«Мы раньше играли в Чапаевых, Мересьевых, Робин Гудов. Дети должны расти на добре, а нынче они во что играют? Каждая передача на телевидении напичкана кровью, смертью, дьявольщиной в чистом виде. Поколение воспитывается на войне, ненависти и злобе». Борис Хмельницкий.
«Я не хочу обижать жителей столичных городов, но, на мой взгляд, дальневосточники, сибиряки более цельные натуры с сильнейшей природной закалкой. В городах люди мельчают, цивилизация накладывает на них разлагающий отпечаток. С дедом мы ходили и на медведя, и на кабана, и ловили руками рыбу. Красную икру солили бочками. До сих пор дух захватывает от огромных кедров, таежных птиц и зверей, от мощи Тихого океана. Стоит только выйти на его берег – забываешь все! Эта необъятная махина будоражит в тебе фантастические ощущения». Борис Хмельницкий.
«Для меня Борис Хмельницкий стал одной из самых значимых фигур-шестидесятников, которые прокладывали путь к свободе, ибо он и театр на Таганке как раз и стали выразителями лучших идей того времени». Марк Розовский.
«Это был уникальный человек, удивительно добрый и открытый. Он бесконечно любил людей, и его любили все. Он всегда находился в центре всех актерских компаний. С его уходом от нас ушла душа». Алла Демидова.
В Театре на Таганке всегда служили артисты, как бы помягче, поделикатнее выразиться, несколько отличительнее, экстравагантнее, что ли, своих коллег из других творческих коллективов столицы. К примеру, можно ли себе представить, чтобы, предположим, в МХАТ или в Малый каждый день, в любую погоду приходил на работу человек с густой, слегка поседевшей окладистой бородой и… босой? А на Таганке такой индивид был – жаль я запамятовал его фамилию. В самые лютые холода мужик тот ходил, шлепая босыми пятками по закованному во льды асфальту, а потом, к злости уборщиц, следил по закулисным лабиринтам.
Борис Алексеевич Хмельницкий тоже носил бороду иссиня-чёрного цвета. В этом определенно просматривался своего рода задиристый эпатаж, поскольку в советские времена артисты, как и военные, дипломаты, работники правовых структур и прочий государев люд не имели права просто носить бороды, за исключением особых случаев. Таким особым случаем, скажем, для служивых людей полагалось физическое увечье, для работников искусства – необходимость играть какой-нибудь острохарактерный или исторический персонаж. Все прочие бородачи считались жуткими нарушителями устоявшейся общественной нравственности. Советская система почему-то злостно не любила бородачей. При этом не давала себе труда даже вспоминать о том, что основоположники научного коммунизма Карл Маркс, Фридрих Энгельс и их лучший ученик Владимир Ульянов-Ленин тоже носили бороды!
Да, так вот у Борьки была просто-таки роскошная борода. К зрелым его годам она, конечно, капитально поседела, но роскошности своей ничуть не потеряла. А ещё он временами заикался. В раннем детстве любимый, но слегка чудаковытый, дедушка по матери принёс в дом петуха. Усадил его на шкаф. Под утро птица, движимая генетическим инстинктом, решила прокукарекать, но в темноте оскользнулась и упала на спящего мальчика. Тот жуткий испуг и стал причиной заикания, к чему мы ещё вернёмся. Пока что лишь заметим, что с подобным недостатком нельзя было даже мечтать об актёрской стезе. Однако Борис с юных лет бредил сценой и добился своего, о чём тоже будет сказано. Как и о том, что со временем Хмельницкий почти избавился от заикания. Лишь в редких случаях, и то вне сцены, съёмочной площадки мог раз-другой запнуться.
Ко мне Борька всегда относился более, чем прохладно. Да почти никак не относился. Хотя контактировали мы с ним достаточно часто. Борька всегда числился в активе театрального коллектива – либо в профсоюзной, либо в партийной организациях. Достаточно близко мы с ним сошлись лишь в начале девяностых, когда я стал постоянным бильярдным партнером телевизионного шоумена Якубовича. Вот Лёня и познакомил меня с известным всей Москве бильярдистом… Борисом Хмельницким. Может показаться странным, что раньше я подобной информацией об артисте не располагал. А всё объясняется просто. Хмельницкий «обувал лохов» на бильярде исключительно в Доме кинематографистов. На других столичных площадках – в ЦДРИ, в Доме литераторов, в Парке культуры – «не работал» принципиально. А в «пристанище киношников» я получил доступ лишь с тех пор, когда там заместителем директора стал мой сослуживец по Баку Виталий Пименов. Кстати, они с Хмельницким дружили семьями.
…Помню, как мы впервые сразились на зелёном сукне. От понятного волнения я быстро «слил» Борьке партию, и он с кисленькой такой миной заметил: «А Пименов говорил мне, что ты боец стоящий» – «Это потому, что я «прицел не поправил». Бэмби – театральная кликуха Хмельницкого – врубился мгновенно. Мы поднялись в ресторан, выпили, закусили и вновь вернулись к столу с зелёным сукном. Как и следовало ожидать, врождённый тремор моих рук исчез, и я очень прилично «вставил» Борьке, на языке бильярдистов «по самые помидорки». Он несказанно оживился: такой партнёр неожиданно свалился! Начал складывать шары «на интерес», и тут ему случился облом. Дело в том, что я с юности не играю на деньги. «Но почему?», – белугой завопил Боря. Пришлось рассказать…
После техникума я работал мастером лесокультур на станции Мехнат Узбекской ССР. Там впервые и взял в руки кий. Моим учителем стал бригадир Юрий Шулепов. У того хлопца явно имелся и врожденный педагогический дар такой мощности, который наблюдался разве что лишь у восточных гуру, сенсеев, Песталоцци, Ушинского и Макаренко. Обладатель семилетнего кишлачного образования, Юрка помнится, меня наставлял:
– Кий должен быть продолжением твоей руки. А геометрию стола и законы вращения шара надо знать лучше таблицы умножения, чтобы о них никогда не думать, действовать автоматом. Если бьёшь и хотя бы на йоту сомневаешься, что забьёшь – не забьёшь точно. Вера в победу, брат, всегда сильнее мастерства. Если оно у тебя, конечно, имеется.
Месяцев четыре или пять я тренировался в ленинской комнате сутками напролет. Потом, с благословения Шулепова, которого начал регулярно обыгрывать, поехал в райцентр Сыр-Дарью и довольно успешно стал сражаться с местными аборигенами на деньги. Они жутко возмущались невесть откуда появившимся мастером-раздевальщиком и, в конце концов, проучили меня на всю оставшуюся жизнь, за что я им бесконечно благодарен.
Однажды я, как всегда, пришёл в местную бильярдную к самому её открытию, чтобы размяться до прибытия основных соперников. Они почему-то запаздывали, зато появился какой-то безрукий старичок. И нахально так предложил мне погонять шары. Столь же нахально я его отбрил. Дескать, без «интереса» не играю, тем более – с безрукими. Дедок не обиделся на меня дурака, а вкрадчиво убедил сразиться «по пятерочке». И я согласился…
Такое бывает только в цирке. Одной правой рукой, без упора и без прицела мой случайный напарник закатывал теоретически не бьющиеся шары. У меня создавалось такое впечатление, что он их и не забивал вовсе, а передвигал по столу с помощью телекинеза. Короче, за полтора часа дедок «раздел» меня на всю мою наличность и на часы в придачу. Ссудив «пятериком» на обратную поездку в Мехнат, незлобно заметил:
– Никогда, сынок, не играй на деньги, иначе это тебя погубит. Ты норовишь отыгрываться, а такое – смерть для любого игрока.
– Вот с тех пор, Боренька, я никогда не играл на деньги. Даже со своим многолетним звёздным партнером Леонидом Якубовичем. А уж как он меня периодически к этому понуждает – словами то тебе не передать. Но я остаюсь кремнём.
Хмельницкий заметил, что всё это, мол, ерунда полная, но, как ни странно, больше ни разу не предлагал сражаться с ним «на интерес». Виделись мы часто. Не реже и застолье делили. Несколько раз Борис откликался и приходил на корпоративные праздники в тех организациях, где мне приходилось трудиться после увольнения в запас. Причём, что я особенно подчёркиваю, приходил безвозмездно. Единственное, что мог по-дружески попросить: еды и выпивки «сухим пайком». Общались мы всегда к обоюдному удовольствию. Конечно, он не помнил тех времён, когда я с ним решал в театре не одну общественную проблему. И мои таганковские триумфы не запечатлелись в его памяти, что тоже немудрено. По натуре своей Хмельницкий был все-таки гонористым малым, пофигистом приличным и советским бретёром в придачу. Но память по себе у тех людей, кто его знавал близко, оставил, в оконцовке, очень добрую и светлую.
… Он родился в городе Ворошилове (ныне Уссурийск). Отец служил офицером-кульпросветработником – командовал сначала солдатскими клубами, потом – домами офицеров в разных гарнизонах. Мама – Зинаида Ивановна – вынужденно занималась домашним хозяйством. У Бориса была сестра-погодок Луиза. В самом начале войны Хмельницкие отправили детей в таёжный посёлок, где жили отцовские родители дед Гриша и бабушка Ульяна. Так что первые жизненные впечатления Борьки связаны с бытом людей особых – чалдонов – сибирских переселенцев. Впоследствии он часто и с восхищением вспоминал о захватывающей жизни на природе, вдали от городов, где ощущалось хотя и отдаленное, но все же дыхание войны.
Отец воевал в Маньчжурии. Одно время был комендантом дворца последнего китайского императора Пуи. После войны майор Хмельницкий привез домой не шмотки и ковры, что делали все офицеры, а музыкальные инструменты. Он очень любил музыку, хотя сам не играл ни на чём, даже слуха не имел. Маму тоже музыка всегда приводила в восторг и трепет. Поэтому в доме всегда имелись рояль, гитара, аккордеон, баян, балалайки, домры. И детей всегда учили музыке. Когда семья переезжала в другой город, мама первым делом шла не на рынок, а искать детям учителя.
В 1945 году дети с родителями встретились и вместе продолжили скитальческую жизнь семьи военнослужащего. Но куда бы судьба Хмельницких не забрасывала, необходимый культурный минимум всегда им сопутствовал. Так что Борис и его сестра перепробовали занятия во всех кружках при домах офицеров: музыкальных, танцевальных, драматических. Последним Борис всегда отдавал предпочтение. Отец весьма скептически относился к увлечению сына, а мать не то, чтобы его одобряла, но как-то молчаливо сострадала. Меж тем, тоже понимала: блажь сына глупая. С его заиканием об артистической карьере следует забыть окончательно и бесповоротно. Хотя лечила сына неустанно и даже у известного профессора В.Деражне.
Когда отец служил в Киеве, судьба свела его с гремевшим на ту пору эстрадным артистом-менталистом (ясновидящим) Мессингом. Выступая с психологическими опытами в местном Доме офицеров, Вольф Григорьевич безнадёжно влюбился в Зинаиду Ивановну. Он не делал из своих чувств секрета перед её мужем и потому долгие годы благоволил им обоим и их детям. И вот он сумел вселить в юношу Бориса твёрдую уверенность в том, что если хочешь чего-то в жизни достичь – действуй всегда смело, решительно и успех придёт.
В 1961 году Борис Хмельницкий заканчивает Львовское музыкальное училище и получает специальность дирижера. Вдохновлённый молодой человек решает штурмовать ВГИК и, разумеется, безуспешно. Его отчисляют после первого же тура со слабо закамуфлированной формулировкой, которая легко прочитывалась: заикам тут не место. «Молодой человек, – сказал ему член приёмной комиссии, – заикающийся артист выглядит столь же нелепо, как хромой футболист». Бориса не убедила житейская мудрость театрального аксакала. Вместе с сестрой Луизой, твёрдо решившей помочь брату стать актёром, через справочное бюро они находят адрес Мессинга и заявляются к нему в гости. Вольф Григорьевич, не заглядывая в записные книжки, принялся обзванивать своих знакомцев из артистического мира. Итог тех тщаний ясновидящего – Хмельницкого зачисляют в Театральное училище имени Бориса Щукина на курс Бориса Захавы. Видать, Мессинг, которого всегда упрекали в корыстолюбивом и лживом разглагольствовании о своих необыкновенных способностях, применительно к Борису уж точно проявил завидное оракульство. Уже на третьем курсе Хмельницкого и Васильева приглашают выступать в Театре на Таганке. А после окончания училища обоих выпускников зачисляют в основной состав. Их дуэт (Хмельницкий – на аккордеоне, Васильев – на гитаре) украшал практически все первые спектакли «новой Таганки».
23 года кряду Борис Алексеевич будет работать в этом прославленном театре. Артиста не раз приглашали в другие столичные коллективы, но он оставался верен «Таганке». Там он сыграет в «Добром человеке из Сезуана» и в «Десяти днях, которые потрясли мир» по несколько ролей, Вершинина в «Трёх сёстрах», Маяковского в «Послушайте», Воланда в «Мастере и Маргарите», Разумихина в «Преступлении и наказании», Галилео в «Жизни Галилея», Крямина в «Пугачёве» и в ряде других спектаклях. Ещё активнее будет сниматься в кино. За 67 лет жизни сыграет в 68 фильмах – в год по картине, включая и младенческий возраст. Это много, с какой ни посмотри стороны. Хмельницкий действительно был замечательно востребован отечественным кинематографом. Среди наиболее примечательных его работ я бы отметил роли в таких лентах, как «Софья Перовская» – Николай Кибальчич; «Война и мир» – адъютант отца Пьера Безухова; «Вечер накануне Ивана Купала» – батрак Петро; «Красная палатка» – Вильери; «Князь Игорь» – князь Игорь Святославич; «Пой песню, поэт» – дядька Есенина; «Наперекор всему» – Никанор; «Стрелы Робин Гуда», «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго» – Робин Гуд; «Антарктическая повесть» – Дугин; «Дикая охота короля Стаха» – Ворона; «Человек меняет кожу» – Кристаллов; «Юность Петра», «В начале славных дел» – стрелец Кузьма Чёрмный; «Чёрный треугольник» – анархист Ритус; «Пароль – «Отель Регина» – Ларионов; «Чёрная стрела» – лорд Томас Грей; «Жизнь и бессмертие Сергея Лазо» – Попов; «В поисках капитана Гранта» – капитан Гарри Грант; «Этюды о Врубеле» – Семён Гайдук; «Караван смерти» – главарь; «Карьера Артуро Уи. Новая версия» – Xук; «На углу, у Патриарших-2» – Потоцкий; «Семейные тайны» – Ребров; «Сага древних булгар. Лествица Владимира Красное Солнышко» – Святослав Игоревич и шведский король Эрик; «Тюрьма особого назначения» – Коля Архангельский; «Одна любовь души моей» – Александр Поджио; «Тарас Бульба» – Бородатый (после смерти актёра его озвучил Н. Джигурда). Примечательно ведь то, что в доброй трети из перечисленных кинофильмов – это, как правило, главные или же очень заметные роли. Но, наверное, самое примечательное, даже не в их численности – в качестве. Редко кто из киноактёров, может повторить вослед Хмельницкому такое признание: «Я ни разу не «засветился» в плохом кино. Нет ни одного фильма с моим участием, где был бы сценарий никудышный, или сама идея в чём-то хромала. Я никогда не играл тупых, примитивных злодеев. Изо всех сил я их как бы романтизировал, всегда работая без акцента на насилие и подлость. Мои злодеи, преступники, убийцы, воры – это обычные, в принципе, люди, которых жизнь кинула в жестокие обстоятельства и в тех обстоятельствах они сломались. Я всегда был категорически против повального осуждения, против тотальной безысходности, против любой «чернухи». Потому как всегда понимал: в кино вообще всё не так, как в жизни. И очень часто то, чего в жизни обычно не бывает, в кино просто необходимо. Кино должно звать за собой добром, а не злом».
Хмельницкий и женщины – тема особая. И вовсе даже не в том смысле, который приходит на ум сразу при подобном словосочетании. Хотя, конечно, Борис и в исконном смысле пользовался необыкновенной популярностью у представительниц прекрасной половины человечества. Любил он многих, ещё больше его любили. Можно даже утверждать, что продолжительное время он представлял из себя самого крутого мачо на «Таганке». Всё в нём импонировало прекрасным дамам: весёлый нрав, неотразимый внешний вид, необыкновенное мужское обаяние – та самая маскулинность, по которой всегда сохнут все женщины.
Первой женой Бориса должна была стать Людмила Шляхтур. Читатель, наверняка, вспомнит её Верку-модистку, сыгранную в фильме «Место встречи изменить нельзя» и Наталью в сериале «Тени исчезают в полдень». Помолвку приурочили к двадцати пятилетию Бориса. На сие двойное торжество молодой жених пригласил весь личный состав «Таганки» во главе с Любимовым. Сначала гости тоскливо ходили в ожидании невесты вокруг накрытого стола. Потом присели за него и стали молча выпивать, закусывать. Борис сидел как на иголках. Но ничего предпринять не мог, тогда же мобильников не существовало. Через три с половиной часа, слегка уже навеселе, появляется невеста Люся Шляхтур. Повисает немая сцена, которую каким-то образом разрядил находчивый Любимов. Когда гости разошлись, Борис резко объяснился с Люсей. И больше они не встречались. Шляхтур в дальнейшем несколько раз выходила замуж, но все её браки оказывались скоротечными. Первым её супругом стал сын знаменитых Ивана Пырьева и Марины Ладыниной Андрей, вторым – режиссер Валерий Усков, третьим – какой-то ученый. И пошло, и поехало… В начале семидесятых она сменяет фамилию Шляхтур на Давыдову. Долго лечилась в психиатрической клинике. Вышла из неё и на следующий день покончила с собой.
Обжёгшись, что называется на молоке, Хмельницкий долгие годы (больше десяти лет) дул на воду. И женился в 36 лет, когда многие его сверстники из театрального мира успели уже по нескольку раз развестись. Зато и супругу он избрал себе по всем статьям уникальную. Ею стала старшая дочь известного певца Александра Вертинского – Марианна. Была она в те поры очень яркой, образованной, талантливой и необыкновенно женственной. В ней во всём чувствовалась та самая порода, которой нельзя научиться или в себе её воспитать. Или она есть, или её нет.
Они учились на одном курсе. И курс тот был особенным именно своим женским составом. Педагог Анатолий Иванович Борисов умел разыскивать и селекционировать девушек-самородков, истинных бриллиантов. Помимо Марианны, которая ещё на третьем курсе снялась в потрясающем фильме «Застава Ильича», там училась Инна Гулая. Актриса необыкновенного таланта. Сражала всех своей обнажённой откровенностью, искренностью. Чистота её и высокая нравственность всегда отсвечивала трагическим оттенком. И почти все фильмы у неё – с тем же трагическим оттенком. Да и жизнь в итоге увенчалась трагедийным финалом. Муж талантливый сценарист Геннадий Шпаликов повесился. Сама она тоже ушла из жизни добровольно.
Не менее трагично сложилась судьба однокурсницы Хмельницкой Валентины Малявиной. Та даже в заключении побывала. А ещё вместе с ним учились Наталья Селезнева, Эра Зиганыпина, Земфира Цахилова, Алла Музыка, Люба Корнева, Татьяна Грибкова, Флора Нерцессова, Галя Яцкина. Это я к тому, что у Бориса имелся широчайший выбор, головокружительный «дамский ассортимент», однако он втайне «сох» по Марианне. Без малейшей взаимности. Вокруг неё тогда толпами бродили весьма престижные поклонник и воздыхатели. Она их и предпочитала. Забегая наперёд, замечу: ещё ни один пишущий не сумел установить точного числа воздыхателей Вертинской старшей, с которыми она хоть немного, но сожительствовала. Пожалуй, что и сама она затруднится с тем учётом. В училище Марианна вела себя чрезвычайно свободно и демократично. Часто приглашала всех сокурсников к себе домой в роскошную квартиру дома № 12 по улице Горького. Семья Вертинских славился своей хлебосольностью. Там Борис впервые познакомился со своей будущей тёщей – Лидией Владимировной. Избранница великого певца обладала поразительной красотой и весёлым нравом. И парень ей очень понравился.
Однажды рассказала собравшимся, как сама познакомилась с Александром Николаевичем. В Харбине случайно зашла в клуб, где выступал Вертинский. И было ей тогда семнадцать. Из детского ещё любопытства присела к игральному рулеточному столу. Не успела опомниться, как все деньги проиграла. Даже мебель домашнюю заложила. Элементарно попала в лапы опытному крупье, тот и раскрутили её по полной. И что делать? Как домой возвращаться? Села в уголочке и горько заплакала. А Вертинский в это время пел на эстрадном подмостке. Заметил рыдающую, подошёл к ней в перерыве и спрашивает: «Вы от чего плачете, деточка?» Узнав, в чём дело, заплатил долг.
Борис в свою очередь рассказал Лидии Владимировне о том, как изучил практически весь репертуар Вертинского по пластинкам. Их отец привёз из Маньчжурии. Супруга певца тонким женским чутьём уловила, что парень «не ровно дышит» к её дочери, поэтому всегда просила: «Боренька, миленький мой, соблаговолите сопроводить Марианну домой на обратном пути». И Хмельницкий долгие годы исполнял те обязанности сопровождающего. Да попросту опекал рисковую девушку, регулярно отчитываясь перед её матерью. Марианна, в свою очередь, относилась к Борису, как к очень близкому, но всё же только другу. Делилась с ним всеми своими секретами. Более того, познакомила однажды со своим бывшим мужем архитектором Ильёй Былинкиным. Но – никаких любовных заморочек не допускала. Впервые они случились в 1976 году.
Хмельницкого долго не снимали в кино, а потом вдруг поступило сразу два предложения: в Ригу на фильм «Стрелы Робин Гуда» и в Одесскую студию на «Капитана Немо». Борис поехал в Одессу на пробы. Режиссер Василий Левин стал советоваться насчёт подбора актёров. Хмельницкий предложил однокурсниц Марианну Вертинскую, Зифу Цахилова и директора Таганки Николая Дупака. А сам уехал в Ригу. И там узнал, что вместо него будет играть Дворжецкий. Марианна при встрече принялась благодарить и одновременно сочувствовать Борису. Однако, он без тени огорчения заметил: «Да ладно, Маша, никаких проблем. Тем более, что Влад мой друг. А для тебя я всегда готов всё сделать». Вот тогда Вертинская впервые дала понять, что вовсе не прочь связать свою судьбу с таким замечательным человеком. И они направили свои стопы в загс. Свадьбу сыграли скромную – этакий междусобойчик для близких людей. Борис переехал на квартиру Марианны в доме по улице Чехова. Чуть позже ту квартиру удалось обменять на бОльшую. Театральная Москва, конечно, гудела: «Как, неужели этот вечный холостяк и гроза всех столичных актрис связал себя цепями Гименея? С кем же? Ах, с Вертинской… Ну тогда понятно».
Два актёра в одной квартире, да ещё и два популярных актёра – хуже чем два медведя в одной берлоге. Но на молодую супружескую пару эта аксиома не распространялась по одной простой причине, которая уже мельком мной обозначена в самом начале разговора на тему Хмельницкий и женщины. И тут вот, что хотелось бы заметить. Этот мужик мог любить женщин вовсе не так как мы все остальные. Он умел в них как бы растворяться. Его любовь никогда не была эгоистичной, частнособственнической. При лёгком и покладистом характере он вдобавок ещё и всегда испытывал удовольствие, когда оставалась довольной его подруга. И не только в телесных усладах. Приготовить еду, помыть посуду, даже кофе в постель жене подать – всё это Борька проделывал с вызовом, да простится мне сие утверждение, с киками-то щенячьим восторгом. А какие подарки Марианне подносил!
Через год после свадьбы Театр на Таганке поехал на гастроли в Париж. На банкете в советском посольстве Боря познакомился с экипажем нашего Ту-104. «Ребята, а отвезите, пожалуйста, на улицу Чехова моей Марианне вот этот букетик». И приносит внушительную охапку каких-то невиданных для Москвы заморских цветов, потратив на них половину командировочной валюты. Марианна полдня названивала знакомым и хвасталась «сумасшедшей выходкой моего Борьки». Вообще она испытывала несказанное удовольствие от всех мужних поступков. Особенно ей нравилось, как он умел привечать гостей. Всё делал сам: покупал продукты, готовил, сервировал, разносил гостям кушанье и выпивку, убирал за всеми. Каждый год они отдыхали в посёлке Солнечном, невдалеке от Алупки. И там Боря обеспечивал жене максимально комфортный отдых. «Марина всегда повторяла: «Он был у меня очень надёжным мужчиной. И тёплым. Он был всегда весёлым, одухотворённым и нежным. Мне было с ним всегда уютно, как никогда и ни с кем другим».
А потом у них родилась дочь. Вообще-то они оба ждали сына. Маша рожала в областном институте акушерства и гинекологии. А его директор Владимир Иванович Кулаков давно дружил с Борисом. И сообщил ему: сделали, мол, снимок – жди сына. Хмельницкий, коротая время, читал своего любимого Набокова. Вдруг звонит Володя: «Борька, поздравляю! У тебя родилась чудная дочурка!» – «То есть, как? Ты же говорил: мальчик будет!» – «Да мало ли чего я говорил. Ну и как ты её назовёшь?» Взгляд Хмельницкого скользнул по обложке книги «Дар» Набокова. Божий дар… «Дарьей будет», – выдохнул в трубку.
Спустя какое-то время они с Марианной уже разводились. Как и положено – через суд. Председательствующий дотошно расспрашивал: «Почему разводитесь? Кто виновник расставания? Может быть, кто-то из вас застукал другого в измене? С кем дочь останется?» И всё в таком роде. Отвечали оба, скрепя сердце. А у самих уже всё было договорено. Дарья остается с Борей. Вертинская с лёгкостью на то согласилась. Во-первых, она уже имела дочь Александру от брака с Былинкиным. Во-вторых, была уверена, что новорождённой лучше остаться с мужем и его родителями. Там девочку окружат заботой и вниманием, которого она лично дать малышке не сможет. В-третьих… А как вам, читатель, нравится «во-вторых»? Давайте будем откровенны. Чувство материнства – никогда не являлось для Вертинской определяющим. Она сама спустя годы в том с горечью признавалась. А мудрый и терпеливый Хмельницкий знал о том доподлинно. Поэтому и взвалил на себя многотрудные обязанности матери и отца в одном, что называется, флаконе. С радостью стирал пелёнки и распашонки, кормил дочь из соски, гулял с ней и баюкал её, как заправская мамаша. Говорил всем: «Воспитание Дарьи – моё самое большое везение по жизни и счастье». А дочь в свою очередь впоследствии признавалась: «Я провела с отцом 30 лет в абсолютном счастье».
После развода, на удивление всем окружающим, Борис и Марианна оставались близкими друзьями. Говорю же: он обладал каким-то особым подходом к женщинам. Ну кто бы ещё на его месте так рьяно, так по-рыцарски самоотверженно отстаивал покинувшую его супругу. Ведь люди не дураки – сразу дали верную оценку эгоистическому поступку Вертинской. Да что там рассусоливать: нормальная, вменяемая мать никогда не бросит грудничкового ребёнка. Однако Хмельницкий, аки лев защищал бывшую половину: «Она ни в чём не виновата. Во всё виновен я. Это я уговорил её оставить мне Машу». И лишь немногие знали правду: Вертинская почти с радостью отказалась от дочери.
Спустя несколько лет Хмельницкий вторично попробовал создать семью. Его избранницей стала профессиональный психокорректор и психоаналитик, а также радиоведущая «Радио Россия» Ирина Гончарова. Тот брак, увы, оказался крайне скоротечным, несмотря на рождение сына Алексея. Зная характер Бориса, могу смело утверждать, что он и с сыном бы поладил точно так же, как с дочерь. Однако, выйдя вторично замуж, Ирина поменяла сыну отчество, что явилось для актёра тяжелейшим, непоправимым ударом. Правда, за несколько месяцев до смерти, Хмельницкому всё же удалось душевно пообщаться с сыном Алексеем, ставшем к тому времени уже бизнесменом.
Заботливо и нежно растя дочь, Хмельницкий не прекращал заниматься творчеством. Его колоритную типажность заметили даже голливудские продюсеры. В начале 80-х сам Кирк Дуглас, так потрясающе сыгравший Спартака, пригласил Бориса в свою картину «Скалолаз». За одну из ролей в том фильме американский артист-долгожитель (ему сейчас 103 года!) пообещал Хмельницкому гонорар в миллион долларов США. Актеру так хотелось испытать себя в Голливуде, что даже согласился «всю зелень» отдать Госкино. Однако чиновники, поразмыслив, запретили Борису поездку в США. Как говорится, пришла беда – открывай ворота. Спустя какое-то время после «облома с Голливудом», Хмельницкий вынуждено расстался и с родной «Таганкой». Вот как об этом вспоминает его сестра Луиза: «Театр на Таганке Боря покинул в год рождения сына – в восемьдесят втором. Решение было осознанным и окончательным. Роль Воланда в легендарном спектакле «Мастер и Маргарита» Хмельницкий играл в очередь со Смеховым. В тот вечер на сцену должен был выйти Веня. И вдруг Любимов отдает распоряжение:
– Будет играть Бемби. Придут очень важные люди. Боря, переодевайся!
– Юрий Петрович, но так же нельзя, – возразил брат. – Это нехорошо по отношению к Вене.
– Значит, ты не будешь играть?
– Сегодня – нет.
– Ну, ладно, – не предвещавшим ничего хорошего тоном завершил разговор худрук.
Спектакль играл Смехов, а вскоре Любимов Борю с роли Воланда вообще снял. Безо всяких объяснений. За три дня брат стал совершенно седым. Какое-то время он ещё оставался в театре, а потом написал заявление об уходе. И Юрий Петрович, прежде так ценивший и любивший Хмельницкого, легко это заявление подмахнул.
Помню, мы с братом, Филатовым и Смеховым поехали в Омск с концертом. Сидим все за ужином, разговариваем, и я решаю узнать у Вени, что же произошло за кулисами, когда Боря отказался выходить на сцену. Сам-то Бобик никогда бы об этом не спросил. Смехов начинает излагать – спокойным, элегическим тоном:
– Петрович подошел к нам и, пожав плечами, сказал: «Значит, Бемби всё равно. А такие роли артист должен зубами выгрызать, по трупам идти!»
Борис вскакивает из-за стола и набрасывается на Смехова как разъяренный тигр:
– Это неправда! Любимов не мог так сказать!
Мне и Лене едва удалось их разнять. Проходит год, и Театр на Таганке приглашают на гастроли в Белград. С одним условием: Воланда должен играть Хмельницкий, которого в Югославии очень любят. Когда позвонили из театра, брат согласился. Предать зрителя ради своих амбиций – нет, это не про Борю. Спектакли имели огромный успех, белградская пресса восторженно писала о его Воланде, поклонники заваливали его цветами. В Москву труппа возвращалась поездом. Любимов позвал Борю к себе в купе:
– Бемби, зайди, поговорим.
Выпили по рюмке коньяку.
– Значит, так: приедем домой, будешь играть Воланда, – заявил Юрий Петрович.
– Никогда! – ответил Боря и спросил:– То, что я услышал от Смехова, – правда? Вы действительно сказали, что ради таких ролей, как Воланд, актёр должен идти по трупам?
Любимов подтвердил.
Мне брат потом сказал: «Я не имею права ни обижаться, ни осуждать Юрия Петровича. У него такая позиция. Но нет таких ролей, которые я стал бы выгрызать зубами. И по трупам тоже никогда ходить не буду. Выполни я тогда распоряжение Любимова – унизил бы Веню: смотри, какой я гениальный, а ты – ничто. Что бы ни случилось, на родителей и учителей не обижаются!» Любимова брат считал своим главным учителем в профессии и уважал до конца дней. А Смехов, мне кажется, поступок Бори даже не оценил.
В конце девяностых, в канун тридцати пятилетия «Таганки», Борис, уже давно покинувший театр, обратился с просьбой к управляющему делами Президента РФ Павлу Бородину: «А что если власти в связи с таким праздником подарят ведущим актерам «Таганки» машины? Не обеднеет наше государство?». Павел Павлович, относившийся к Хмельницкому с любовью, рассмеялся: «Думаю, нет». И тридцать актеров получили автомобили, но ни один не сказал Борису спасибо. Когда я попыталась с братом это обсудить, он запротестовал:
– Лузочка, я же не для благодарностей это делал! Потом с грусть добавил: «Но и не для того, чтобы в спину бросали камни…».
В 2001 году Борю представили к званию «Заслуженный артист Российской Федерации». Рассказывали, что когда указ лег на стол президента, Владимир Путин очень удивился: «Как, Борис Хмельницкий до сих пор не имеет звания?» – и велел внести его в список «народных». За спиной брата стали шептаться: «Ну конечно, с его-то связями!» – будто любимый всей страной актёр этого не заслужил.
Помню еще один эпизод, который меня потряс. Боря три месяца готовил гастрольный концерт памяти Высоцкого в Минске. Всё было на Хмельницком: составление программы, переговоры с артистами, аренда театра, поиски аппаратуры. Успех был огромный – зал аплодировал стоя. А за кулисами к Борису подошел родственник Высоцкого – самый что ни на есть близкий: «Борь, мне мало того, что ты уже заплатил». Брат отдал свои деньги – всё, что причитались ему как главному организатору, участнику и ведущему концерта. Когда родственник удалился, я только и смогла произнести: «Господи, как не стыдно!» – «Лузочка, не надо. Не стоит. Там, – он показал пальцем наверх, – разберутся. Если бы ты знала, какие удары я получаю чуть ли не каждый день. Дружбы в мире нет. Есть только любовь». Стало больно за брата до слез.
На съемках «Тараса Бульбы» он подвернул ногу. Уже знал, что у него рак, но скрывал. Никогда и никого не отягощал своими проблемами. Надо отдать Даше должное: она сделала все, чтобы спасти отца. Нашла телефон и договорилась о консультации с известным на весь мир урологом, доктором наук, профессором Дмитрием Пушкарем.
…На гражданской панихиде в Доме кино среди сотен пришедших проститься с Борисом Хмельницким я увидела группу бомжей. Они держались в стороне. Подошла: «Боря – мой брат. Спасибо, что пришли» – «А как же иначе? – сказал один. – Он же к нам как к людям относился. Идет гулять с собакой – в руках для нас пакет с едой. Остановится, поговорит. Лекарства приносил, одежду. Второго такого нет и не будет».