Как иногда бывает чудесно – встать рано утром, сделать гимнастические упражнения, одеться по самой последней моде и выйти в роскошное августовское утро. Солнце только вылезло из-за крыш и висит ещё низко в небе, окрашенном легкомысленным голубеньким колером. Жары пока нет, а есть весёлый птичий гомон, густая зелень листвы и лёгкий бодрящий ветерок.

И в такой час особенно приятно прогуляться по бульвару Левых ног. Идти, вдыхать свежий воздух, полный благоухания цветов. Смотреть на воробьёв, купающихся в лужицах тёплой воды, улыбаться незнакомым медамам, показывая безукоризненно белые зубы на загорелом лице. Зубы на лице! Ха-ха! Подумать только! Ох, этот идиотский оборот сразу перенёс меня в цирк, что в парке Последней надежды. В ту грозовую и роковую ночь.

И клоун с занесённым надо мной кривым кинжалом снова возник перед внутренним взором. Уж не знаю, почему мой внутренний взор выбрал именно его. Зубастым был вовсе не клоун, а крокодиловомордый демон. Но привиделся размалёванный уродец.

Я даже остановился, зажмурился и потряс головой. Осторожно открыл глаза. Снова роскошное августовское утро на не менее роскошном бульваре Левых ног.

Кстати, всем привет!

Да, это я прогуливаюсь по этому самому бульвару, в это самое утро. А кто же ещё? Вы о ком-то другом подумали? Нет? Ну и отлично, потому что это действительно я – Арчи Штокер, собственной персоной, единственный и неповторимый! В шикарном, оливкового цвета, в мелкую бордовую клетку костюме, в тёмно-вишнёвых лаковых штиблетах, иду, помахивая тростью, и глазею по сторонам.

Чтобы окончательно рассеять тягостные воспоминания, я остановился у киоска с прохладительной водой и купил стаканчик популярной в этом сезоне шипучей гремучки. Я не особенный любитель уличных еды и питья, но приятели уверяли, что напиток прекрасно прочищает мозги.

Как оказалось, этот чудо-элексир не столько обладает разрекламированным мозгопрочистительным эффектом, сколько вызывает неудержимую икоту и звучную отрыжку. Тут уж не до улыбок случайным симпатичным медамам. Тут даже стреляные воробьи с испугом из луж разлетаются, не то, что медамы.

От греха подальше я свернул с бульвара и по узенькой дорожке углубился в парк Нечаянных радостей.

Какие тут радости? Да вон – за статуями резвящихся наяд самозабвенно целуется парочка. И думают, что их никто не замечает. Эх, юность, юность! – как сказал поэт. Хотя, на самом деле, это они не замечают никого и ничего вокруг. На скамейке напротив – три престарелые медам что-то оживлённо обсуждают – никак делают ставки на то, сколько продлится поцелуй. Чем не радость?

А поодаль, у пруда, мальчишки затеяли какую-то весёлую игру. Ну просто идиллия! Есть, есть ещё в мире простые, невинные и нечаянные радости!

И некая немолодая, полная особа, спешит ко мне, волоча за руку зарёванную девочку. Интересно, зачем?

– Монцар, монцар! Да, да, вы!

– Чем могу помочь, медам? – я галантно приподнял шляпу.

– Именно! Помочь, монцар! Если вас… мальчики, они…они…

Медам беспомощно указала на двух сорванцов у пруда, которые размахивали руками наподобие ветряных мельниц.

Я наклонился к плачущей девочке и потрепал её по русой головке.

– Что случилось, малышка?

Пока няня этих чудесных детей отдувалась и подбирала слова, юная мимзель прекратила рёв и что есть мочи завопила мне прямо в лицо:

– Дяденька, спаси Эмельнову!!!

– Да! – с энтузиазмом подхватила няня. – Мальчики, кажется, её сейчас утопят…

Так, мило болтая, мы подошли к берегу пруда. Мальцы возбуждённо подскакивали у кромки воды и ухали, то ли от ужаса, то ли от восхищения.

А по воде, покачиваясь, плыла маленькая корзиночка. Приглядевшись, я понял, что корзинка стоит на обломке доски, а, из корзинки, испуганно попискивая, выглядывает белый котёнок с розовым бантиком на шее.

– Эмельнова!!! – пронзительно закричала девочка. – Дядя, спаси Эмельнову!

Я огляделся. Вот же Хрёт! Неужели придётся лезь в воду?

Мальчишки, притихнув, услужливо указали мне на мостки, к которым была привязана хлипкая лодчонка.

Я растерянно глянул на няньку.

– Вы не знаете, чья это лодка?

Она только пожала округлыми плечами. Доска с корзинкой и котёнком, тем временем, удалялась от берега. Мне ничего не оставалось делать, как пройти на мостки, отвязать лодку и, рискуя вывалиться за борт, ступить на дно неустойчивого судёнышка.

В лодке была вода и я немедленно промочил ноги. Ну что ж, чем-то надо жертвовать ради спасения живого существа и своих барабанных перепонок – маленькая защитница животных возобновила свои вокальные упражнения. На лодочном дне лежали удочки и какие-то другие рыболовные снасти, там же обнаружилось весло.

Умело подгрёбшись к корзиночке, я подхватил её за ручку и выудил из воды. И котёнок, и его хозяйка замолчали одновременно, словно много часов репетировали свой дуэт. Затем я вернулся к мосткам, где меня ждала предводительница всех этих милых существ.

Когда я передавал корзинку, лодка сильно накренилась, и я чуть было не вывалился из неё. Мне удалось выровнять это неустойчивое плавучее средство и унять качку, но я уронил в воду весло. Пока я полоскал манжеты (полфруста за пару, между прочим), вылавливая весло, медам со всем выводком стала степенно удаляться от мостков. В одной руке корзинка с Эмельновой, в другой – ладошка что-то беззаботно лепечущей девочки. Её братья с любопытством поглядывали на меня. Один даже успел пустить в мою сторону плоский камушек блинчиком. Но не очень умело – блинчик прыгнул раза три и канул на дно далеко от лодки.

– Ах ты, каналья! Хрётова морда! Я тебе покажу воровать лодки!!!

От неожиданности я вновь уронил весло.

На мостках материализовался коренастый седой господин с непокрытой головой и лохматыми бакенбардами вокруг красного морщинистого лица. Он в ярости потрясал кулаками и едва ли не бросался в воду, стремясь, судя по всему, поближе познакомиться со мной.

Я, честно говоря, ни к чему подобному не стремился – то есть, наоборот, хотел бы, чтобы между нами оставалось какое-то разумное расстояние.

– Чем обязан, э..? – я любезно улыбнулся и приподнял шляпу, едва при этом не последовав за веслом.

А выровнявшись, добавил:

– Сегодня прекрасный день, не правда ли?

– Что?! – задохнулся субъект. – Издеваться?! Да я тебя!..

В руках его появилась длинная удочка и он взмахнул ей, пытаясь, по всей видимости, подцепить меня на крючок, словно плотву.

На этот раз я выловил весло очень быстро. И стал отгребать от мостков. Краснолицый господин, почуяв, что рыбка уплывает, соскочил с мостков прямо в воду и побежал вдоль берега. Я почёл за лучшее держаться подальше от него и от береговой линии. Несколько мощных взмахов, и я уже на середине пруда.

– Я жандармов на тебя натравлю, потрох ты индюшачий!!! Ты пожалеешь, что связался со старым Хнюром! Будешь знать, как чужие лодки воровать!

Этот ярый поборник неприкосновенности частной собственности зачерпнул со дна горсть грязи и запустил в меня. У пожилого господина рука оказалась вернее, чем у давешнего мальчугана – грязь шлёпнула по борту лодки, а несколько капель чёрной жижи забрызгали полу моего новенького пиджака. Ну это уже ни в какие ворота!

Водоём, надо сказать, был очень сильно вытянут, поэтому пересечь его по воде было гораздо быстрее, чем обойти вокруг. Я учёл это обстоятельство и направил свой утлый чёлн к противоположному берегу. Выбравшись на сушу, я злорадно оттолкнул лодчонку и приветливо помахал своему оппоненту. Он даже онемел от такой наглости, а, может быть, просто сорвал голос.

Впрочем, мне не были интересны ни состояние голосовых связок этого сумасшедшего, ни его дальнейшая судьба. Пусть и вас она больше не беспокоит.

Не особо разбирая дороги, по первой подвернувшийся тропке, я направился в глубь парка – лишь бы подальше от пруда.

Некоторое время я шёл, погружённый в не очень весёлые мысли о несовершенстве мира и пороках человечества, в нём живущего. В штиблетах хлюпала вода, мокрые рукава пиджака неприятно липли к коже.

Тропинка, тем временем, завела меня в совсем уж дремучие дебри. Я и не догадывался, что в парке Нечаянных радостей (вот, значит, какие тут радости! В честных людей грязью кидать!) есть такие места. Ведь почти центр города.

На ближайшем перекрёстке я свернул на другую тропу, которая по моим прикидкам должна была вывести к Южным воротам, что на Босиковой Набережной. Минут через пять я убедился, что верно выбрал направление. Хотя местность оставалась незнакомой и безлюдной, но тропка превратилась в узкую аллею, отгороженную от парка вполне ухоженной живой изгородью. А в отдалении стояла скамейка. Значит, здесь бывают люди – садовники и гости парка. И мне не грозит провести остаток жизни в непролазной чащобе и умереть здесь в полном одиночестве от голода и холода.

Я устремился к скамейке, чтобы вылить воду из туфель и дать отдых порядком уставшим ногам. И тут новое потрясение лишило меня остатков душевного равновесия и окончательно выбило из колеи.

С треском продравшись сквозь изгородь и чуть не сбив меня с ног, на моих плечах повис какой-то подозрительный субъект. На смертельно бледном лице чернела трёхдневная (не меньше) щетина. Хотя его чёрный костюм был, кажется, от приличного портного, но был так измят и испачкан, что беспорядок в моей одежде показался мне теперь сущей ерундой.

Человек окинул меня безумным взором и залопотал что-то вроде:

– Кабес етжив кавсё… лаип арьно… кабес…

И только тут я с ужасом понял, что в меня мёртвой хваткой вцепился никто иной, как Фициус Осмин. Я довёл, точнее доволок его до скамейки и сам свалился на неё без сил.

Фициус откинулся на спинку и замер. Абракадабру нести он перестал, сидел молча и неподвижно. На его бледном лбу багровела огромная шишка с запёкшейся кровью в самом центре. Я, наконец, снял штиблеты и вытряхнул из них воду и веточки.

– Фици! Фици! Что с тобой? – я, насколько мог спокойно и дружелюбно обратился к несчастному.

Его взгляд стал проясняться. Наконец, он меня узнал.

– Арчи, это ты?

– А кто же ещё! Что с тобой приключилось? Почему ты так выглядишь?

Фициус провёл дрожащей рукой по лбу, коснулся шишки и вдруг затрясся в беззвучных рыданиях. Слёзы текли по его грязным, небритым щекам. Он закрыл лицо ладонями и согнулся, опустив голову к коленям.

Я сидел рядом с ним, не шелохнувшись, словно на ящике со взрывчаткой. Плачущий Фициус Осмин – это уже слишком. Нервы любого другого могли бы не выдержать подобного зрелища, но, по счастью, мы, Штокеры, снабжены стальной нервной системой. Поэтому я осторожно провел рукой по спине Фициуса.

– Ну-ну, – сказал я, – что всё-таки с тобой стряслось?

– Где мы? – глухо спросил Фици, перестав содрогаться и всхлипывать.

– Мы? Э… в парке Нечаянной радости. Правда, я никогда не был в этой части…

– Ты уверен? – Фици опасливо отнял руки от лица и посмотрел по сторонам.

– Да, разумеется. А…

– А какое сегодня число?

– Число? Двадцать первое, нет, двадцать второе августа.

Фициус вновь спрятал лицо в ладонях. Я уж думал, он опять разрыдается. Но он резко откинулся на спинку и со свистом втянул воздух через стиснутые зубы.

– Если ты кому-нибудь проболтаешься, что меня видел… то… пеняй на себя!

Он вскочил со скамьи и зашагал в сторону, где, как я предполагал, должны были находиться Южные ворота. Не пройдя и десятка шагов, он обернулся и прошипел, потрясая сжатыми кулаками:

– Ты понял, Арчи? Никому! Никому!

Резко развернулся и побрёл прочь. Я достал из кармашка платок и утёр взмокший лоб. Нет, прогулка сегодня явно не задалась. Я ещё некоторое время сидел, комкая платок и пытаясь хоть как-то осмыслить произошедшее. Что это было? Как Фици заработал такую выдающуюся шишку? Хотя, при его обаянии и дружелюбии это как раз можно понять. Но почему он выглядел как сумасшедший бродяга? Нет, так истинные монцары себя не ведут. Истинные монцары следят и за внутренним содержанием, и за внешним видом. И в них всё должно быть прекрасно. И поступки, и манеры и… платки. Я любовно погладил тёмно-красную вышивку на бледно-зелёной ткани. Вот, по самому последнему писку столичной моды – платки с монограммой. Шик!

Правда, Зюв не оценил. Поглядел на меня с жалостью и неодобрительно побулькал чем-то внутри себя. Ну да что он может понимать в современной моде. Отстал от неё лет на триста. Я засунул платок обратно в карман. Пожалуй, прогулку можно заканчивать.