Тьма немного рассеялась. Я приложил руку ко лбу и ощупал шишку. Солидная, на пол лба. Почему-то не получалось вспомнить, при каких обстоятельствах я её заработал. Ну да ладно, это не самое главное. Главное сейчас – понять, куда меня занесло. Я сидел, раскинув ноги, на чём-то твёрдом и холодном, опираясь спиной о что-то не менее холодное и твёрдое. Потрогал поверхность под собой – каменные плиты. Обернулся – за мной фонарный столб. Фонарь светил. Но как-то тускло. Даже не в половину, а в четверть силы. Так что слабое пятно света выхватывало плиты тротуара рядом с моими ногами, а всё остальное пространство пряталось во мраке. Придерживаясь за столб, я поднялся. Осмотрел себя – одет так, будто не на вечеринке был, а второпях собирался поехать за город – простые удобные вещи, даже не слишком подходящие друг к другу. Странно. А ведь я был на вечеринке. Иначе с чего бы я очнулся с огромным шишаком на лбу, глубокой ночью, под неизвестным фонарём? Такое только после вечеринок бывает. И что я ничего не помню – тогда тоже вполне объяснимо. Вот только где я?

Я огляделся. Оказалось, фонарь стоял у моста через какой-то канал. Второй фонарь с моей стороны не работал. По другую сторону моста не светили оба фонаря. Что-то городские службы работают из рук вон плохо. Действует один фонарь из четырёх, да и тот еле светит. Глаза понемногу привыкали к темноте и передо мной вырисовывались очертания города. Стены зданий чуть выдвинулись из тьмы, но понятней, где я нахожусь, не стало. На противоположной стороне канала, на фасаде дома горел газовый рожок, освещавший какую-то вывеску.

Я сделал пару шагов по мосту и перегнулся через парапет. Тёмная вода с поблёскивающей в свете фонаря рябью также не дала подсказок, где я. Канал был незнакомым. Он был похож на десятки других, но вспомнить именно этот я не смог.

Я потопал дальше на другую сторону канала, разглядывая диковинных каменных зверей, установленных на середине моста. Я переходил по разным городским мостам тысячи раз, но, клянусь Свархом, таких зверушек нигде не видел. С гибкими телами больших кошек, косматыми гривами и оскаленными в яростном рыке пастями. Оказавшись на другой стороне, подошёл к зданию с вывеской и светильником.

«Аптека д-ра Руфия Флейш-Нокта. Капли и порошки от любой хвори. Покупай скорей! Пей – не болей!» – прочёл я полустёртые буквы. Окно под вывеской было выбито. Я оглядел фасад здания – все окна на первом этаже и многие на втором щерились осколками разбитых стёкол. Я присвистнул. Это куда же меня занесло? Двинулся по улице вдоль канала. Тучи, которые затягивали небо, разошлись, на окружающий пейзаж пролилось немного лунного света. И этот пейзаж мне совсем не понравился. Окна были выбиты и в других домах, у стен громоздились кучи мусора. Проезжая часть также была донельзя захламлена какими-то обрывками, досками, полуистлевшей одеждой. Вряд ли по этой улице кто-то ездил последнюю четверть века.

– Четверть века, – сказал я вслух, и собственный голос показался мне чужим, будто говорил кто-то другой, а я только рот раскрывал.

– Четверть века, четверть века, – повторил я, пытаясь вспомнить звук своего голоса.

И вдруг вспомнил!

Прошло три четверти века! Семьдесят пять лет. И всё пропало. Наш прекрасный Невербух, в полном согласии с забытым пророчеством, превратился в кошмар безумца. Причём мёртвого, поэтически одарённого безумца. И виноват в этом я. Я не исполнил своей миссии. С треском её провалил. А в чём же она заключалась? А… А вот пить, дражайший и милейший Арчимольд Штокер, нужно было меньше. И твоя тётушка Кустинда тебе об этом не раз говорила. Память-то отшибло. Что же я должен был сделать?

Развлекая себя внутренним монологом, впрочем, не очень весёлым, я брёл по дороге, пиная попадавшийся под ноги мусор. А потом поднял глаза и увидел их. Четверо или пятеро, стоят посреди улицы. Молчат. Поблёскивают коронками в распахнутых ртах, таращатся пустыми глазницами. Я почувствовал, что моя шевелюра готова зажить какой-то своей, отдельной от меня жизнью. Я резко развернулся – с другой стороны картина была не лучше – похоже, за мной уже давно следовала целая процессия мертвецов разной степени готовности. От начисто отполированных скелетов, до почти свеженьких трупов. Эти-то меня и добили. Где-то глаз потёк, где-то косточка из плеча вылезла. А так, вполне себе бодрые монцары и медамы. И ведь среди них вполне могли оказаться Гобор с Аллиулией.

Желудок недовольно задёргался в глубинах организма – он явно тоже хотел показать свой независимый и вольнолюбивый характер.

– Ой-ой! – только и выдавил я.

И присел на корточки. Сделал глубокий вдох. А потом с резвостью спринтера рванул в сторону – в чёрную щель ближайшей подворотни. Я бежал так, как не бегал никогда в жизни. Ветер свистел у меня в ушах. Чьи-то маленькие скелеты, то ли кошек, то ли крыс, прыскали из-под ног и придавали им (ногам) пущей резвости.

Я выбежал на открытое место и, хватая ртом воздух, остановился. Тускло светил фонарь. Единственный из четырёх, который работал. Зверюги на середине моста тоже были на месте. По мосту ко мне приближалась женщина, одетая в белое платье. На груди её алела роза, лицо скрывали полы огромной шляпы. Она подошла ко мне совсем близко. Я стоял оцепенев, заледенев. Женщина медленно подняла голову и посмотрела на меня. Я ожидал чёрного провала вместо рта, дыр на месте носа и глаз. Но это было просто красивое женское лицо, только очень бледное.

– Ты пришёл ко мне?

– Я… м-мне… – мой язык никак не мог отлипнуть от гортани.

Внезапно женщина прыгнула, и мы вдруг оказались на булыжниках мостовой. Я снизу, она верхом на мне. В её глазах зажглись зелёные огоньки.

– Как же я голодна! – прошипела женщина и раскрыла ярко-красный рот. Как-то уж очень широко, прямо-таки неестественно широко она его распахнула – обычная медам явно вывихнула бы челюсть. Но тут обычной медам и не пахло – в раззявленной пасти поблёскивали длинные и, судя по всему, очень острые клыки.

– Медам, я не к вам! – воскликнул я, не заметив, что перешёл на язык высокой поэзии. И, резко дёрнувшись, вывернулся из-под неё. Уже удирая со всех ног, крикнул:

– И я не к вам! – и вот нисколько не посетовал, что повторяюсь.

Ветер снова завывал в ушах. Я пробежал по какому-то узкому переулку и опять выскочил к мосту. Голодной медам, по счастью, уже и след простыл. Я побежал по мосту мимо зверей к аптеке. На секунду приостановился и свернул за угол аптекарского дома. Протиснувшись через узкий зазор между зданиями, выбрался во двор и снова побежал. Не знаю, зачем я столько бегал этой ночью – возможно, пытался уморить себя побыстрее, чтобы больше не видеть окружающей жути. Тут я наступил на что-то мягкое, больно подвернул ногу и с проклятиями рухнул на землю.

Поднявшись, решил посмотреть, что же прервало мои спортивные упражнения. Как и следовало ожидать, это был труп. Он лежал навзничь, его лицо было накрыто большим белым платком. С минуту я стоял над ним, борясь с искушением снять платок и плюнуть в лицо. Но решил не делать глупостей и, хромая, отошёл подальше.

– Постойте! – услышал я тихий голос.

И, не смотря на боль в ноге, снова припустил. После того, как хрётовы фонарь, канал и аптека д-ра Как-Его-Там промелькнули перед моими залитыми потом глазами ещё раза три, я снова наткнулся на этот труп. Теперь я был начеку и просто перепрыгнул через него.

– Простите, вы не могли бы остановиться?

Скакнув козликом, я послушно застопорился и с подозрением глянул на покойника.

– Большое спасибо! – произнёс он.

Я увидел, как шевельнулись губы под платком. Подавив желание вновь умчаться вдаль, я сделал по направлению к нему пару осторожных шагов. А потом вдруг подумал – а с чего, собственно, я решил, что это покойник. Почему вот так сразу покойник? Может, ещё нет. Может, живой, просто плохо стало.

– Эй! – сказал я, – вы как? Можете подняться?

– Нет.

– А что с вами?

– Я умер, – флегматично шевельнулся платок.

Ну, значит, всё-таки труп. Обыкновенный говорящий труп. Похоже, здесь это гораздо более типичная ситуация, чем какие-то, прости Сварх, живые и тёплые люди.

– Я очень давно умер, – пробормотал сквозь платок покойник, – от горя и разочарования. Всё пронеслось, и только ночь над головой.

«Красиво изъясняется», – подумал я. И поглядел на белый платок даже с некоторой симпатией.

А потом у меня голове словно вспыхнула молния.

– Вы поэт? – срывающимся от волнения голосом спросил я.

После паузы последовал ответ.

– Я им был.

Я полез в карман и вытащил оттуда несколько листков.

– У меня тут стихи… – пробормотал я. – Я бы хотел, чтобы вы…

– Что?! – мне показалось, или труп вздрогнул и сделал попытку отползти от меня? – Вы хотите прочитать мне свои стихи? Умоляю, давайте обойдёмся без этого!

– Нет, вы не поняли. Это не мои стихи. Это даже, может быть, ваши стихи.

– Мои?

– Да. Я сейчас.

И, слегка запинаясь, я начал читать. Через полминуты он прервал меня.

– Да, мои. Но зачем вы их мне читаете?

– Ну как же… Мне такое задание дали. Найти вас и отдать стихи. Вы можете их как-то взять? Может, всё-таки поднимитесь? Или…

– Я, кажется, догадался! – прервал он меня. – Вам нужен не я. А другой поэт.

– Другой?

– Да, на той стороне двора есть другой поэт. Мне думается, вам к нему. Он, правда, не может говорить, но всё слышит и понимает.

– Зато я уже ничего не понимаю. Подождите, кому на голову вылили ночной горшок? Вам?

Я не сразу понял, что странный шелест и вздохи, которые я услышал в ответ на свой вопрос, были смехом. Белый платок на лице поэта ходил ходуном.

– О, господи!

– Что?

– Неважно. Со всей ответственностью могу вам сообщить, что никто никакого горшка на меня не выливал. Ох! Оживёшь тут с вами ещё!

Мёртвый поэт закашлялся.

Прокашлявшись, он сказал:

– Идите к нему. К стене противоположного дома. Там вы его найдёте. Поговорите с ним.

Я всё ещё медлил. Вероятно, сжалившись надо мной, поэт добавил:

– Поймите, поэзия – одна из самых странных вещей в мире. Вернее, в мирах. Потому что мы с вами явно из разных. Но с тем молодым поэтом у нас возникла какая-то телепатическая связь. Мне кажется, я написал несколько его стихов. А он моих. Из-за этой путаницы могли произойти самые непредвиденные и грозные события. Ваш поэт, кажется, был бедным человеком, я не ошибаюсь? И он не очень хорошо относился к знатным и богатым господам из своей страны. По личным обстоятельствам. А мои стихи, которые записала его рука, могли откликнуться страшными потрясениями в вашем мире. Разумеется, никто не хотел никому причинять вреда… Идите к нему! Возможно, он поймёт и сможет что-то исправить.

Когда я уже отошёл, то вновь услышал тихий голос:

– Постойте! Скажите, белые ночи ещё идут?

Я притормозил.

– Какие? А, вы имеете в виду млечные… Нет. Уже закончились.

– Спасибо.

Покойник облегчённо вздохнул, а потом быстренько исчез – просто растворился в лунном свете вместе с платком. А я продолжил свой путь. Я довольно быстро понял, куда надо идти – на стене дома напротив я разглядел слабое пятно света и направился к нему.

В призрачном прямоугольнике, мерцавшем на щербатой стене, я увидел нечто невозможное – плоская человеческая фигура стояла и смотрела прямо на меня. А когда я подошёл ближе, она изменила своё положение, словно бы подавшись вперёд, но оставаясь всё также распластанной по поверхности стены. Фигура принадлежала изящному молодому человеку. Одежда на нём была старомодного покроя и, мягко говоря, не очень качественная. Даже в этом подергивавшемся прямоугольнике неверного света я видел большую заплату на плече. Ещё бросалась в глаза чрезвычайная худоба юноши. И его глаза – на измождённом лице горели глаза безумца и ясновидца. Глаза поэта.

– Господин Плюнкив, – нерешительно обратился я, – Вирил! – я пришёл из Невербуха, чтобы попросить вас избавить город от ужасного проклятия!

Юноша непонимающе покачал головой. Его глаза неотрывно смотрели на моё лицо.

– Ну как же, проклятие. Ваш брат, Хефер Плюнкив сказал, что только вы можете его снять. В общем, вот, послушайте, – я достал из кармана листки. – Эти стихи просили вам прочесть. Вы не против?

Вирил, улыбнувшись, кивнул.

И я стал читать стихи. Сварх ослепительный, я не читал так много рифмованных строк со времён окончания школы. Вирил меня не перебивал.

В тишине двора слова стихов отдавались эхом. Скоро к эху прибавились какие-то посторонние звуки. Постукивание и шарканье, хруст и скрежет. Я обернулся. Похоже, все местные парни (и девчонки) собрались во дворе. Они стояли, обратив глаза или то, что у них от глаз осталось, на меня. Черепа поблёскивали в холодном лунном свете. Плюмажи на шляпах мертвых женщин неслышно покачивались. Возглавляла группу любителей поэзии моя давешняя знакомая – медам в широкополой шляпе, умевшая очень широко раскрывать зубастый рот.

Я застыл в нелепой позе – полуобернувшись, с раскрытым ртом.

Как только стихи смолкли, вся эта компания стала медленно, шаг за шагом приближаться ко мне. Я не убежал по одной причине – они охватили меня полукругом – а напротив путь преграждала стена. То есть бежать было некуда.

Я сглотнул, чувствуя холодный ручеек, стекающий по спине. Мертвецы подходили всё ближе. Я глянул на поэта, он, кажется, не замечал гостей. И смотрел на меня, ожидая продолжения декламации. И я продолжил. А что оставалось делать? И только я возобновил чтение, мертвецы остановились.

Но цикл, к великому моему сожалению, очень скоро закончился. Я с отчаянием выкрикнул последние строчки: «Я низкую страсть променял!». И замолчал.

Поэт смотрел на меня. Сзади кто-то торжествующе причмокнул – это была женщина с розой на груди, она стояла уже совсем близко. Остальные толпились за ней.

Приняться читать цикл заново у меня не хватило соображения. Да и, думаю, это бы больше не сработало. И вообще, чего бедняга-поэт стоит столбом и ничего не делает. Ведь по уверениям профессора, он должен сейчас быстренько закончить весь этот любительский спектакль ужасов.

– Между прочим, – мстительно сказал я, – это не ваши стихи. Вы знаете об этом?

Вирил кивнул и снова выжидающе уставился на меня.

– Да! – вспомнил я наконец «Вот! Вот, что нужно было сказать!», – Она… Она просит прощения.

Поэт пожал плечами и равнодушно посмотрел куда-то в сторону.

Да что ж его ничего не пронимает! Неужели, вот так всё сейчас закончится?! И я пополню число обитателей улицы Забвения?

Медам в шляпе протянула руку, показавшуюся мне неестественно длинной…

Всё? Исхода нет?!

Тут меня осенило.

– И тот стишок, про фонарь и аптеку, ну и про всё остальное, тоже не ваш. Его написал другой поэт. Это не ваше проклятие. Так что вы свободны! – сдавленно пискнул я.

И вот тут оно пошло-поехало. И ещё как поехало! Поэт ослепительно улыбнулся. Свет его улыбки стал нестерпимо ярким, заслонил лицо и фигуру, а затем затопил всё вокруг.

Позади меня пронёсся явственный вздох облегчения. Я обернулся, и успел увидеть, как в этом свете тают, рассеиваются тонкие силуэты. Последней в нём растворилась медам. Мне показалось, что выражение её лица было несколько разочарованным. Но что поделать. Извините, медам, что не удовлетворил ваших ожиданий.

Я зажмурился, но свет проник через плотно закрытые веки, осветил мой маленький, сморщенный от испуга мозг и наполнил его знанием. Знанием обо всём, что есть в мире. Вернее, в мирах. Но мой маленький, покрытый алкогольными язвочками мозг (с выпивкой, несомненно, нужно притормозить, хотя бы на время) отчаянно сопротивлялся этому свету. И успешно отбил нежданное нападение. Только в каких-то совсем кривых и узких извилинах застряли крохи прошедшего сквозь меня знания.

Я, например, знал, что та гордая красавица, так безобразно отвергшая ухаживания Вирила Плюнкива – моя тётя Кустинда. Ай-ай-ай, тётя, ну как не стыдно! Фу! А меня к поэту отправили в качестве её ближайшего живого родственника. Мол, одна кровь и всё такое прочее. А сама-то ни в жизнь, ни на какую призрачную улицу она бы не отправилась. И вовсе не из-за страха перед мертвецами. А вот просто такова моя тётка – пусть целый город провалится в тартарары – а чтоб она извинилась – ещё чего! Не на ту напали! Пусть племянничек отдувается. М-да. Ну что ж, родственников не выбирают. Тем более тётушек. Поэт её давно простил.

Ещё я узнал, что Гобор и Аллиулия никогда не были на улице Забвения. А Фициус был. И действительно чуть не сошёл с ума, выбираясь с неё в реальный мир.

Я устало покачал воображаемой головой. Воображаемой, потому что на самом деле головы у меня не было. Как и рук, ног, туловища. Я был фонарём. Я был улицей. Я был ночью, аптекой, каналом и ледяной рябью на его поверхности. И над этой рябью медленно пролетела моя бабушка Агрифизия, держа над собой маленький зонтик. Снизившись, она ободряюще улыбнулась и взмыла в посветлевшее предутреннее небо. А когда все четверти были отмерены, я открыл глаза.