* * *

«Наблюдал я, как Леня медленно не то чтобы входил, „вползал“ на Таганку, очень осторожно, пробиваясь между тогдашними уже мастодонтами: Высоцким, Губенко, Демидовой. Нельзя сказать, что после какой-то роли, сыгранной Филатовым, все ахнули и он встал вровень с Высоцким. Не было такой роли. А была какая-то очень духовная роль в этой компании, которая, в общем-то, не была компанией добряков и не стала бы с любовью пододвигаться при любом натиске извне, а все-таки для Лени раздвинулась и нашла место. Я думаю, что дело тут не в какой-то актерской удаче, а в том, что Леня внес в этот необыкновенный, разнообразный, талантливый спектр личностей, из которых состояла Таганка, свою личностную окраску, такую своеобразную, которую не спутаешь ни с чем, как бы ерническая Таганка. Поскольку Таганка – детище 60-х годов, романтический статус ее создателей и почитателей очень ценился, некий такой романтический либерализм. И вдруг Леня позволяет себе выступать, в общем-то, пародистом романтических постулатов такой Таганки. В том, что его приняли в театре, сказалось здоровье труппы, которая ощутила как необходимость вот эту ерническую краску. Отношение к Таганке у Леонида бесконечно уважительное. Я бы сказал, что, может быть, самым главным романтиком из таганковцев оказался Леня. Когда настали дни перемены руководства театра и Анатолий Васильевич Эфрос пережил не лучший год с этим театром, как и театр с ним, то огромное количество любимовских романтиков проявили себя вполне разумными и прагматическими существами, которые попытались каким-то образом приспособиться к ситуации. Безумствовало очень мало народу. Самым главным романтичным безумцем был Леня, который на всех углах кричал о случившемся. Можно было подумать, что он внебрачный сын Любимова, а все остальные из детского дома». Сергей Соловьёв, кинорежиссёр.

* * *

Во всех справочниках и энциклопедиях о Леониде Алексеевиче Филатове говорится: советский и российский актёр, режиссёр, поэт, публицист, народный артист России. И это сущая правда. В перечисленных ипостасях он успел за недолгую жизнь (умер в 56 лет) сказать своё, неповторимое слово. Вот его главные спектакли в Театре на таганке: «Что делать?», «Мастер и Маргарита», «Вишнёвый сад», «Дом на набережной», «Пристегните ремни», «Пугачёв», «Антимиры», «Товарищ, верь», «Гамлет», «Павшие и живые», «Жизнь Галилея». В кино вообще сыграл 41 роль. (Для сравнения: у Аллы Демидовой их 45. Золотухин не в счёт. Он побил все рекорды среди таганковцев).

Вот достижения Филатова на литературном поприще. У него вышли книги «Про Федота-стрельца, удалого молодца», «Большая любовь Робина Гуда», «Любовь к трём апельсинам», «Лисистрата», «Театр Леонида Филатова», «Я – человек театральный», «Сукины дети». Он автор пьес «Пёстрые люди», «Часы с кукушкой», «Художник из Шервудского леса». Написал песни к спектаклям «Театр Клары Газуль», «Мартин Иден», «Когда-то в Калифорнии», «Геркулес и Авгиевы конюшни». Был соавтором спектакля «Под кожей статуи Свободы». Вместе Владимиром Качаном выпустил диск с песнями «Оранжевый кот».

А чего стоит десятилетие Филатова, отданное телевидению. Имею в виду его пронзительную личную телепрограмму «Чтобы помнили», посвящённую незаслуженно забытым, хотя и известным в прошлом артистам, покинувшим сей бренный мир. 113 передач сделал Леонид Алексеевич, а 114 и последняя была посвящена уже самому автору. Правда, что не забытому. Видит Бог, всякий раз, когда смотришь эти телепередачи, слёзы на глаза наворачиваются, хотя не причисляю себя к сентиментальным людям. Не случайно же за свой телецикл Филатов получил Государственную премию и специальную премию «ТЭФИ».

При всём притом, задумываюсь сейчас: что же составляло стержневую сущность Леонида Алексеевича, дорогого моему сердцу Лёни? В чём было его главное жизненное призвание? И не нахожу ответа на, казалось бы, простые вопросы. В том смысле, что на «Таганке» трудилось несколько таких довольно известных «многостаночников», как Филатов. Это, прежде всего, Владимир Высоцкий. Затем – Валерий Золотухин, Алла Демидова, Вениамин Смехов, Николай Губенко, Иван Дыховичный. Но кто же станет отрицать тот факт, что Высоцкий – прежде всего гениальный русский поэт, потом – актёр. Золотухин – актёр, затем – певец и литератор. Демидова – актриса, потом уже – философ-теоретик. Смехов – актёр, затем – режиссёр, популяризатор театра и литературы. Губенко – актёр, далее – политический деятель, режиссёр. Дыховичный – актёр, затем – режиссёр. То есть все они изначально были лицедеями. А всё остальное, что потом у них случалось в творческих биографиях, можно рассматривать лишь как увлечение разной степени серьёзности. Ну, как нечто, сродни хобби.

Пример с Филатовым – разительно противоположный. Стоило ему напечатать в «Юности» (1987 год) своего Федота-стрельца, как это поэтическое произведение народ вмиг разобрал на следующие звонкие искромётные цитаты: «Чтоб худого про царя / Не болтал народ зазря, / Действуй строго по закону, / То бишь действуй… втихаря». «Ну и ушлый вы народ – / Ажно оторопь берет! / Всяк другого мнит уродом, / Несмотря, что сам урод». «Утром мажу бутерброд – / Сразу мысль: а как народ? / И икра не лезет в горло, / И компот не льется в рот!». «Хороша ль, плоха ли весть, – / Докладай мне все как есть! / Лучше горькая, но правда, / Чем приятная, но лесть! / Только если энта весть / Снова будет – не Бог весть, / Ты за эдакую правду / Лет на десять можешь сесть!». «Сознаю свою вину. / Меру. Степень. Глубину. / И прошу меня направить / На текущую войну. / Нет войны – я все приму – / Ссылку. Каторгу. Тюрьму. / Но желательно – в июле, / И желательно – в Крыму». «Ты у нас такой дурак / По субботам али как?». «Коли шансы на нуле, / Ищут злата и в золе! / Девка тоже в смысле рожи / Далеко не крем-брюле!». «Что касается ума – / Он светлехонек весьма: / Слава Богу, отличаем / Незабудку от дерьма!». «Вот не стану есть икру, / Как обычно, по ведру, / И на почве истощенья / Захвораю и помру!». «Энто как же, вашу мать, / Извиняюсь, понимать?». «Чудес в мире – как мух в сортире, а нужного чуда – не видать покуда». «Целый день генерал ум в кулак собирал. / Все кумекал в поте лица – как избавиться от стрельца. / Да в башке мысли от напряга скисли».

Любой бы другой на его месте да после такого успеха, навсегда бы остался навсегда в литературе. Тем более, что ею Лёня занимался со школьной скамьи. Да и последующие работы доказали законность его литературных притязаний.

Или взялся он, скажем, как режиссёр, снимать картину «Сукины дети». Наверное, не всем моим читателям известно, что фильм этот был завершён за… 24 дня! Чтобы со множеством действующих лиц (более шести десятков), да при разнообразных декорациях уложиться в такие сроки. Во всяком случае автору подобные рекорды неизвестны в отечественном кинематографе. Зато сам Филатов загремел в больницу.

Ну про телецикл «Чтобы помнили» и говорить нечего. Многие из вас, дорогие читатели, верно, помнят, как Лёня, превозмогая адские боли, через силу произнося слова после тяжелейшего инсульта, всё же вытягивал каждую передачу на одних обнажённых нервах и невиданной силе воли. И так было в каждом деле, за которое брался Филатов. Оно, большое или малое, становилось для него всегда главным и решающим в жизни именно в тот момент, когда он им занимался. Словно последним…

«Увы, но свою жизнь я живу быстро. Для меня самое большее мучение, когда вижу, как впустую тратятся минуты. Сейчас, например, понимаю, что после «Сукиных детей» мне кровь из носу надо было отдохнуть и подлечиться, а не сразу браться за «Любовные похождения Толика Парамонова». Следовало бы хоть чуть-чуть отлежаться. Однако я полетел в Париж, где уже находилась съемочная группа. Меня покачивало, как на штормовой палубе. Чувствовал: координация движений нарушена. Французы за моей спиной спрашивали у актеров: «Этот ваш режиссёр? Он что, пьёт?» Друзья мне говорили: «Лёня, остановись, так работать нельзя». Но я, – такая дурная, брат, натура, – пропускал всё это мимо ушей. Чепуха, полагал. Сейчас понимаю, что судьба меня предупреждала: мужик, сделай паузу, переведи дух. Тем более, что и на самой картине как будто лежала печать проклятия. Из рук всё валилось, финансирования не хватало. Во время съёмок на русском кладбище ограбили съёмочную группу, разбив стекло в машине. А директор в парижском аэропорту забыл негативы с отснятым материалом. Но и это предупреждение судьбы я проигнорировал. В результате фильм остался незавершенным. Сегодня завершить его уже невозможно. А ещё я совершил огромную глупость, взяв себе главную роль. Играл бы другой актер, фильм ещё можно было доснять. Умирать буду – не прощу себе этой ошибки – собственной жадности».

…Родители Лёни – однофамильцы. Познакомились во время войны благодаря именно данному обстоятельству. Мама, Клавдия Николаевна, работала на заводе в Казани. Парторг однажды раздал девушкам списки холостых бойцов, которые желали заочно познакомиться с девушками. Так Филатовы и переписывались до конца войны. А после Победы сыграли свадьбу. Лёня родился в 1946-м. Когда ему исполнилось семь лет, родители разошлись. Мама с сыном уехали в Ашхабад к дальней родне. Оттуда, из пыльной Туркмении, Леонид прибыл в столицу СССР, чтобы поступить на режиссерский факультет ВГИКа. Сомнений в том, что поступит не испытывал ни малейших.

«Всё это было от моей провинциальной наглости, а не от уверенности в собственных силах, – вспоминал в наших беседах. – Я понял, как огромна Москва и как в ней много таких "гавриков", как я. Выяснилось, что во ВГИКе меня никто не ждёт. Ну что ж, пошёл и сдал экзамены на актерский факультет Щукинского училища».

В 1969 году 22-летнего выпускника «Щуки» приняли в Театр на Таганке. Это было лучшее за всю историю «Таганки» пополнение, ничуть не уступавшее первому любимовскому набору, получившему название «кирпичей». Смотрите, кто пришёл с Леонидом Филатовым: Виталий Шаповалов, Иван Дыховичный, Наталия Сайко, Борис Галкин, Александр Пороховщиков.

«Я, конечно, не был среди ребят заморышем. Потому что, откровенно тебе говорю, мечтал стать, как минимум союзной знаменитостью, а, если повезёт, то и мировой. А уж осчастливить собой всё человечество и навсегда остаться в памяти благодарных современников – это, как бы само собой подразумевалось. Не получилось, однако. Любимов круто и споро привёл меня, других ребят однокурсников в чувство. Но всё-таки тогда и потом я испытывал настоящее удовлетворение. Понимаешь, «Таганка» явилась для меня самым счастливым местом во всей нашей несчастной стране. Здесь я встречал и весьма близко узнавал людей, даже о мимолетном знакомстве с которыми можно было только мечтать из моего ашхабадского далёка. Юрий Любимов, Владимир Высоцкий, Юрий Трифонов, Белла Ахмадулина, Федор Абрамов, Сергей Параджанов, Альфред Шнитке, Булат Окуджава… "Таганка" – это университет жизни. Здесь вблизи я видел замечательные образцы человеческой отваги, хотя не менее близко сталкивался и с человеческой трусостью. Именно в этом доме я научился жалеть и прощать. Другое дело, что в пору юности я наивно думал, что и весь окружающий меня мир так же нормален и прекрасен, как "Таганка"».

…Десятилетие «второго творческого призыва» в Театре на Таганке с особым шумом не отмечалось, но кое-какие мероприятия всё же проводились. Помню это потому, что именно на конец семидесятых приходится моё тесное сближение с этим необычным творческим коллективом и его руководством. Здесь не время и не место лишний раз распространяться о собственных перед ними заслугах, однако факт тот, что однажды я сильно пригодился дирекции театра, а в другой раз серьёзно помог Владимиру Высоцкому при строительстве его дачи в Пахре. После чего стал как бы «своим человеком» среди таганковцев. О некоторых из них написал в военные газеты: (Высоцкий, Золотухин, Славина, Смехов, Васильев, Дупак, Любимов). Но с Филатовым никаких отношений не наладил. Сказать по правде, Лёня тогда ничем особенным в моём представлении и не выделялся. Даже о том, что он пишет стихи, эпиграммы, драматические вещи я и не знал вовсе. Лишь несколько лет спустя мы с Лёней не то чтобы подружился, но перешли на «ты» и до самой его смерти встречались, как говорится, к обоюдному удовольствию. И об этом есть смысл порассказать подробнее, поскольку «открыл» для меня Филатова как бы заново Калягин. Оба они окончили Щукинское училище. До 1967 года работали вместе на Таганке и были очень дружны. Однажды мы с Александром Александровичем «за рюмкой чая» заговорили о бурных событиях, которые в то время разворачивались вокруг Любимова в связи с его репетициями «Театрального романа» М.Булгакова. Мудрый Калягин уже тогда заметил: «Петрович этой постановкой готовит себе трамплин для прыжка на Запад». С капитанским задором и бахвальством я тоже не преминул похвастаться Калягину о своих «крепких связях» с Таганкой. «А ты Лёню Филатова знаешь?» – «Разумеется. Но он там – серая мышка» – «Пройдёт время и многие поймут: после того, как Высоцкого не стало, Филатов – самый способный, умный и талантливый человек на Таганке. Другой вопрос, что вождь ЮП (Любимов – М.З.), обжёгшись на молоке, сиречь на Высоцком, – всегда будет дуть на воду. Ему не нужны личности в театре. Он довольствуется «крепкими исполнителями». Поэтому никогда не даст развернуться во всю ширь и мощь на самом деле очень большому творцу, коим является Лёня Филатов». Это уже было более, чем серьёзно. Вскоре мы встретились втроём ещё в старом здании Дома актёров. Даже помню дату той встречи: 25 мая 1984 года. Отмечали день рождения Александра Калягина. Причём, нам не хватило, и встал вопрос, кому бежать. Калягин – Филатову: «У тебя какое звание?» – «Лейтенант запаса» – «И я – лейтенант запаса. Что же мы целого капитана будем за водкой посылать?» – «Мужики, да я для вас готов прямо сейчас самогонки наварить, а не то что в елисеевский сбегать». Александр Александрович не даст мне соврать, что именно так оно и было… Разумеется, с тех пор я уже вполне осмысленно и заинтересованно следил за творчеством Филатова и его поведением, которые при ближайшем ознакомлении предстали в высшей степени поучительными и в бытовом, и в нравственном отношении.

Прежде всего, Лёня был радикальным государственником. Никогда не держал фиги в кармане по отношению к властям. Наоборот, всегда повторял: «Всяка власть – от Бога». Ещё говорил: «Как же трудно сейчас Путину наводить порядок после ельцинского бардака». Немножко в державном патриотизме он мне Михаила Задорнова напоминал. Кстати, не многим моим читателям тоже, наверное, известно, что Филатов и Задорнов сдружились ещё в обоюдной молодости, когда каждый советский рубль был для них повесомее, чем для нас сейчас стодолларовая банкнота. Они на самом деле корешовали очень крепко. (Филатов был на два года старше Задорнова). Мой покойный тёзка всегда гордился своей дружбой с таганковцем. Восхищался его стержневой нравственной крепостью. «Снять с себя последнюю рубашку, чтобы отдать другу, для Лёни это никогда подвигом не являлось – нормой. Не помню, чтобы он восхищался чем-нибудь забугорным – от джинсов до «битлзов». Не заигрывал с диссидентствующими элементами, коих около Таганки всегда наблюдалось с избытком. Наоборот сочувственно говорил: «Человек без родины – всегда ущербный». Во многом он именно поэтому поначалу так рьяно стоял за Любимова. Ошибочно полагал, что тот по России скучает».

Далее, Лёня умел, как редко кто из таганковцев, дорожить честью актёрского братства. Был наделён опять-таки не очень распространённой среди своих коллег скромностью и вместе с тем потрясающей самоиронией без малейшего цинизма. Неудивительным поэтому оказалось и горячее сострадание Леонида Алексеевича к сложной и неоднозначной судьбе Ю.Любимова. Тогда, в середине восьмидесятых, всем нам казалось, что худрука «Таганки» притесняет и мытарит «подлая власть», лишившая его и театра, и гражданства. Именно поэтому творческий коллектив с редким единодушием не принял Анатолия Эфроса в качестве замены на капитанском мостике «Таганки» и, в конце концов, свёл его в могилу. Однако нервы не выдержали у троих актёров, которые устали скрывать собственную нелюбовь к Эфросу и заявили о своём уходе в другой коллектив – в «Современник». Теми актерами были: Леонид Филатов, Вениамин Смехов и Виталий Шаповалов. Троица относилась к тому самому костяку «Таганки», которая продолжала бузу вокруг имени Любимова, искренне полагая, что тем самым они делают святое дело – борются с чиновничьей братией за своего Учителя. Они продолжали находиться в неведении относительно того, что Учитель давно от них отрекся и особым желанием вернуться на родину не горит. Впрочем, даже если бы они и знали всю подноготную Любимова, это, мало что бы изменило в их поведении. Ведь они считали себя революционерами, борцами с системой. Остаться под началом Эфроса означало для них стать конформистами, предателями тех целей и идей, которые они столько лет проповедовали, будучи актёрами любимовской «Таганки». Впоследствии лишь один Леонид Алексеевич признал свою бесспорную вину за участие травле Эфроса и искренне сожалел об этом в течение всей своей жизни. За год до возвращения Любимова, Филатов сам вернулся на «Таганку». Казалось, что на круги своя. Тем более, что Юрий Петрович на бурных перестроечных волнах и с великой помпой прибыл «в свой дом». Однако, как выяснилось, он и его жена Каталин Кунц слишком уж буквально понимали это «свой»…

Пройдут годы и таганковцы разберутся, «кто есть ху». Они напишут главрежу резкое открытое письмо, отрывки которого уже есть в этой книге (очерк о Любимове). Филатов к горчайшей досаде своей «раскусил» Любимова ещё в начале 1992 года. О чём красноречиво свидетельствует стенограмма обсуждения ситуации в театре. Л.Филатов: «Нужно с этой легендой попрощаться. Существовал один Любимов, теперь он другой. Я в этом заморском господине фазанистом не узнаю того человека, который меня научил даже вот возможности сегодня говорить. Поэтому я прощаюсь. Я спокойно опускаю занавес над тем периодом, достаточно благородно, никого не пытаясь оскорбить. Что случилось – не знаю. Это на сегодняшний день предмет для изучения психиатров, а уже не предмет для исследования искусства или чего-нибудь ещё. Не знаю. Буду даже наоборот рад, потому что тогда будет ясно: ну заболел человек. Это печально, горько. Но это опять личное дело Юрия Петровича. Страшнее другое: никто не сумел добиться от него ответа на вопрос, что же будет с людьми. Он говорит: «Это не моё дело». Но это не ответ на вопрос. Если все остаются при своих зарплатах – тогда другое дело. Они хотя бы доживут до пенсии. Людям хочется немножко ещё пожить, немножко позаниматься искусством, немножко поиграть.

Я только одного не понимаю. Бесконечно понимая, что театр наш умер, Юрий Петрович именно в это время затевает реорганизацию. У Булгакова сказано: «Какие странные похороны». Это что такое: с одной стороны вроде бы смерть, а с другой – перспектива? Чего? Будут артисты играть лучше или он будет чаще бывать в стране. Или спектакли – гарантировано, что это будут шедевры, или их будет больше? Кто мешал ему до сих пор заниматься искусством? Как мешали эти люди, ведь он с ними так и не работал. Зачем теперь обозначать тех, «кого я люблю» – ну, ты и так их обозначил уже. Я думаю, что из этой шпаны никто не пришёл – я что-то не вижу любимовцев, вот что такое страх, вот какая омерзительная вещь.

Я вам скажу даже немножечко лирического от себя, буквально три-четыре слова. Я в этом театре, честно говоря, держусь из последних сил ввиду аморализма и энной части труппы, и её художественного руководителя. Я человек, который им воспитан, я не могу в этом месте находиться. Я считаю, что этот дом безнадёжен. Но если что-то получится, я буду рад. Я говорю от себя, потому что тут никого это не очень волнует, но я обязан сказать. Атмосфера в этом доме проклятая. Он проклят, проклят. Проклят. И сегодня такого обилия трусов, наверное, нет ни в одно другом театре страны. И то, что этот самое нравственное и до сих эти слова произносятся, а живут здесь гнилушки – уже и возраст такой – это вообще зрелище невозможное. Я не поимённо, ребята, поймите меня правильно, я никого не хочу обидеть. Я просто говорю о том, что ситуация, вы же сами видите, вы же сами, наверное, от этого кисните. Сегодня другие трусы, позавчера были другие. Ну это же так. Я же как бы не обвиняю и не сужу, я же и сам не могу понять: вот что на сегодняшний день делать? (Голоса: «Ну помогите нам! Скажите, что делать?») Я не Ленин, я не знаю. Сообразите сами. Вы же и сейчас хотите быть паразитами: «Помогите нам!» Вам собрали документы, вы соучредились, решайте сами».

Дальше вместе с Николаем Губенко, Натальей Сайко, Ниной Шацкой, Зинаидой Славиной и ещё 30 другими актёрами Филатов создаёт творческое объединение «Содружество актёров Таганки». К этому времени Леонид Алексеевич уже приобрёл всесоюзную славу актёрского лидера, устойчивый авторитет среди кинодеятелей, почётное звание, титул секретаря Союза кинематографистов, международные премии, фестивальные призы… И наряду с этим его постоянно преследовали: издерганность, многочисленные болячки, неспособность бросить курить в день по нескольку пачек сигарет. Столь серьёзные проблемы со здоровьем вынудили Филатова отойти от активной актёрской работы. Занимался он только литературой и телевидением. В предисловии к сборнику его стихов "Уважайте удачу" поэт и драматург Александр Володин напишет: «Перед нами большой, ни на кого не похожий Поэт. Читаешь его стихи… и кажется, что он уже всё сказал и о себе, и о нас, читателях… Но оказывается – нет: вот ещё о себе и ещё о нас. Это Поэт, которого знали тысячи и тысячи людей, любящих кино и театр. Артист Леонид Филатов. Какими разнородными талантами он одарен! Яркий кинорежиссер. Блистательный пародист. Сказочник. И всё, что он делает – и печальное и мудрое, – на радость нам. И всё же – он не разный в своих дарованиях. Он – единое явление. Его поэзия создает образы душевной жизни людей, не похожих друг на друга, даже противостоящих друг другу. Это свойство истинного искусства. "Мир – это театр", – по слухам, говорил Шекспир. Читая стихи Леонида Филатова, каждый может сказать: мир – это и поэзия».

Всеобщим любимцем советских людей Филатов стал в 1980 году после выхода в свет фильма «Экипаж». Ленту посмотрели свыше 70 миллионов зрителей. На артиста обрушилась просто-таки невероятная, смерчеподлобная слава. Осмыслил он её следующим образом: «Теперь мне приходится очень часто выступать перед разными аудиториями, хотя я и понимаю, что подобные выступления ущербны. Ясно, если артист едет на заработки и даёт несколько концертов в день, то срабатывает некий механизм самосохранения. Он старается больше рассказывать, чем показывать. Ну, а зрители, как правило, не в обиде, актёрские байки издавна пользовались успехом. Кроме того, будем откровенны, работает извечная жажда узнать что-нибудь пикантное из жизни артистической среды. Кто ты, женат или нет, кто твоя жена, бабник или нет? И такие вопросы бывают. Как будто если я действительно бабник, то тут же доложу им об этом. Бывают записки откровенно оскорбительного свойства, эдакое желание анонима самоутвердиться за счёт твоего унижения. В таких случаях я обычно приглашаю собеседника на сцену. Как правило, не выходят. Он может нападать на тебя только из стаи. Сразу оговорюсь, большинство из тех, кто приходит на встречу, вполне порядочные и искренне заинтересованные люди, но, как говорится, ложка дёгтя… Иной раз, читая записку, чувствуешь, как ты кому-то просто физически ненавистен. Тут и юмор вымученный, и озлобленность плохо скрытая. Странно, за собственные деньги сидеть в зале и ненавидеть меня. Зачем же мучиться? Встань и уйди. Просто видишь, как сидит этот жлоб в зале и пишет свои записки с жалкими потугами на остроумие, но с единственной мыслью: сейчас я посмотрю, как ты будешь вертеться. Я бы к этому относился спокойно, если бы не знал, что такого рода интерес чреват смертельным исходом. Тот, кто стрелял в Леннона, боготворил своего кумира, он орал ему из толпы, увешал комнату фотографиями Джона, а Леннон никак его не выделял. И в результате – выстрел. Сейчас очень много нереализованных, не умеющих самовыразиться людей, а отсюда желание заполнить своё существование чужой жизнью. И в случае неудачи – мгновенная озлобленность. Я, конечно, не Леннон, но механика ненависти ко мне та же. Вот типичный диалог: «Вы знаете, я очень хотел бы с Вами познакомиться». – «Извините, но я не хотел бы с Вами знакомиться». И сразу же без перехода: «Дерьмо, ты что о себе думаешь?»… Эту ненависть человек носил в себе давно как свидетельство собственного ничтожества. А тут ничтожество это лишний раз подтвердилось: знакомиться с ним не захотели. А чего стоят, эти постоянные предложения в ресторанах пересесть за их столик или навязчивые приглашения потанцевать? И как только ты объясняешь, что ты в кабаках не танцуешь и пришёл сюда поесть (а где ещё я могу поужинать на гастролях после вечернего спектакля), тут же возникает обида и озлобленность. Этот феномен толпы страшен. Слухи о смерти того или иного известного человека разлетаются с невероятной скоростью. Ещё до выхода газет с некрологом, все уже знают, все посвящены и причастны. Но, увы, причастность эта не задумавшегося и огорчившегося человека, а причастность обывателя, который, услышав информацию, хватается за телефонную трубку. Чтобы обзвонить знакомых. У нас даже уважение, любовь народная – и та какого-то особого свойства. Где-нибудь в провинции, в гостиничном ресторане подходит незнакомый человек: «А, это ты в таком-то фильме играл?» И попробуй ему в чём-нибудь откажи. Моё нежелание потанцевать с его девушкой тут же рождает взрыв дикой ненависти: «Ты что о себе воображаешь? Мы, работяги! А ты рылом торгуешь!» Вот вам любовь публики. А потом меня же упрекают за то, что я куда-то не поехал, потому что там якобы мало платят. Да деньги для меня всегда были на третьем, пятом плане».

…Кое-то полагает, что Филатов подорвал здоровье из-за «всяких излишеств» богемной театральной жизни. Это не так. Курить он, правда, курил безбожно, проклиная эту дурную привычку, а что касается спиртного, был с ним очень даже сдержан. Полагал, что табак способствует умственной деятельности, а вино её губит. На самом деле все болячки Лёни берут своё начало в его полуголодном детстве. Плюс, как уже говорилось, запойный стиль работы тоже не укреплял здоровья. После тяжёлого инсульта, Лёне удалили почку, а спустя какое-то время, и другую. Два с лишним года он пролежал на гемодиализе – аппарате «искусственная почка». В октябре 1997 года актёру сделали операцию по пересадке донорской почки. Практически с этого времени над Филатовым держал шефство Леонид Ярмольник.

«Мы давно с ним знакомы, я хорошо к нему относился, но друзьями мы никогда не были. В моём представлении он совсем не из тех людей, которые в тяжелый момент должны были оказываться рядом. Но мой тёзка неожиданно появился и больше не уходил. Дико занятой малый, бесконечно что-то крутит, вертит, всё время какие-то фильмы запускает, проекты на телевидении. Почему он мои беды на себя взвалил – ума не приложу. Ведь это же мука, не день, не два, и даже не месяцы, а годы ухаживать за мной, как за дитём малым. Он и деньгами помогал, и не деньгами. Нужна была новая аппаратура итальянская, какие-то трубки, шланги – он куда-то съездил, приобрел, лекарства тоже нашёл, с врачами контакт ежедневный… Вот я живу сейчас в Барвихе – благодаря Лёньке! Правительству и в голову не пришло такие подарки делать! Я знаю, что платит какая-то организация – Лёнька договорился. Ну, мне в подноготную неловко вникать. Вот они – жена, мама, Лёнька – и вытащили меня. Ну и врачи, конечно».

О второй жене Филатова Нине Шацкой тоже следует сказать особо. В Театре на Таганке она всегда слыла красавицей номер один. Именно что не примой, а красавицей. Это знали и понимали все, начиная с Любимова. Нине Сергеевне он доверил главную женскую роль, впервые в истории театра раздев её догола и усадив спиной к залу в знаменитом спектакле «Мастер и Маргарита». Об этом и Высоцкий всегда говорил в своих сольных выступлениях: «Почему люди так тянутся, рвутся в наш театр? Конечно, не из-за того, чтобы посмотреть голую спину Нины Шацкой. Спина, не спорю – красивая».

Шацкая, повторюсь, пользовалась бешеным успехом почти всех у мужчин Таганки, но официальный брак оформила лишь с Валерием Золотухиным. И родила ему сына Дениса. А что касается Филатова, – его она долгое время как бы в упор не замечала. Меж тем, Лёня признавался, что тайно влюбился в Нину, как только впервые её увидел. А на другой красавице Таганки – Лиде Савченко – женился в призрачной надежде, что забудет Шацкую. Не получилось.

«У нас довольно долгое время был тайный роман. Афишировать наши отношения было нельзя, тем более что наши мужья и жены несли моральный ущерб, все держалось в тайне, неприлично даже было вместе работать, чтобы не зародилась в их умах отгадка нашей загадки. Мы с ней долго противились себе… но в конечном итоге это оказалось сильнее нас, и мы стали жить вместе, чего нам это стоило – разговор отдельный. Нашим близким было несладко, когда всё выяснилось. Но так должно было случиться».

Нина Сергеевна вспоминает, что обратила внимание на Лёню случайно, хоть и не без некоторой мистики. Однажды гадала на старый Новый год, сжигая бумагу в тарелке. В образовавшемся пепле ей, якобы, привиделось человеческое лицо с рогами и козлиной бородой. А ещё – щенок и сцепленные руки. Подруга просветила: «Козёл – определённо Филатов, потому что он Козерог. И щенок – тоже он – родился в год Собаки. Ну, а сцепленные руки – это ваша будущая жизнь». Однако после гадания прошло более двух лет, а ничего не изменялось. Встретятся в театре: привет – привет. Как-то Филатов пригласил Нину в кафе и прочитал ей стихи, в которых признавался в любви. Прошёл ещё год. Всё решилось, когда Шацкая увидела плохой сон о Филатове. Сама не помнит, как примчалась в театр, хотя у неё был выходной. В дверях остановилась и подумала: «Ну и чего ты, дура, припёрлась?» И вдруг кто-то поцеловал меня в затылок. Обернулась – Леня! И наши руки сплелись… Вот так, как в плохом кино, начался наш роман. И больше мы не расставались».

Конечно же, Золотухин ревновал жену. Однажды признался, что Нина никогда его так не любила, как соперника. «Вот случись со мной несчастье и вряд ли бы она так самоотверженно за мной ухаживала, как за Лёней».

Шацкая с Филатовым прожили 21 год в потрясающей любви, в удивительном согласии. И Денис, к слову, относился к Лёне, как родному человеку. Нина, Лёна и Валера часто сиживали за одним столом. Говорили, даже спорили. А, расставаясь, всегда душевно расцеловывались. В последние время нечасто встречается такая семейная гармония, особенно среди артистических людей.

В октябре 2003 года Филатов простудился на телестудии. Началось двустороннее воспаление лёгких. Десять дней Лёня был подключён к аппарату искусственного дыхания и находился в состоянии «лекарственного и медикаментозного сна». Нина от него не отходила ни на минуту. Для лечения необходимо было принимать лекарства, повышающие иммунитет. Однако подобное невозможно для человека с донорской почкой. 26 октября сердце Леонида Филатова перестало биться.

Под занавес – несколько пародий Леонида Филатова, посвящённых той великой, неповторимой «Таганке», о которой и написана сия книга. И не то ценно, что они с неотразимым филатовским юмором, а то, что каждой строкой правдивы. Почти мистически правдивы…

Евгений Евтушенко

Мне говорил портовый грузчик Джо,/ Подпольный лидер левого движенья:/ «Я пльохо понимайт по-русски, Женья,/Но знаю, что Таганка – хорошо!»

Потягивая свой аперитив,/ Мне говорил знакомый мафиозо:/ «Таганка, Женья, это грандиозно!/ Мадонна, мне бы этот коллектив!..»

Душою ощущая ход времен,/ Забитая испанская крестьянка/ Сказала мне по-русски: «О, Таганка!/ Проклятый Франко, если бы не он…»

Звезда стриптиза, рыжая Эдит,/ Сказала, деловито сняв рейтузы:/ «Ты знаешь, Женя, наши профсоюзы/ Считают, что Таганка победит!..»

О том же, сохраняя должный пыл,/ Мне говорили косвенно и прямо – / Рабиндранат Тагор, и далай-лама,/ И шахиншах… фамилию забыл…

Поскольку это шло от естества/ И делалось отнюдь не для блезира – / Спасибо вам, простые люди мира,/ За ваши безыскусные слова!

Меня пытал главарь одной из хунт,/ Он бил меня под дых и улыбался:/ «Ну что, таганский выкормыш, попался?/ А ну положь блокнот и стань во фрунт!..»

Таганка, ты подумай, каково/ Мне в сорок лет играть со смертью в прятки!../ Но я смолчал. Я сдюжил. Все в порядке./ Они про вас не знают НИ-ЧЕ-ГО!

* * *

Роберт Рождественский

Может, это прозвучит резко,/ Может, это прозвучит дерзко./ Но в театры я хожу редко,/ А Таганку не люблю с детства.

Вспоминается такой казус,/ Вспоминается такой случай:/ Подхожу я как-то раз к кассе,/ Эдак скромно, как простой Слуцкий.

Говорю, преодолев робость, – / А народищу кругом – пропасть! – Мол, поскольку это я, Роберт,/ То нельзя ли получить пропуск?..

А кассир у них точь-в-точь робот,/ Смотрит так, что прямо дрожь сводит:/ «Ну и что с того, что ты – Роберт?/ Тут до черта вас таких ходит!»

Вот же, думаю себе, дурни! – / А в толпе уже глухой ропот! – / Да сейчас любой олень в тундре/ Объяснит вам, кто такой Роберт!

В мире нет еще такой стройки,/ В мире нет еще такой плавки,/ Чтоб я ей не посвятил строчки,/ Чтоб я ей не уделил главки!

Можно Лермонтова знать плохо,/ Можно Фета пролистать вкратце,/ Можно вовсе не читать Блока,/ Но… всему же есть предел, братцы!

…Но меня, чтоб я не стал драться,/ Проводили до дверей группой…/ Я Таганку не люблю, братцы./ Нехороший там народ, грубый.

* * *

Сергей Михалков

Один Фитиль, гуляя спозаранку,/ Увидел у метро какую-то Таганку/ И говорит: «Сестра,/ Куда как ты остра,/Занозиста не в меру!/ Слыхал, опять прихлопнули премьеру?/ Вот я… Могу воткнуть свечу,/ Кому хочу. Однако же молчу!../ А ты? – Фитиль Таганку поучает. – / Худа, бледна, всегда в загоне и всегда одна…»/ Таганка слушает и головой качает,/ Потом тихонько отвечает:/ «Фитиль, Фитиль, пошел ты на…»

Мораль сей басни такова:/ Таганка не всегда права./ Нельзя, когда стоишь с лауреатом,/ Браниться матом.

* * *

Андрей Вознесенский

Таганка, девочка,/ Пижонка, дрянь!../ Что ты наделала,/ Ты только глянь!..

О, Апокалипсис/ Всея Москвы…/ Толпа, оскалившись,/Крушит замки!..

Даешь билетики!../ А им в ответ:/ Билетов нетути!/ Физкульт-привет!..

Такое скопление людей я видел только трижды в жизни: во время студенческих волнений в Гринвич-Виллидж, на фресках Сикейроса и в фильмах Бондарчука.

Лоллобриджидочка,/ Чернявый бес,/ Вы были в джинсиках,/ А стали – без!..

Очкарик и свитере,/ Второй Кювье,/ О как вам свистнули/ По голове!..

Профессор с Запада,/ Заморский гость,/ Где ваши запонки,/ А также трость?..

Знаменитости стояли в очереди особняком. Банионис кричал: «Я – Гойя!» Ему не верили. Все знали, что Гойя – Я.

Кассирша в ботиках/ И в бигуди/ Вопит: о Господи,/ Не погуби!..

Ату, лабазники,/ Ату, рвачи!/ Как ваши блайзеры/ Трещат в ночи!..

Пусть мир за стеночкой/ Ревет в бреду!../ Сижу, застенчивый,/ В шестом ряду.

* * *

Белла Ахмадулина

О, вряд ли кто-нибудь предполагал,/ Что я, бродя в окрестностях Таганки,/ Однажды с праздным видом чужестранки/ Рискну войти в тот сирый балаган!..

Надменно и взыскующе шурша/ Программкой предстоящего миракля,/ Я села. Все затихло. И обмякла/ Моя высокомерная душа…

…Как заново рожденная на свет,/ Я шла к дверям. И тут явился некто,/ Чей лоб, на редкость чуждый интеллекта,/ Являл намек, что он – искусствовед.

Он закричал: «Должно быть, это сон!»/ (Когда б мы с ним вот так столкнулись лбами/ Не здесь, а в раздевалке N-ской бани,/ Он, верно, был бы меньше потрясен).

Он продолжал: «В Москве полным-полно,/ И даже свыше нужного, пожалуй,/ Иных театров. Есть Большой и Малый./ Есть МХАТ. Качели. Шашки. Домино»./

Я улыбнулась: «Вам не по плечу/ Представить жизнь вне покера и дерби,/ А мне, мой друг, за собственные деньги/ Угодно видеть все, что я хочу…»

Он пригрозил: «От взрослых до детей – / Любой поклонник данного театра/ Закончит век в приемной психиатра,/ Страдая от навязчивых идей!..»

Я рассмеялась: «Уж скорее вы – / Находка для Канатчиковой дачи,/ А впрочем, я желаю вам удачи,/ Которой вы не стоите, увы!..»

…Я шла домой, и бедное чело/ Точила мысль, похожая на ранку:/ Сойти с ума! Примчаться на Таганку!/ Пробиться в зал, где шумно и светло!..

Во тьме кулис, ликуя и скорбя,/ Узреть простых чудес чередованье!/ Прийти в восторг! Прийти в негодованье!/ Прийти домой! И там прийти в себя.

* * *

Расул Гамзатов

У нас в ауле есть такой обычай:/ Мужчина – что поделаешь, Восток! – / Приходит в дом избранницы с добычей,/ Способной вызвать в девушке восторг./ И если горец сватает горянку,/ Он знает, свадьбе попросту не быть,/ Покамест он билеты на Таганку/ Для милой не сумеет раздобыть.

Для этого нужны – коварство кобры,/ Злость барса и выносливость коня,/ А все это, к моей великой скорби,/ Из всех мужчин есть только у меня.

Печально, но под крышами аула/ Не родился еще такой орел,/ Который бы без помощи Расула/ Билеты на Таганку приобрел.

Мне вывернули душу наизнанку,/ Когда я раз приехал в Дагестан:/ «Расул, достань билеты на Таганку!/ Ты можешь все! Пожалуйста, достань!»

И, обращаясь к целому аулу,/ Я простонал, согнувшийся в дугу:/ «Хотите турпоездку в Гонолулу?/ Пожалуйста! А это – не могу».

* * *

И последнее, о той самой мистичности. Никогда не забуду, как мы однажды сидели с администратором Театра на Таганке Янкловичем в крохотном его кабинетике, предвкушая уже скорое и скромное застолье, потому что вот-вот должен был начаться спектакль. А после третьего звонка окошко администраторской попросту захлопывалось, и стучать в него было бесполезно. Тем более, что добровольные помощники администраторов (такая категория любителей-театралов существовала исключительно и только на «Таганке») к этому времени уже оттесняли всех страждущих попасть на спектакль. И вдруг слышим какую-то неестественную, непривычную даже для «Таганки» громкую и шумную возню за дверьми. Валерия как будто что-то подмыло встать и открыть дверь администраторской. На пороге стоял весь взмыленный и разъяренный великий Расул Гамзатов!

– Это безобразие! – кричал он. И, не заходя в комнату, начал перечислять свои заслуги.

– Я – член Верховного Совета СССР, председатель правления Союза писателей Дагестана, секретарь правления Союза писателей СССР и секретарь правления Союза писателей РСФСР! А эти сопляки на меня в драку полезли. Я сейчас, прямо от тебя, дорогой, Брежневу позвоню и пусть он наведет порядок в вашем бардачном театре!

Валера вмиг оценил всю опасность и сложность создавшейся ситуации: в его театре по существу хорошо намяли бока представителю высшей власти страны! У такого скандала могли быть совершенно непредсказуемые последствия. И Янклович сладкоголосо, витиевато стал ублажать, задабривать великого дагестанского поэта. О, как виртуозно Валерий Павлович это проделывал! Уже через пару минут успокоившийся Гамзатов согласил выпить чашку чая, а ещё через минуту мы уже чокались рюмками с коньяком. Гамзатову, разумеется, принесли четыре (как и требовал) билета на завтрашний день. Чтобы рассчитаться, он засунул руку в карман своей дубленки и вынул оттуда пригоршню двадцати пятирублевок! Ни разу в жизни до того я не видел ни такого количества таких денег, ни столь презрительного к ним отношения. Но Валерка наотрез отказался брать деньги у такого великого поэта, написавшего бессмертных «Журавлей». Меж тем Гамзатов норовил помимо платы за билеты, всучить моему дружбану ещё и взятку: четыре билета не тянули даже на чирик, а он не хотел брать сдачи с двадцатипятирублевой купюры. С восторгом я наблюдал всё это великолепное еврейско-кавказское состязательство, закончившееся вничью. Янклович быстро отправил гонца за новой бутылкой коньяка!

Валерий Павлович, слава Богу жив и не даст мне соврать…