Два месяца обучения уместились в один год.
На время обучения нам дали вымышленные имена. Несмотря на то, что это были бросовые псевдонимы, предназначенные только для курса подготовки, они прижились, и мы, как правило, использовали их среди друзей и коллег в Управлении на протяжении всей своей карьеры. Меня прозвали Ишмаэлем. Моя новая группа, преисполненная энтузиазма, начала свое великое приключение, собравшись в одном из кабинетов в малоэтажном офисном здании в районе Вашингтона, округ Колумбия. Это была учебная «конспиративная квартира», специально выбранная для того, чтобы никоим образом не быть связанной с Государственным департаментом, и поэтому, предположительно, обеспечивающая лучшую маскировку для обучения сотрудников, которые не будут работать под дипломатическим прикрытием.
В первые дни обучения к нам приходил психолог и рассказывал о психологических и личностных тестах, которые мы проходили перед поступлением. Он сказал, что нас выбрали потому, что эти тесты показали в нас смесь экстраверта и интроверта. Мы могли хорошо работать с другими людьми, но в то же время были способны проводить длительное время в одиночестве. Я спросил его о некоторых странных вопросах теста, таких как «Следят ли за вами?» и «Хотите ли вы иногда причинить вред другим?», — мне показалось, что они слишком явно предназначены для отсеивания сумасшедших; конечно, никто не будет настолько глуп, чтобы отвечать на них утвердительно. Он ответил, что некоторые люди действительно верят, что за ними следят, а некоторые действительно хотят навредить другим. Такие люди не находят в подобных вопросах ничего необычного, поэтому, хотите верьте, хотите нет, но они отвечают утвердительно.
Психолог также объяснил, что Управление стремится отсеять всех, кто верит в беспрекословное повиновение, потому что наша работа потребует от нас нарушения многих иностранных законов. Нам придется руководствоваться нашим заданием и нашими суждениями, а не правилами чужой страны.
— Нам нужны люди, которые сомневаются, — сказал он, — люди, из которых получились бы плохие охранники концлагерей.
В тот первый официальный день учебы нас поприветствовал Роджер, сообщив:
— Это лучший класс, который у нас когда-либо был.
Я предположил, что за его отсутствующими пальцами, должно быть, скрывается бомба, заложенная киллером, или схватка с террористом на ножах.
— Нет, — ответил Макс, один из моих новых одногруппников. — Он потерял их из-за газонокосилки.
Наш старший инструктор, Гарри, приветствовал нас на курсе, сообщив при этом:
— Этот класс значительно превосходит предыдущие, он гораздо более высококвалифицирован.
Большинство выступавших вслед за ним также поздравляли нас с тем, что мы гораздо более квалифицированы, чем предыдущие учебные группы. Все выступавшие подчеркивали, что Управление стремится отказаться в своей деятельности от использования посольств, и что мы представляем будущее ЦРУ.
Первая неделя оказалась «адской неделей», по жестокости намного превосходящей отжимания и издевательства в лагере морской пехоты. Каждый день по десять часов к ряду, с редкими перерывами, мы сидели в спертом воздухе конференц-зала, разумеется, с задернутыми шторами, пока череда сотрудников Управления рассказывала о себе, своей повседневной жизни, своих мнениях и чувствах, а также о своих прошлых заданиях. Каждый выступающий приходил с опозданием, что не имело особого значения, поскольку предыдущий оратор обычно еще не заканчивал говорить. Никто из выступающих не пользовался записями и никак не организовывал свои выступления. Они приходили, брали чашку кофе, садились и монотонно разговаривали. Я написал записку своему одногруппнику Максу, попросив объяснить, о чем идет речь. Он ответил: «Добро пожаловать в стиль публичных выступлений Управления. Самый высокопоставленный парень в комнате говорит столько, сколько хочет, а парни рангом пониже сидят и слушают». Это было мучительно.
Познакомившись со своими новыми одногруппниками, я узнал, что мой путь в Управление был необычным. Большинство новых сотрудников приходили на работу через личные связи или через «слепые объявления» — газетные объявления о приеме на работу в неназванные компании, ориентированные на людей с опытом ведения международного бизнеса, изучения иностранных языков и зарубежных поездок. Работа в Управлении была для меня патриотическим долгом, поэтому к такому способу найма я относился настороженно. Респонденты слепых объявлений приходили в ЦРУ не из чувства долга; в основном это были безработные, ищущие работу. Мой одногруппник Йона, высокий рыжеволосый мужчина, ответил на объявление вслепую и описал весь процесс.
— Представьте себе, что я почувствовал, когда узнал, кто стоит за этим слепым объявлением! — сказал он. После приема на работу Йона сначала работал референтом в штаб-квартире.
Макс, однако, был завербован из военизированного подразделения Управления и называл себя «мордоворотом»[10]. Вид у него был по-армейски суровым, на голове он носил стрижку «под ежик». Он не подходил под типичный профиль человека, который много путешествует и говорит на иностранных языках, но он был уверен в себе и имел большой опыт работы в Управлении. У нас было схожее военное прошлое, и вскоре мы подружились.
Учитывая их предыдущую работу в ЦРУ, Макс и Йона знали свое дело. Я попросил их высказать свое мнение о полиграфе. Мой собственный экзамен занял почти целый день. Макс ответил:
— Это еще ничего страшного, — и объяснил, что, когда он только поступил на службу, «ящик» использовался для отсева гомосексуалистов. Проверяющему не понравилась его реакция на тот набор вопросов, он решил, что тот что-то скрывает, и заставил его пройти новый тест, основанный только на вопросах о гомосексуальности, среди которых был вопрос: «Держали ли вы когда-нибудь в руке пенис другого мужчины?» После теста проверяющий все еще не верил ему, но все равно допустил его в Управление при условии, что тот подпишет специальную форму, подтверждающую, что он не гомосексуалист, и пообещает не участвовать в гомосексуальном поведении. — По-моему, ты еще легко отделался, — резюмировал Макс.
Для меня же «ящик» стал изнурительным делом на целый день. У Макса на это ушло два дня. У Йоны все было иначе. Он похвастался:
— С момента встречи с проверяющим до момента ухода у меня ушло двадцать пять минут.
Наши инструкторы были отставными оперативниками, в основном работавшими в Западной Европе. Гарри провел время в Восточной Азии и на Ближнем Востоке, являлся главой резидентуры в одной из стран во время революции. Я был там в детстве в то же самое время. Мы даже поняли, что у нас есть несколько общих знакомых.
В ночь революции моя семья слышала стрельбу из стрелкового оружия, которая продолжалась всю ночь. В воздух палили из винтовок и пистолетов. Несмотря на весь шум, переворот оказался бескровным, почти никто не пострадал. Поскольку моя семья только что приехала, жили мы во временной квартире в центре города, и на следующий день мой отец тайком отправился на поиски еды. Вернулся он целым и невредимым, и когда на улицах стало безопасно, мы осторожно вышли в город. Мостовые были усыпаны стреляными гильзами и срикошетившими то тут, то там, пулями. Странным образом я заполнил этими сувенирами коробку, которая хранится у меня в подвале до сих пор.
Центральное разведывательное управление традиционно направляло шпионов за границу по линии Государственного департамента, поэтому наш учебный курс был призван научить нас работать в качестве дипломатических работников. Этот курс, в котором наша шпионская деятельность разворачивалась в вымышленной стране Слобовия, до сих пор является основой обучения в ЦРУ.
Преподаватели с удовольствием придумывали и обсуждали малоизвестные факты о Слобовии: черты характеров слобовийских лидеров, слобовийские исторические анекдоты и так далее. Сценарий Слобовии был разработан в 1950-х годах и с тех пор видоизменился лишь ненамного. Мы пролистали толстую папку с информацией об этой причудливой стране.
— Лучшие слушатели — это актеры-методисты, люди, которые убеждают себя, что они действительно находятся в Слобовии, — сообщил нам один из инструкторов. Мой одногруппник Йона усиленно штудировал книгу по Слобовии, а позже демонстративно показывал свое владение слобовийским языком.
Основной задачей секретной службы был поиск людей, имеющих доступ к секретной информации, представляющей интерес для американского правительства, и их последующая вербовка для ведения агентурной разведки. Традиционным способом знакомства с новыми людьми за границей были дипломатические приемы, и наши занятия начались с посещения учебной псевдо-вечеринки в «посольстве», где нам предстояло знакомиться с инструкторами, игравшими роль потенциальных источников информации.
За наши конспиративные квартиры отвечал грузный юноша по имени Мо. В день нашей первой фальшивой коктейльной вечеринки он прибыл на конспиративную квартиру, чтобы пополнить холодильник и шкафы коллекцией алкогольных напитков, которые Макс окрестил «личным резервом Мо». Парень расставил образцы напитков на столе в конференц-зале и назначил себя барменом.
Мы с Максом прибыли на «вечеринку», попросили у Мо две бутылки пива и принялись за работу, смешавшись с группой наших слобовийских «гостей». Нам были назначены конкретные люди, с которыми мы должны были попытаться установить личное знакомство в надежде договориться о более приватной встрече в будущем. Я обошел всех собравшихся, познакомился со своим объектом и взял у него номер телефона для встречи за обедом. Макс проделал со своим визави то же самое. Все выглядело как довольно простое знакомство со шпионажем.
На следующий день в офисе конспиративной квартиры мы с Максом почувствовали, что что-то не так. Заметив нас, Гарри рявкнул:
— Вы двое, Макс и Ишмаэль, пройдите в конференц-зал!
Там мы обнаружили группу инструкторов.
— О чем вы, черт возьми, думали на дипломатическом приеме вчера вечером? — требовательно спросил Гарри. Остальные хмурились и ворчали. Они были искренне расстроены.
— Ну, я думаю, что занятие прошло хорошо, — неуверенно произнес я. — Мы нашли свои объекты, завязали хорошую беседу, а затем договорились о последующих встречах. По-моему, все прошло отлично.
Ворчание инструкторов усилилось. Когда Гарри увидел, что мы с Максом понятия не имеем, что произошло не так, он терпеливо объяснил, что дипломаты никогда не пьют на дипломатических приемах прямо из пивных бутылок.
— Я пытался вам помочь, — добавил наш старший инструктор. — Припоминаете, как я спросил, не хотите ли вы взять бокал?
Я действительно помнил такое, но думал, что Гарри просто пытался быть вежливым. Мы с Максом признали свой промах, но инструкторы так и не дали нам забыть о нем.
Инструкторы проводили с нами занятия в классе и практические упражнения по шпионскому ремеслу и вербовке агентов. Для меня наиболее сложной была аудиторная часть, поскольку она означала долгие часы сидения в закрытой, зашторенной, лишенной воздуха комнате, слушая, как ветераны Управления бубнят о чем-то своем. По крайней мере, им платили разумную почасовую ставку, не имевшую ничего общего с той халявой, которая разразилась несколько лет спустя, после 11-го сентября. Их работа ограничивалась тридцатидевятичасовой рабочей неделей без сверхурочных, что означало, что наш учебный день обычно проходил с 8-ми до 5-ти, а ночная работа была редкостью. Конечно, если инструктор не успевал отработать свои 39 часов за неделю, он мог продлить вечер пятницы, выступая на любую тему, которая щекотала его воображение, пока не достигнет своей цели. Как и многие пожилые мужчины, инструкторы любили говорить и быть услышанными. Это была мечта хвастуна.
Занятия в классе были тяжелым трудом, и после многих месяцев я приобрел отвращение к долгим беседам. И по сей день я с трудом принимаю приглашения на ужин, боясь оказаться в ловушке со скучным собеседником.
Во время предыдущих курсов преподаватели записывали свои выступления на видео, поэтому, если у них была назначена встреча и они не могли прочитать лекцию лично, они включали видеозапись и мучили нас с видеомагнитофона. Мы наблюдали, как Роджер зачитывает трехчасовую лекцию о «международных финансах», бóльшая часть которой состояла из того, что он держал в руках иностранную валюту и говорил: «Это немецкая марка. Это британский фунт…»
Я считал обучение необходимым злом, препятствием, которое нужно преодолеть, чтобы отправиться на реальное полевое задание за границу и защитить нашу страну — все, что угодно, лишь бы почувствовать себя настоящим оперативником. Йона лучше справлялся с разочарованием, сохраняя на лице заинтересованное выражение и задавая вопросы, призванные продемонстрировать интерес и энтузиазм. И все же с каждым днем, проведенным в этом классе, я чувствовал себя слабее; а «Чарли», каждый день занимаясь шпионажем, становился сильнее. Время — это все, что у нас есть на этой земле, и я знал, что хочу провести его в борьбе с врагами Америки. Я также знал, что мои преподаватели чувствительны к «отношению», поэтому мне нужно было в первую очередь стереть с лица скучающую хмурость.
Вскоре я придумал решение. Моих познаний в иностранных языках было недостаточно, поэтому каждый день перед работой, на перерывах, во время обеда и после работы я составлял списки иностранных слов и фраз для заучивания. Сидя в аудитории, я держал список на коленях, чтобы незаметно заглядывать в него. Пока преподаватели болтали, я запоминал. Слушая лекции и одновременно заучивая, я чувствовал себя востребованным и продуктивным. Постепенно скучающая хмурость исчезла.
Я также каждый день вставал пораньше, чтобы заняться спортом: бегал в парках рядом с домом или тренировался на тренажере, который хранил в подвале. Я видел плохое физическое состояние коллег, особенно выпускников курсов середины и конца 1980-х годов, и хотел поддерживать себя в отличной форме. Чтобы следить за показателями, я выполнял упражнения, которые мог измерить, например, бег на дистанцию, подтягивания и тренировки с отягощениями. Если показатели оставались прежними или увеличивались, я хотя бы знал, что не разваливаюсь на части.
Обучение вне класса предполагало встречи с инструкторами, игравшими роль действующих или потенциальных агентов. Мы вели контрнаблюдение на машине, в общественном транспорте, пешком или комбинированным способом, пока не прибывали на встречу, которая обычно проходила на конспиративных квартирах, в гостиничных номерах, в наших домах, домах инструкторов, ресторанах или парках. После этого мы все записывали в виде отчетов в надлежащей для Управления форме. В ЦРУ существовали строгие стандарты написания текстов. Орфография и грамматика всегда должны были быть безупречными.
В дни занятий, когда работы в классе было меньше, у меня часто появлялось свободное время для изучения языков и общения с семьей. Я старался выполнять задания за три часа. Некоторые мои одноклассники, в частности Йона, утверждали, что работают по двадцать часов в день. Обеспокоенный тем, что я что-то упускаю, я изучил их письменные отчеты о проделанной работе и с облегчением убедился, что они были такого же качества и объема, как и мои.
Инструкторы настоятельно рекомендовали нам составлять подробные письменные отчеты о наших встречах. После одной из учебных встреч с инструктором в его доме Макс описал интерьер следующим образом: инструктор был «стайной крысой»; его дом был «грязным, со стопками бумаг и кучами мусора повсюду. Настоящий свинарник. Можем ли мы полагаться на агента, у которого дома такой срач?» Инструкторы прочитали отчет Макса, передали его по кругу, получили огромное удовольствие и потом безжалостно дразнили грязнулю-инструктора. Все они в то или иное время побывали в этом доме и с вердиктом «свинарник» были вполне согласны. Когда жена засранца узнала о случившемся, она заставила его выбросить все скопившиеся вещи, а затем оплатить дорогостоящий ремонт.
Наши преподаватели участвовали в откровенных дискуссиях о суровых реалиях работы с агентами. С тех пор как «Господь повелел Моисею послать соглядатаев, чтобы высмотреть землю Ханаанскую», хорошие руководители признают ценность разведки с помощью человеческих источников[11]. Мой опыт работы в ЦРУ ограничивался сбором разведывательной информации в рамках секретной службы, или, по-другому, Оперативного директората.
Скелет в шкафу секретной службы заключался в том, что главной миссией ЦРУ с момента ее основания была вербовка советских шпионов, — а это Управлению никогда не удавалось. Методы, использовавшиеся во время наших занятий по вербовке, казались действенными, инструкторы — преданными и умными, но советских шпионов было очень трудно, и даже невозможно, завербовать, и наши инструкторы признавали это. Они рассказали нам, что единственные советские шпионы, с которыми работало ЦРУ, были добровольцы[12].
Наши сотрудники сталкивались с советскими людьми на общественных и дипломатических мероприятиях и документировали эти встречи в письменном виде. «После каждого социального контакта с советским человеком, — сказал нам один инструктор-ветеран, — мы просто делали эти досье все толще и толще». Осознание того, что наши инструкторы так и не овладели на практике навыками, которым они обучали, вносило небольшое, но неизбежное трение в занятия, на которых мы изучали нашу новую профессию.
Сам акт добровольной работы на иностранную разведку был непростой задачей. «В двух наиболее важных шпионских делах Холодной войны с участием советских добровольцев, Попова и Пеньковского, этим двум советским офицерам ГРУ пришлось буквально бросаться на западных чиновников, прежде чем их предложения о шпионаже были приняты»[13].
Информация, предоставленная КГБ сотрудниками ЦРУ Эдвардом Говардом, Олдричем Эймсом, Гарольдом Николсоном и агентом ФБР Робертом Ханссеном, впоследствии привела к казни или тюремному заключению большинства последующих добровольных агентов. В апреле и июне 1985 года Эймс передал в КГБ информацию обо всех советских оперативных делах, разрабатываемых в Управлении[14]. (В 1990-е годы Комитет государственной безопасности трансформировался в Службу внешней разведки [СВР] и Федеральную службу безопасности [ФСБ], но для простоты я буду называть их КГБ. Главное разведывательное управление [ГРУ] — советская военная разведка, смежная структура КГБ).
В 1950-х годах Управление искало разведсведения о Советском Союзе, прорыв туннель из Берлина в Восточную Германию и прослушивая советские кабели связи. Гарри гордился работой, которую он проделал с берлинским тоннелем.
— Зубы у меня прорезались… — тут он сделал паузу, наслаждаясь восторженным вниманием аудитории, — в Берлинском тоннеле.
Макс спросил:
— А разве дело с берлинским туннелем не было провалено?
Гарри объяснил, что, хотя Советы узнали о туннеле от Джорджа Блейка, их собственного источника в британской секретной службе (СИС), задолго до того, как сам туннель был построен, они решили позволить нам продолжить проект, чтобы защитить личность Блейка. Некоторая информация, полученная в ходе операции с туннелем, оказалась полезной, но она также была выдана добровольно. (В некоторых мемуарах ЦРУ, включая мемуары Хитца и Хелмса, эта операция оценивается как большой успех. Я бы оценил ее более трезво — как дорогостоящую, малорискованную и требующую большого количества людей операцию).
В конце концов, когда Советам показалось, что они могут прикрыть туннель, не раскрыв Блейка, они инсценировали его случайное обнаружение.
Опыт наших инструкторов варьировался в зависимости от мест, где они выполняли задания. Один пожилой человек, всю жизнь прослуживший в странах третьего мира, провел бесчисленное количество вербовок, или «добыл скальпов», — как нам казалось, это признак достижений и мастерства. Однако он не был согласен с тем, что они являются хорошим мерилом чего-либо. «Трусите дерево, и из него вывалится президентский кабинет, — сказал он нам. — Собирайте скальпы, сколько хотите. Или найдите президента страны, заплатите ему, и он расскажет вам все, что знает».
Мы научились придумывать маскировку, соответствующую нашим индивидуальным особенностям. Внешность Макса сильно изменилась, когда его ровную стрижку скрыли париком, а чисто выбритое лицо замаскировали усами и очками. Йону замаскировать было сложнее, потому что у него уже были кустистые рыжие волосы, большие очки и усы: он пользовался красками и гелями для волос.
Мы практиковали безличную связь, такую как закладки, передача предметов в общественных местах и тайнопись. Из найденных в парке веточек я соорудил тайники, в которых, если выдолбить их ножом, можно было хранить крошечные свернутые послания. Макс и Йона посмеялись над моими маленькими веточками и соорудили огромные, небрежные устройства, дополненные приклеенными сосновыми иголками и листьями. Они высмеивали «лень и неумелость» моих скромных приспособлений, а я возражал, считая что их замысловатые штуки выдают простецкий ум.
Наши секретные принадлежности для тайнописи не сработали. Преподаватель решил, что они, должно быть, слишком долго «пылились в архиве». В любом случае, я так и не смог провести достаточное количество «безличных коммуникаций». Казалось, что эти методы всегда были рассчитаны на агентов, действующих в советских государствах, а не в тех условиях, которые сложились в современном мире. Для меня всегда было гораздо важнее лично встретиться с информаторами, или агентами, и получить от них информацию в деловой обстановке, например в офисе или в гостиничном номере. Это было особенно важно, потому что мы с агентами обычно говорили на разных родных языках; мало что можно было хорошо передать, используя безличные методы.
Взломы и проникновения мы не практиковали. В Управлении взломами занимались технические специалисты, прошедшие длительную специальную подготовку. С одним из таких специалистов познакомился Макс. В период финансового напряжения, сопровождавшегося чувством безделья и скуки, этот специалист в свободное от работы время начал взламывать банки. По словам Макса, он успел ограбить несколько, пока его не поймали и не отправили в тюрьму.
В подъездах наших конспиративных квартир, стараясь выглядеть как обычный деловой офис, Мо разместил таблички с надписями «вход/выход» и нашими псевдонимами, а Макс переставлял буквы в именах, образуя новые, забавные на его взгляд имена. Инструкторы были в ярости. Йона не считал это слишком забавным, но Макса не выдал. Инструкторы пытались справиться со сменой имен, высмеивая незрелость и ребячество анонимного преступника. Это не возымело должного эффекта, имена продолжали меняться. Тогда инструкторы пригрозили массовыми наказаниями; в конце концов они сдались и терпели, пока Макс просто не утратил к этому интерес.
По выходным Йона часто приносил на учебную конспиративную квартиру, в которой была установлена сигнализация, свой компьютер, чтобы поработать. Однажды в воскресенье он приехал, поставил компьютер, открыл дверь, выключил сигнализацию, а потом понял, что забыл в машине код для сигнала на пульт охраны. Он побежал за ним в машину, но когда вернулся, полиция уже отреагировала на сигнал тревоги.
Полицейские увидели за дверью компьютер, и ситуация стала напоминать готовящуюся кражу. Они попытались арестовать Йону.
— Все в порядке, офицеры, — сказал наш товарищ. — Я имею право пользоваться этим офисом, этот компьютер принадлежит мне. Я просто забыл код сигнализации, и мне пришлось бежать за ним в машину.
— Вы можете показать нам удостоверение личности, сэр?
Йона показал полицейским свое удостоверение.
— Можете ли вы показать нам что-нибудь, что доказывает, что у вас есть законный доступ в этот офис? Можете ли вы показать нам свой стол?
Полицейские заглянули внутрь. Каждый стол был пуст, а в кабинете не было никаких личных вещей. В офисе не было ничего, что могло бы быть связано с Йоной.
— Кто из них вы?
Полицейские указали на табличку «вход/выход», где были перечислены имена Бена Довера, И.П. Лоу и т. д.
Полицейские посадили Йону в патрульную машину и отвезли в участок. К счастью, у него оказался телефон Мо, который примчался в полицию и убедил полицейских, что Йона действительно имеет законный доступ в офис.
По штаб-квартире поползли слухи, что нашего товарища поймали при попытке украсть компьютер, и нам с Максом приходилось старательно пресекать эти слухи всякий раз, когда снова слышали их.
Поскольку мы всегда должны были отрицать, что являемся дипломатами, работающими на Государственный департамент США, мне и моим одногруппникам придумали легкую легенду, выдав сведения о коммерческой компании прикрытия, которую мы должны были использовать во время пребывания в США перед отправкой за границу. Компания прикрытия состояла из почтового адреса в многоэтажном офисном здании, а также номеров телефона и факса. Когда несколько друзей попросили у меня контактную информацию по моему бизнесу, я дал им эти номера. Позже один из друзей позвонил по одному из них и дозвонился до компании под названием Acme SoftwareSolutions, попросив позвать меня. На том конце провода ввозникла долгая пауза.
— Пожалуйста, подождите. — Еще одна пауза. — Здесь нет никакого Ишмаэля.
— Ну, он сам дал мне этот номер. Вы уверены, что его нет?
— Извините, Ишмаэль здесь не работает.
Когда я узнал об этом, то решил, что в будущем буду сам проверять и оценивать номера компаний прикрития, прежде чем раздавать их.
Мы готовили и отрабатывали свои легенды. Если мы встречались с агентом, у нас всегда должно было быть наготове объяснение, чтобы объяснить причину своего появления здесь. Инструкторы рассказывали, чего нам следует остерегаться. У нас может быть отличная легенда, но наблюдающий за нами офицер КГБ может даже не поинтересоваться ею — он может просто увидеть нас с агентом вместе и все понять.
Этот тезис был основан на апокрифической истории о том, как американский сотрудник, работавший в Госдепартаменте под дипломатическим прикрытием, обедал с советским ученым-оружейником. Их дети ходили в одну и ту же школу, и для своего прикрытия разведчик придумал, что они будут обсуждать школьную спортивную программу. Офицер КГБ, случайно проходивший мимо ресторана, увидел обедавших вместе американского дипломата и советского ученого, и даже не удосужился глянуть на спортивные и школьные брошюры, разложенные американцем на столе. Он просто увидел американского дипломата, встречающегося с советским ученым. Это была вся информация, необходимая ему, чтобы сделать правильный вывод. С подачи КГБ советского ученого отправили в Сибирь.
Инструкторы рассказали нам об истории работы Управления с кубинскими агентами — пример плохого шпионского ремесла. За годы работы ЦРУ задействовало десятки кубинских шпионов, и в итоге почти все они оказались двойными агентами. Те же, кто являлся настоящими агентами, были схвачены и заключены в тюрьму или казнены кубинским правительством[15].
Наши сотрудники работали с кубинскими агентами, объединяя их в сети. Это означало, что недобросовестные кубинцы имели доступ к личным данным нормальных кубинцев, и некоторые нормальные агенты, выполняя задания на Кубе, попадали прямо в руки двойных агентов, где их немедленно арестовывали. После этого кубинские «двойники» использовали средства связи своих нормальных визави для передачи ложных разведданных обратно в Управление. Нормальные агенты были проинструктированы включать в свои сообщения кодовые сигналы, указывающие на то, что они не находятся под принуждением. Такие сигналы, появляющиеся в сообщениях, должны были указывать, что все в порядке. Когда же в сообщениях от этих агентов таких сигналов не появлялось, — что свидетельствовало о том, что что-то пошло не так, — в Управлении решили, что кубинские агенты просто о них забыли. Не желая верить в то, что могла возникнуть проблема, в ЦРУ продолжали посылать агентов на Кубу — в тюрьмы или на смерть. Когда двойные агенты поняли, что в Управлении наконец-то осознали, что все они работают на Кубу, их последними сообщениями своим кураторам были слова: «Сдохните, капиталистические свиньи!»
После катастрофы на Кубе кубинское правительство выпустило документальный телефильм, который мы смотрели его во время наших учебных занятий. В нем показывалось, как наши сотрудники, работавшие под прикрытием служащих Госдепартамента, разъезжают по Кубе, закладывая и изымая тайники, прокладывая маршруты, чтобы обнаружить слежку и оставляя сигналы. В местах, где должны были происходить эти тайные действия, кубинцы установили на деревьях и в кустах камеры. Наши люди, когда изымали или закладывали тайник, настороженно оглядывались по сторонам, и документальный фильм был снят в легкомысленном стиле: «Вот Джон Смит из отдела интересов США! Он прогуливается по лесу. Почему он так нервно оглядывается по сторонам? Оба-на! Что он только что подобрал?»
Кубинские разведывательные программы были одними из самых важных, которыми ЦРУ занималось во время Холодной войны. Многие сотрудники, работавшие с кубинскими агентами, получили повышения по службе и награды. Со временем многие из этих сотрудников превратились в мандаринов Управления[16]. Ни одно повышение по службе или награда никогда не отменялось, ни одна дисциплинарная мера воздействия не применялась.
Кубинцы вводили в систему огромное количество ложных сведений. Хотя чистка системы была призвана стереть бóльшую часть этих данных, наши инструкторы считали, что, поскольку кубинских «двойников» было так много и они производились в таком большом количестве в течение длительного периода, значительная часть ложной информации осталась в наших базах данных. Все кубинские двойные агенты прошли проверку на полиграфе.
Критика операций была открытой и освежающей. Наши инструкторы не скрывали, что кубинскую программу необходимо анализировать, чтобы понять, как избежать повторения ошибок.
В ходе этого анализа в штаб-квартире изучались личные и служебные дела в попытке найти наводки, которые могли бы подсказать, что эти агенты плохие. Если агент долго отвечал на инструкции или опаздывал на встречу, это могло означать, что он должен был сначала связаться со своими настоящими кураторами. На встречах агентов тщательно проверяли, не пытаются ли они контролировать или манипулировать ходом событий. Некоторые предполагали, что кубинское правительство запрещало своим двойным агентам сообщать в ЦРУ определенную закрытую информацию, даже если та, которую они собирались сообщить, была ложной.
На занятиях по вербовке мы изучали мотивы человека и вознаграждения, необходимые для того, чтобы добиться его сотрудничества. Обычно основным мотиватором были деньги, но это могло быть и желание похвалы, и диктат личной идеологии. Играя на естественной человеческой слабости к похвале и вниманию, в КГБ, как известно, брали своих агентов, одевали их в советскую военную форму, повышали до звания генерала и вешали им на грудь медали. Затем, в «целях безопасности», форму и медали забирали на хранение. Киму Филби, печально известному британскому шпиону КГБ, сказали, что он официально является офицером КГБ, однако, когда он бежал в Москву, его форма была изъята, а полный доступ в штаб-квартиру КГБ был запрещен[17].
На протяжении всего курса к нам на конспиративную квартиру приходили докладчики, которые давали ценные советы, которые они выучили за время своей карьеры. Позже у нас появилась возможность встречаться с ними в неформальной обстановке. Особенно мне понравилась встреча с одним оперативником-ветераном — общительным и харизматичным человеком с характером Джеймса Брауна, крестного отца соула. «Крестный отец» был одним из лучших вербовщиков Управления.
— Стремись попасть за границу, — сказал «Крестный отец». — Берись за любое задание, лишь бы попасть за границу. Не выбирай место. И к заданию, которое тебе поручат, тоже не придирайся. Как только ты окажешься за границей, ты сможешь придумать, как работать над важными объектами, независимо от первоначального замысла задания.
В тот вечер, после посещения нашей конспиративной квартиры, «Крестный отец» в частном порядке, за выпивкой, дал мне несколько советов по работе в системе. «Крестный отец», например, часто женился на женщинах, которые не были гражданками США, и потом разводился с ними. Женитьба на иностранке могла привести к тому, что сотрудника отправляли в каморку в штаб-квартире на пять или более лет, пока в ЦРУ размышляли, что делать, или просто ждало, пока жена получит гражданство США. Решение «Крестного отца» было простым: просто никому не говорить. Он никогда не рассказывал своим настоящим и бывшим женам о работе в Управлении, а ЦРУ — о своих супругах. В результате ему удавалось оставаться за границей на протяжении многих лет.
Один из отставных оперативников по имени Дэйв, имевший прозвище «Две собаки», периодически заходил в наш класс, чтобы дать нам один и тот же тревожный рецепт для жизни в чужой стране: заведите двух собак. «Таким образом, — объяснял он, — если грабитель попытается скормить вашей собаке отравленное мясо, одна собака съест яд, но другая будет готова лаять и кусаться».
Другой приглашенный докладчик рассказал о недавнем разладе, случившемся на заграничной резидентуре. Резидент обвинил своего заместителя в избиении жены, а тот, в свою очередь, обвинил начальника, женщину, в сексуальных домогательствах и недостойном сексуальном поведении. Управление обвинило руководителя резидентуры в сексуальных домогательствах, сняло ее с должности и отправило обратно в штаб-квартиру на второстепенную работу. Та подала в суд на ЦРУ, которое заключило с ней внесудебное соглашение и выплатило ей 410 000 долларов компенсации. Позже она стала адвокатом, специализирующимся на судебных процессах против правительственных органов[18].
В прошлом большинство сотрудников ЦРУ были мужчинами. Мужчинами были все оперативные сотрудники, а роль жены сводилась к поддержке мужа и семьи. Жены наших инструкторов никогда не работали в Управлении. Однако к началу 1990-х годов в ЦРУ было около 40 процентов женщин, а к 2007 году соотношение полов стало примерно один к одному. Все бóльшее число сотрудников штаб-квартиры состояли в браке друг с другом и назывались «тандемными парами».
Йона завидовал этим тандемным парам и называл их «один по цене двух», или, сокращенно, ОПЦД. Он хотел включить в платежную ведомость и свою жену, но та отказалась. Равенство мужчин и женщин на рабочем месте стало инструментом, который многие сотрудники Управления использовали, чтобы удвоить свой семейный доход. В большинстве американских компаний обоим родителям очень трудно работать полный рабочий день и одновременно воспитывать детей. В правительстве, где восьмичасовой день проходит в атмосфере непринужденной беседы и кофе, это не проблема. Сотрудники ОПЦД могут воспользоваться гибким рабочим графиком, когда один из них может работать с 07:00 до 15:00, а другой — с 09:00 до 17:00, чтобы один из них мог провожать детей в школу, а другой — находится дома к их возвращению. У обоих будет достаточно сил, чтобы играть с детьми и помогать им с домашними заданиями.
Теоретически существовали правила, призванные предотвратить конфликт интересов, то есть правила, запрещающие женам и мужьям работать в одном офисе. Но сотрудники ОПЦД часто были одного возраста, имели одинаковую должность и специальность, а учитывая любовь Управления к бюрократии, муж и жена нередко оказывались двумя различными уровнями управления в одном и том же офисе.
Во время учебного курса родился один из наших детей. Дети имеют свойство появляться в неудобные часы, и этот ребенок появился около 03:00. Позже, около 08:00, я сделал несколько звонков членам семьи, чтобы сообщить им радостную новость, и своим инструкторам, чтобы сказать, что меня в тот день не будет на занятиях. В полдень мне перезвонил Гарри.
— Где ты шляешься, черт возьми?
— Моя жена родила сегодня рано утром, — ответил я. — Я позвонил и оставил об этом сообщение.
— А ну-ка дуй сюда, — произнес он. Впечатлен он не был. — Это сложный курс, и мы не можем позволить себе так отставать.
Ребенок с супругой отдыхали, в больнице я был не нужен, поэтому я подчинился приказу. Гарри ждал меня с документом.
— Подпиши бумагу, — сказал он.
— Что это?
— Подписывая этот документ, ты признаешь, что не явился на тренировку сегодня утром. Мы сохраним эту бумагу в твоем личном деле.
Я подписал документ. Гарри положил его в портфель, а затем дал мне задание, на выполнение которого ушло несколько часов. Я пожал плечами. Было бы неплохо побыть с семьей, но пара часов тренировок перед возвращением в больницу — это не так уж и страшно.
На следующей неделе у Макса была назначена встреча в машине с инструктором по ролевым играм. Он заехал за ним, и вдвоем они, разговаривая, поехали колесить по округе. Макс заметил, что инструктор выглядит немного посеревшим, и по мере того как длилась их встреча, он начал издавать захлебывающиеся, булькающие звуки. Макс остановил машину, его наставник открыл дверь и издал еще больше задыхающихся звуков, затем его немного с шумом и слюной вырвало. Инструктор сказал, что накануне вечером он слишком поздно загулял.
После упражнений Макса, мы все собрались в местном баре, и его инструктор, чувствуя себя получше, рассказывал истории о своих прошлых операциях. Рассказы были многословными и бессвязными. Я дал сигнал остальным присоединиться ко мне в другом баре, в гостинице «Вена» — заведении в Северной Вирджинии, популярном среди сотрудников Управления. Инструктор, казалось, не замечал, как мы постепенно ускользали один за другим, пока не остался только Йона, внимательно слушавший его рассказы.
В гостинице «Вена» к нашей группе присоединился друг Макса, которого тот по военизированному подразделению ЦРУ. Человек полагал, что Макс ушел из Управления, и что никто из нас там не работает. Выпив полдюжины бокалов пива, гость прошептал, что хочет мне кое-что показать. Он извлек бумажник и продемонстрировал мне удостоверение сотрудника ЦРУ.
— Вот на кого я на самом деле работаю, — сказал он, одарив меня горделивой, пьяной улыбкой.
— О, да ты секретный агент!? Это действительно круто!
— Ты все правильно понял.
Инструкторы, все из которых были пенсионерами, сделали солидную карьеру. Некоторые из них являлись высокопоставленными руководителями. А вот мандарины штаб-квартиры, находящиеся на действительной службе, были более разношерстными. Некоторые из них были сотрудниками, которые попали в беду за границей и, получив билеты домой в один конец, были назначены на руководящие должности в Центре.
Однажды утром к нам пришел начальник из штаб-квартиры — начальник, которого в предыдущем классе прозвали «худшим шпионом в мире».
«Худший шпион в мире» был направлен в страну-союзницу США. После встречи с агентом он сидел в своем гостиничном номере и готовил на компьютере отчет. Услышав стук в дверь своего номера, он выключил компьютер и встал, чтобы ответить. Пришла уборщица, чтобы принести в номер чистые полотенца. Взяв стопку полотенец, он поблагодарил уборщицу и вернулся к работе.
Через несколько минут в дверь снова постучали. Решив, что это снова уборщица, он оставил компьютер включенным, с записями на экране, и пошел открывать дверь. На этот раз в номер ворвалась группа полицейских, прижала его к стене, забрала компьютер и записи и потащила в полицейский участок для допроса. Эта страна, хотя и является союзником США, никогда не была союзником Израиля, а «Худший шпион» использовал псевдоним, звучащий по-израильски, и поэтому полиция решила, что он может быть шпионом Моссада. С ним резко, на повышенных тонах, заговорили. Через несколько минут он сломался и признался, что связан с ЦРУ.
— Ну почему вы сразу не сказали! — с облегчением произнес полицейский.
Все заулыбались, а полицейские подвезли его до американского посольства. В посольстве ему выдали билет в один конец обратно в США.
«Худший шпион», как и подобает его прозвищу, был нытиком:
— После всего, что я пережил, как только я вернулся в штаб-квартиру, первыми, кто пришел ко мне, были люди из бухгалтерии. Они потребовали, чтобы я отчитался за пропавшие 100 000 долларов наличными, которые мне выдали для оборотного фонда!
Когда «Худший шпион» вернулся в США, его личные финансы и бухгалтерия Управления находились в полном беспорядке, поэтому он устроился разносчиком газет, чтобы свести концы с концами. Каждое утро он рано вставал о, чтобы развезти почту, а затем отправлялся на работу в штаб-квартиру.
Позже мы узнали, что «Худший шпион» впервые попал в поле зрения полиции, потому что во время поездки на автобусе на конспиративную встречу, он стал обсуждать свои религиозные взгляды со своими попутчиками, оказавшимися контрабандистами-наркоторговцами. Притворившись, будто им интересна его болтовня, они отвлекли его внимание, и незаметно наполнили его чемодан кокаином — это сделало бы пересечение границы менее рискованным. Поскольку полиция на границе знала, что его попутчики являются контрабандистами, то они и проследили за ним до отеля.
Пока «Худший шпион» заканчивал свой печальный рассказ, пришел другой управленец, чтобы рассказать свою историю. Он уже несколько месяцев находился в заграничной командировке, когда начал подозревать, что за ним ведется наблюдение. Он не мог это подтвердить, но замечал скрытные движения людей на улице, и обратился в штаб-квартиру с мольбой о помощи и совете.
В Центре думали, что он видит «призраков» — случаи, которые выглядят как наружное наблюдение, но таковыми не являются. Но его настойчивость руководство убедила, и его вернули в США. Позже в Управлении выяснили, что за ним действительно велось наблюдение и что власти страны пребывания были на грани его ареста за шпионаж.
— Готов поспорить, что вы не планируете отправляться в эту страну в отпуск, — сказал Макс. — Наверное, не стóит также садиться на самолеты, которые планируют сделать там остановку для дозаправки.
Моей учебной группе нравилось слышать от инструкторов, что мы лучшие и самые квалифицированные из всех, кто у них когда-либо был, но в этих похвалах была определенная грань, намек на то, что за этой историей кроется нечто бóльшее. В конце концов, мы узнали, почему.
Управление уже много лет обещает отделить свою деятельность от Государственного департамента. Сегодня основные объекты разведывательного интереса, источники информации о программах по созданию ОМУ или члены террористических группировок — все это недоступно для американских дипломатов. Все признавали, что дипломатические работники не справляются с работой, и что ЦРУ необходимо найти новые способы ведения дел. Но бюрократии было трудно измениться.
В начале 1980-х годов директор Уильям Кейси приказал Управлению расширить возможности по ведению разведки, не связанные с Госдепом. В ответ на его приказ в середине и конце 1980-х годов ЦРУ нанимало и обучало большие группы сотрудников. Моя группа была набрана вскоре после этого, и мы наблюдали за последствиями такого решения, что называется, из первых рядов.
Люди, обучавшиеся в этих группах, столкнулись с сильным бюрократическим сопротивлением, и процент неудач составил почти 100 процентов. Через несколько лет лишь немногие из этих сотрудников, не обладавшие дипломатическим прикрытием, успешно работали за рубежом, большинство же покинули Управление. Несколько человек продолжили работать в штаб-квартире на других должностях, часть перешла на работу дипломатами в Государственный департамент. Официальное объяснение в Управлении заключалось в том, что Кейси слишком сильно и быстро нагрузил организацию, поэтому у него не хватило времени, чтобы правильно оценить новых сотрудников, прежде чем нанимать их на работу.
Мы видели, как эти потерянные люди бродят по нашим конспиративным квартирам, и слушали их печальные истории. Они выглядели так, будто им пришлось пережить сложные времена: потерявшие физическую форму, неулыбчивые, с мешками под глазами. Энди, слушатель учебной группы из двадцати новобранцев в середине 1980-х годов, рассказал, что большинство его товарищей по службе были квалифицированными, но некоторые из них действительно были немного странными. Часть из них почти не говорила по-английски. Один человека издавал громкие чавкающие звуки, и время от времени хватался за промежность. У другого была странная привычка повторять последние несколько слов, которые он слышал в предложении. Если преподаватель говорил: «Сегодня мы поговорим о наблюдении», этот парень бормотал: «О наблюдении». Во время перерыва человек вышел на улицу, зажег сигарету, а затем положил ее в рот целиком и стал жевать. Затем он натянул брюки до колен и упал на землю в трансе. Когда через несколько минут он очнулся, то ничего не помнил о том, что сделал — как оказалось, что у него было заболевание, которое приводило к судорогам и припадкам. Инструкторы перевели его на работу в штаб-квартиру.
Энди рассказывал, что однажды к нему подошла одногруппница и сказала, что планирует сделать небольшую пластическую операцию, и спросила, не будет ли он так любезен забрать ее после этого из кабинета врача, поскольку она может почувствовать себя немного не в своей тарелке. Когда он приехал в больницу, оказалось, что небольшая операция — это серьезная реконструкция лица. Женщина была окровавлена и находилась в полубессознательном состоянии. Врач сказал: «Значит, ты его парень», — и показал, как вставлять анальные суппозитории, которые понадобятся ей для обезболивания. Она была прикована к постели на протяжении недели, и он выхаживал ее до выздоровления.
Эту группу вообще преследовало невезение. Однажды, когда они выходили из конспиративного места, где проводилось обучение, группу сфотографировал мужчина, проезжавший мимо на машине. Слушатели записали номер машины и отследили его. Оказалось, что номер был украден у пожилой женщины в Айове. Через несколько дней все повторилось, но уже с другой машиной, и на этот раз отслеживание показало, что такого номера вообще не существует.
В штаб-квартире ходили слухи, что у некоторых из этих новобранцев довольно низкие показатели умственного развития. По другой версии, один из них был бывшим заключенным.
День за днем в безвоздушных и искусственно освещенных классах нарастало напряжение между слушателями середины 1980-х годов и их инструкторами. Новобранцы подливали инструкторам в кофе слабительное и спускали шины; те в ответ отчислили нескольких слушателей. Адвокат, работавший в офисе под конспиративной квартирой, заметил странные визиты и стал говорить клиентам, что наверху обитает ЦРУ. Когда о местонахождении офиса стало широко известно в округе, Управление закрыло офис и перенесло учебный класс в другое место.
Два десятилетия спустя в ЦРУ все еще ссылались на провал этих учебных занятий как на причину, по которой не следовало добиваться отделения работы Управления от Государственного департамента. Сотрудники, поступившие на работу до или после этого периода, старательно подчеркивали, что они не являлись частью той крупной волны найма.
Я встречался со многими из тех, кто учился в середине 1980-х, и считал, что большинство из них могли бы стать успешными, если бы ими правильно руководили. Никто из них не думал: «Я хочу быть неудачником». Бюрократия процветает в офисной среде, а Кейси навязал бюрократии целую плеяду оперативных сотрудников, которые должны были работать в самостоятельном режиме. Я полагал, что в середине 1980-х годов бюрократия уничтожила эти учебные классы, потому что они представляли для нее угрозу.
То, как бюрократия издевалась над этими людьми, стало тяжелым грузом и для их семей. Их отправляли на полгода в местный офис, а затем возвращали в штаб-квартиру. Тем немногим, кто получал загранкомандировку, обычно через несколько месяцев давали билет домой в один конец, а потом оставляли на неопределенный срок во временном жилье. Некоторые проводили годы со своими семьями в Оуквуде, популярном комплексе временного жилья в районе Вашингтона, округ Колумбия. В Оуквуде нет ничего плохого, это чистый и эффективный жилой комплекс, но находиться там неопределенное время — это значит оказаться в своеобразном аду. Своей жене я поклялся, что мы никогда не будем там жить.
Один человек вернулся в США, решив, по его словам, что спецслужбы страны, в которой он работал, следят за ним. (Я сомневался в этой истории: страна, о которой шла речь, была ужасным местом для жизни, и я подозревал, что он сделал это только ради своей семьи). Когда он покинул страну вместе с семьей, то не потрудился сообщить в штаб-квартиру, где он находится и что делает. Сначала они уплыли из страны на корабле, потом пересели на поезд и самолет, передвигаясь по извилистому маршруту, так что оперативнику потребовалось несколько дней, чтобы вернуться в США. Штаб-квартира была охвачена паникой. Человек вместе со своей семьей застряли в Оуквуде на полтора года. Конечно, использование этого места в качестве орудия наказания что-то, да и говорит о желательности длительного пребывания в нем.
В последние дни нашего курса обучения один из руководителей штаб-квартиры с запозданием понял, что Макс когда-то был в ЦРУ военизированным «пехотинцем», и предположил, что это сделает его непригодным для работы в качестве оперативного сотрудника под неофициальным прикрытием, поэтому захотел отстранить его от учебы и отправить обратно в военизированную группу. Максу хотелось остаться и он начал бороться.
Пока он вел переговоры с бюрократией, он продолжал свое обучение. В упражнении под названием «Строительный инспектор» слушатель должен был встретиться с инструктором, выступающим в роли слобовийского агента. Во время «встречи» раздается стук в дверь — это стучит другой инструктор, выступающий в роли слобовийского строительного инспектора. Упражнение простое. Правильной линией поведения здесь будет оставаться спокойным и спрашивать, чем вы можете помочь инспектору, чтобы у тогоо не возникло подозрений, и он не вызвал полицию.
Макс посчитал, что он уже достаточно натерпелся от дураков, поэтому сказал:
— Уходите! У меня нет на вас времени!
«Строительный инспектор» пришел в ярость и попытался прорваться внутрь. Тогда Макс положил ладонь на лицо инструктора и вытолкнул его из комнаты с криком:
— Убирайся отсюда, мудак!
Наш товарищ получил неудовлетворительную оценку, но жестокость его реакции так напугала преподавателей, что критика его поведения была на удивление сдержанной.
Возможно, благодаря такому случайному совпадению ему удалось убедить штаб-квартиру разрешить ему остаться в программе подготовки.
Ближе к концу курса обучения Макс был убежден, что в финале будет проведено кульминационное упражнение, включающее в себя несколько дней и ночей испытаний, — что-то, что заставит нас напрячься до предела и даже больше, — и с нетерпением ждал этого. Я же не понимал, почему курс, до сих пор протекавший как ленивая река, вдруг должен стать сложнее, и по мере приближения времени выпуска подначивал его:
— Осталось три дня, Макс, как ты думаешь, насколько сложным они будут?
Наконец с громким «бла» курс закончился.
На церемонии вручения дипломов Роджер сказал:
— Знаете, вы, ребята, были хорошей компанией, но вы бы видели следующую учебную группу. У этих ребят потрясающая квалификация. Они будут лучшими из всех, кто у нас когда-либо был.
Спасибо, Роджер. Мы все могли это предвидеть.
На нашей церемонии также присутствовали директор ЦРУ и некоторые другие мандарины Управления. Выпустилась вся группа. Насколько я знал, окончательного рейтинга у нас еще не было, но на праздновании в тот вечер в ближайшем баре один из одногруппников отвел меня в сторонку и сказал:
— Инструкторы поставили меня на первое место в группе.
Другой одногруппник тоже признался:
— Гарри сказал мне, что я лучший выпускник в группе.
Ему вторил отстающий одногруппник:
— Только что разговаривал с Роджером. Он сказал, что я занял первое место в нашей группе.
Выходя из туалета и все еще застегивая ширинку, Йона произнес:
— Эй, Ишмаэль, а ты знаешь, что я был лучшим в классе?
Я решил, что если так много людей находится на вершине, то я, конечно, должен быть в самом низу.
— Сегодня я узнал, что занял последнее место в группе, — сообщил я.
До Макса дошли слухи, что я занял последнее место. Окликнув меня перед группой наших сокурсников, он ткнул меня пальцем в грудь и сказал:
— Сэр, вы лжец! Это я занял последнее место в группе!
— Мой друг, мне очень жаль, но ты ошибаешься. Ни кто иной, как директор по тайным операциям сообщил мне, что я занял последнее место в выпуске.
— Ишмаэль, прекрати врать! Директор Центрального разведывательного управления лично сообщил мне, что я занял последнее место.
На следующий день мы попрощались с нашими инструкторами. Они научили нас всему, что знали сами. Мне показалось, что курс обучения можно было бы сделать немного короче, но инструкторы были хороши. Моя учебная группа была распределена по отделениям, расположенным на территории США, для дальнейшего обучения на рабочем месте. Я сразу же отправился на новое место, стремясь к лучшей жизни с помощью шпионажа, но мои одногруппники задержались здесь еще на несколько дней.
Йона, оказавшись на опустевшей конспиративной квартире наедине с единственной нашей одногруппницей, загнал ее в угол со словами: «Ты же знаешь, что хочешь этого!». Он чувствовал ее сигналы желания на протяжении всего курса обучения; теперь же им представилась такая возможность. Оказалось, что она не подавала никаких сигналов, и оттолкнув его, девушка выбежала из офиса. Она была помолвлена и собиралась выйти замуж. Мы все были знакомы с ее женихом.
По окончании курса я сдал языковой тест Государственного департамента по немецкому языку и по шкале от одного до пяти, где три — свободное владение, а пять — родной язык, получил четыре с плюсом по чтению. (Иногда я просил жену открыть немецкий словарь и попытаться найти слово, которого я не знал). Мой балл за восприятие был три, за разговорную речь — два, но мне не с кем было практиковаться. Воодушевленный результатами теста, я сразу же обратился к изучению арабского языка.
Год обучения прошел не так уж плохо. Я добился хороших успехов в изучении двух иностранных языков, окончил курс подготовки оперативного сотрудника, завел несколько хороших друзей, а в моей семье появился ребенок. И все же я думал только о том, как попасть на новое место службы и заняться настоящей оперативной работой.