человек) и очень мало «кирпичей-таганковцев», тех, с которыми Юрий Петрович когда-то начинал. Но всё-таки были: А.Васильев, А.Демидова, М.Полицеймако, Л.Ярмольник, В.Смехов и А.Калягин. Русский актёр, как и русский народ – люди отходчивые и добрые. Но вот хоронили Любимова, безусловно, выдающегося российского режиссёра-постановщика, из… театра имени Вахтангова. Он сам так распорядился. То есть, как бы сам вычеркнул из своей жизни «свою «Таганку».