Гораздо лучше отважиться на великие дела, одержать славные победы, даже если вас постигнет неудача, чем встать в один ряд с теми несчастными, которые не испытывают ни радости, ни страданий, потому что живут в серых сумерках, не знающих ни побед, ни поражений.

Когда я был маленьким, моя семья жила в различных странах Восточной Азии, Восточной Африки и Ближнего Востока, и когда я рос в этих диктаторских государствах и племенных королевствах, я остро осознавал, что, будучи американцем, отличаюсь от других, а также имею особый статус и привилегии, которые дает мне моя национальность. Богатство моей семьи, обычное по американским меркам, по меркам принимающих нас стран было огромным. Во время потрясений в этих нестабильных местах моей семье нужно было лишь сесть на ближайший самолет домой, в то время как коренные жители страны вынуждены были оставаться и испытывать страдания. Соединенные Штаты были для нас убежищем, в котором мы всегда могли скрыться в трудную минуту.

Во время наших редких визитов в США я чувствовал, как с меня спадает груз, зная, что я могу думать и говорить так, как мне вздумается. В великом многоголосии меня окружали процветание, открытость, творчество и свобода. В Африке и Восточной Азии я никогда не видел дорог с числом полос больше двух, и которые, как правило, были с выбоинами или не имели дорожного покрытия, и система автострад в Лос-Анджелесе с шестью, а иногда и восемью полосами движения поразила мой юный взор. Уже тогда я предвидел иммиграцию будущих десятилетий, когда попасть в Соединенные Штаты станет целью людей во всем мире. Я понимал, что в США за несколько часов работы подсобным рабочим человек может заработать больше, чем за месяц в большинстве других стран мира. В Америке все работало. Из крана текла вода, в розетках было электричество, а полиция была честной.

Несмотря на разочарование 1970-х годов, мне казалось, что американец, живущий в Америке, должен чувствовать себя в раю и наслаждаться повседневной жизнью. В США я также чувствовал себя немного не в своей тарелке, и мне всегда казалось, что я должен что-то продемонстрировать, доказать, что я по праву принадлежу к этой стране.

Самыми заметными американцами в нашем африканском городе, — который из-за тропического климата и открытых дренажных систем был наполнен сильными запахами — были морские пехотинцы, охранявшие посольство США. Жили они в Доме морской пехоты, расположенном всего в квартале от нашего собственного дома. Каждый день на рассвете колонна морских пехотинцев пробегала через весь район, и во время бега они скандировали в такт речевки, но негромкими голосами, чтобы не разбудить соседей. В этот ранний час африканцы, идущие на работу или устанавливающие на улице лотки с фруктами и хлебом, при виде морпехов тихонько выкрикивали приветствия на английском и суахили, создавая своеобразный аккомпанемент их строевым песням.

Каждое утро, на построении, морские пехотинцы поднимали перед своим расположением американский флаг. «Это мой флаг», — говорил я себе. Морпехи были моей связью с родиной; частенько я даже бегал по тому же маршруту, что и они, направляясь утром в школу.

Я вернулся в США, чтобы поступить в колледж и пройти курс обучения в лагере морской пехоты для кандидатов в офицеры — это такое знакомство с уникальной культурой морской пехоты, когда тебе бреют голову и орут. Это заняло два лета. Большинство кандидатов первого лета на второе так и не вернулись, я же гордился тем, что был одним из немногих, кто остался. Возвращаться следующим летом, и заново проходить учебку было очень тяжело.

В студенческих городках той поры считалось не особенно стильным вступать в ряды морской пехоты. Мода диктовала, что длинные волосы — это шик, а бритые головы означали глубокое эмоциональное расстройство. Это был нехоженый путь, отличный от конформизма. Я был пехотным офицером в течение трех лет, и мне очень нравились товарищество морских пехотинцев и их чувство долга. Хотя большинство морских пехотинцев покидают Корпус после первого срока службы, длящегося от 3-х до 6-ти лет, мы все вели себя так, будто оставались там на всю жизнь, потому что морская пехота прививала нам чувство сопричастности. Корпус морской пехоты не был безликой бюрократией, а живым институтом, и он принадлежал нам как наша личная собственность.

В Корпусе морской пехоты существует эффективная и победоносная культура, которая вдохновляет на успех. Когда Корпус терпит неудачу, морские пехотинцы погибают. Когда что-то идет не так, — как во Вьетнаме, — морская пехота изучает и совершенствует свои слабые стороны. Приверженность традиционной структуре званий на самом деле помогает сохранить управленческие слои горизонтальными, не допуская появления новых уровней служебной иерархии.

Во время службы в морской пехоте я много времени проводил в разъездах со своей пехотной ротой и некоторое время провел в одиночку, выполняя специальные задания. Однажды вечером, сидя на вершине холма на одном из островов в Индийском океане, я понял, что хочу делать дальше: жениться и завести семью. У меня было представление о моей идеальной жене. Бóльшую часть своей зарплаты во время службы я откладывал, поэтому у меня было достаточно денег, чтобы взять отпуск. Я поступил в магистратуру, встретил женщину, о которой мечтал, и вскоре мы поженились.

После аспирантуры я устроился на работу на Уолл-стрит. Каждый день я приходил на работу рано утром и звонил по телефону людям, которые не особо хотели со мной разговаривать. Бизнесом двигают деньги, а для того чтобы делать деньги, необходимо контактировать с людьми. Я научился «делать звонки», вступать в контакт, даже если результатом может быть отказ и унижение. Это тяжелая работа, и никому не стóит с ней мириться, если только вы действительно озабочены тем, чтобы чего-то достичь.

В конкурентной американской экономике выигрывают те, кто умеет устанавливать контакты. Я узнал об этом из разговоров с военными рекрутерами и биржевыми маклерами. Им приходилось делать «холодный» звонок за «холодным» звонком, сталкиваясь с отказами сотни раз в день. Со временем их характеры, казалось, ожесточались, и они становились эмоционально отстраненными, но упорная работа приносила им успех.

Контакт — это то, что движет человеческим прогрессом. Билл Клинтон и Джордж Буш установили тысячи контактов, чтобы собрать деньги и получить политическую поддержку. Любой бизнес строится и поддерживается людьми, которые выходят на улицу и знакомятся с другими. Именно поэтому важность «делать звонок» была самым ценным уроком, который я получил на Уолл-стрит.

Тем не менее, деньги никогда не являлись для меня особым стимулом, поэтому через несколько лет я обнаружил, что чувствую знакомую тягу к службе и приключениям, ту же самую, которая влекла меня в Корпус морской пехоты. Еще Аристотель задавался вопросом, как человек должен вести свою жизнь, и я много размышлял о важных вещах, — так сказать, о деяниях и судьбе, — решив в итоге отправить свое резюме в ЦРУ. Меня всегда волновало оружие массового уничтожения. С распространением ядерных и других страшных оружейных технологий я понимал, что это лишь вопрос времени, когда американский город станет мишенью и, возможно, будет уничтожен. Станет ли ЦРУ путем к великим свершениям, к предотвращению ядерной войны или к заблаговременному предупреждению о следующем Перл-Харборе?

*****

Представитель ЦРУ, ответивший на мое резюме, направил меня в местный колледж, где вербовщики Управления назначили серию письменных тестов.

Вместе с другими претендентами я ждал возле лекционного зала, и все мы размышляли, как себя вести. А что, если «тестирование» уже началось?

Пожилой мужчина позвал нас в комнату и провел серию тестов, некоторые из которых предназначались для оценки интеллекта, но многие были личностно-ориентированными или психологическими, с вопросами вроде: «Что бы вы предпочли: написать стихотворение или посмотреть фильм?» Некоторые из прямых вопросов в стиле «да или нет» были сформулированы несколько архаично: «Нравится ли вам шутить на вечеринке?» Другие были откровенно жуткими: «Просыпаетесь ли вы по ночам в пóту», «Говорят ли о вас другие люди, когда вас нет рядом?», «Следят ли за вами?» или «Хотите ли вы иногда просто причинить боль другим?». Больше ни одного из претендентов я не видел.

Вскоре после тестов у меня на работе зазвонил телефон. «Будьте у себя дома в 19:00, мы пообщаемся», — сказал звонивший. Я постарался быть дома задолго до 19:00 и сел рядом с телефоном, но он не зазвонил. Следующие несколько дней я снова старался быть дома в 19:00. Спустя несколько месяцев я наконец снова услышал этого абонента.

— Я понял, что произошло, — сказал он. — Человек, который звонил вам в прошлый раз, передал мне ваш номер телефона, а эта тройка похожа на восьмерку, поэтому я не смог до вас дозвониться.

Он назначил мне следующую серию тестов — проверку на полиграфе.

Полиграф поставляется в небольшом чемоданчике, прозванном «ящиком». Мой экзамен на «ящике» проходил в гостиничном номере недалеко от Вашингтона, округ Колумбия. Шторы были задернуты. Моим экзаменатором оказался массивный и устрашающего вида мужик с головой, весившей, наверное, фунтов пятьдесят. Он подключил меня к «ящику», присоединив к кончикам пальцев провода, стянув ремнем грудь и закрепив манжету для измерения давления вокруг верхней части руки. Позже он перевесил манжету на икру на ноге, сказав, что так показания будут лучше. Экзаменатор задал около десяти вопросов, начиная от простых, таких как: «Вы претендуете на работу в Управлении?» и «Вы родом из Каспера, штат Вайоминг?», — до более серьезных, таких как: «Употребляете ли вы наркотики?» и «Работаете ли вы в настоящее время на иностранную разведслужбу?». Мой тест занял почти весь день. Экзаменатор заглядывал в таблицы — казалось, его беспокоили некоторые мои реакции; он повторял некоторые вопросы и придумывал новые.

Очевидно, мои ответы «ящику» удовлетворили, потому что Управление продолжило меня проверять. Оно послало следователя опросить нескольких моих друзей и знакомых на предмет моей благонадежности. При встрече с ними много лет спустя, они бросали на меня косые взгляды и спрашивали: «Помнишь, как тот парень в темном костюме и белых носках пришел меня допрашивать и спросил, можно ли доверить тебе важные секреты правительства США? Что ему было нужно? Что это было?»

*****

Следующим этапом процесса поступления была серия собеседований в Вашингтоне, округ Колумбия. Они проходили в гостиничных номерах, всегда с включенным телевизором на заднем плане. Первое собеседование я проходил с человеком, отвечающим за программу обучения. У него отсутствовали пальцы на левой руке, но в его сознании они, должно быть, все еще были, потому что он указывал и жестикулировал фантомными перстами.

Вместе со мной на собеседование пришла моя жена. Роджер спросил мою жену, знает ли она, какая организация проводит со мной собеседование. Недавно он проводил собеседование с кандидатом, который не сообщил своей жене о цели собеседования, и на его вопрос: «Что вы думаете о карьере в ЦРУ?» — та закричала: «Карьера где?»

Роджер сказал, что отклонил кандидата, потому что считал, что тот должен был быть честен со своей женой. Я же посочувствовал соискателю, который, должно быть, просто пытался поступить правильно по отношению к своей дражайшей половине. Почти двадцать лет спустя в одних ЦРУшных мемуарах рассказывается похожая история[8], но я подозреваю, что она была апокрифической, частью фольклора Управления. Роджер сказал вслед за этим:

— В любом случае, не волнуйтесь, на самом деле мы не «увольняем» людей!

До собеседования я полагал, что все сотрудники Управления являются сотрудниками Госдепартамента, работающими под дипломатическим прикрытием в посольствах, но Роджер спросил, не рассмотрю ли я возможность работы в рамках разведывательной программы, проводящейся не по линии Госдепартамента[9]. Я жил в других странах и занимался бизнесом, поэтому он решил, что я буду хорошим кандидатом. Я согласился.

Он объяснил, что цель программы, не связанной с Госдепартаментом, — получить доступ к потенциальным источникам разведывательной информации, недоступным для дипломатов. Террористы и ученые, занимающиеся разработкой ядерного оружия, естественно, с ними не разговаривают. Иранским дипломатам их правительство категорически запретило общаться с американскими дипломатами. Руководители Управления во время наших собеседований прямо говорили, что система дипломатических представительств с точки зрения ведения разведки больше не эффективна, и будущим ЦРУ должна была стать программа, не связанная с Госдепом.

После моего собеседования с Роджером пришло несколько групп из трех-четырех грузных женщин, чтобы обсудить различные более обыденные кадровые вопросы, такие как зарплата и страховка. Как правило, во время встречи говорила только одна женщина, остальные слушали и кивали.

Последовало еще несколько собеседований, и я полностью вошел в режим интервью, откидываясь на краешек стула в готовности давать энергичные ответы. Но вопросов так и не последовало. Интервьюеры просто представлялись, садились и рассказывали о себе. Я сидел прямо и внимательно кивал в нужные моменты, размышляя, не является ли все это проверкой. Хотят ли они, чтобы я перебивал, проявляла агрессию? Нет, решил я, они просто хотят рассказать о себе. Никто из интервьюеров не подготовил никаких вопросов, потому что никто из них не был заинтересован в том, чтобы расспрашивать меня.

Когда последний интервьюер и последнее стадо администраторов ушли, в гостиничный номер ворвался коренастый мужчина, представившийся руководителем разведывательной программы, не связанной с Государственным департаментом. Пропустив обычную болтовню, он окинул нас жестким взглядом и, как мне показалось, очень долго молчал.

Наконец он произнес:

— Вы видите меня сейчас в первый раз. Расскажите мне, что вы обо мне думаете. Расскажите мне, что вы обо мне знаете. Что заставляет меня двигаться?

Мой разум зашевелился от неожиданного вызова моей шпионской проницательности и интуиции. Я открыл все свои органы чувств, чтобы проанализировать ситуацию, человека и то, что все это значило. Его внешний вид был ужасен, но я был уверен, что он знает об этом, и это являлось частью испытания. Я провалюсь, если не дам ему честный анализ.

— У вас морбидное ожирение, — высказался я, — и это «тяжелый» вид ожирения, вызванный стрессом и неправильным питанием. Мешки под глазами и желтоватая кожа. У вас мрачная аура, в отличие от розового, веселого сияния, которое есть у некоторых тучных людей. Это наводит на мысль о том, что…

— Я владею долей в бизнесе в Портленде, — огрызнулся он, услышав достаточно, и поняв, в каком направлении я двигаюсь. — И занимаюсь этой работой уже тридцать пять лет. Я могу уйти на пенсию в любой момент, когда захочу. Могу забрать свой пенсионный чек, плюс я могу поехать в Портленд и работать в своем бизнесе в любое время, черт возьми, когда захочу.

Он перешел на разговорный стиль, как и другие интервьюеры, и заговорил о себе, описывая свои прошлые задания в ЦРУ с указанием места и продолжительности пребывания в каждом из них.

Он принимал непосредственное участие в планировании неудачной попытки спасти американских заложников, удерживаемых в американском посольстве в Тегеране. Он придумал, как можно сделать так, чтобы автомобили, которые будут использоваться в попытке спасения и которые в противном случае будут слишком высокими, чтобы поместиться в вертолеты, стали ниже к земле за счет снижения давления в шинах. Он рассказывал нам об этом так, словно миссия по спасению заложников была успешной, а не катастрофой века, которая помогла сместить президента и выставила Америку бессильной в глазах ее врагов.

По его словам, во время пребывания во Вьетнаме он заплатил банде погонщиков слонов, чтобы те сообщали ему разведывательную информацию. Эти люди путешествовали со своими слонами, что-то слышали и видели, поэтому он придумал бамбуковую палку с радиоприемником, с помощью которого они могли передавать сообщения. Когда он впервые дал бамбуковую палку погонщикам слонов, они выглядели обеспокоенными, и объяснили, что тот вид бамбука, который он принес, растет только в Южном Вьетнаме и покажется подозрительным людям на севере. Ему пришлось потрудиться, чтобы достать им нужный сорт бамбука. Несмотря на правильный бамбук, вьетконговцы в конце концов что-то заподозрили и убили всех погонщиков слонов, а заодно и всех их животных.

— Смысл этих историй, — сказал он, — в том, чтобы показать, что сотрудники должны быть готовы к самым разным действиям.

Проговорив без пауз почти два часа, в течение которых мы с женой хранили полное молчание, он наконец сверился с часами, извинился и ушел.

Собеседование было окончено. Несмотря на то, что я чуть не промахнулся с шефом, через несколько дней я получил указания явиться в Вашингтон для начала курса обучения.