Как ученик, я должен постигать

Чтоб, наконец, свободу обретя

Одним и мог бы только похвалиться:

Что я ходил в поденщиках у скорби.

Шекспир[19]

Следующим этапом обучения стала практическая стажировка в одном из отделений Управления на территории США. Теперь мы являлись кадровыми сотрудниками ЦРУ, поэтому могли работать над шпионскими делами, но только под пристальным наблюдением руководства наших внутренних отделений.

До прихода в Управление я читал, что ЦРУ и ФБР, по сути, разделили свои операции: ЦРУ действовало в зарубежных странах, а ФБР — на территории Соединенных Штатов. Американцы не хотели иметь внутри страны шпионскую организацию, которая могла бы стать угрозой свободе, потенциальным гестапо или аналогом КГБ.

На самом деле в Соединенных Штатах находилось большинство офисов и сотрудников Управления, — в штаб-квартире и в бесчисленных отделениях, базах и других офисах по всей стране. Некоторые сотрудники, работающие в американских офисах, время от времени совершали короткие поездки в зарубежные страны, но большинство из них бóльшую часть своей карьеры проработали в США. По данным одного из авторов, 85 % сотрудников Управления работают внутри страны в штаб-квартире и отделениях, расположенных в 24-х необозначенных офисах на территории Соединенных Штатов[20]. Подозреваю, что процент сотрудников Управления, находящихся в США, еще выше — свыше 90 процентов. Спустя годы, после событий 11-го сентября, число американских офисов резко возросло, и сегодня их, безусловно, гораздо больше, чем двадцать четыре.

Моя семья прилетела в новый город, я же отправился туда на нашей машине, набитой домашними вещами и скарбом. При переезде необходимо сменить банковские счета, заключить договор аренды, привести в порядок машину, обставить дом. Рутинная работа по переезду из одного города США в другой для шпиона точно такая же, как и для любого другого человека, — это ряд мелких задач, требующих недюжинной самодисциплины. До 11-го сентября в Управлении относились к своим сотрудникам, находящимся в США, так же, как и к любым другим федеральным служащим — оплачивались лишь некоторые расходы на переезд, но основная часть переезда осуществлялась за счет сотрудника.

Переезд — дело относительно простое, но некоторым оперативным сотрудникам не удается устроить свои семьи должным образом. Если семья несчастлива или чувствует себя неуютно дома, сотруднику трудно справиться с проблемами, связанными с ведением шпионажа.

После года обучения я был преисполнен едва сдерживаемой энергии. Оставив рано утром семью в нашем временном пристанище, мотеле, я добрался до своего американского рабочего места и стоял у офиса — такого же невзрачного комплекса, как и в Вашингтоне, — и ждал, когда кто-нибудь придет. Первый человек пришел в 08:00, им оказалась крупная и светловолосая женщина по имени Сильвия, отвечавшая в отделении за внешние связи и различные административные задачи.

— Что вы за стажер такой? — спросила она.

Она провела меня в мой кабинет, представлявший собой беспорядочное нагромождение несовпадающей по стилю мебели и оргтехники. Мне придется делить его с несколькими другими стажерами, которые работали здесь уже несколько месяцев. Они прибыли через час и ввели меня в курс дела.

Мои товарищи по работе показали мне защищенную комнату, в которой располагалась картотека. В каждом сейфе находился ящик, забитый досье на иностранцев, живущих в США: национальность, адрес, номер телефона, род занятий. Эти папки являлись Священным Граалем, настоящей наводкой на Гленгарри[21]. Сев за стол в защищенной комнате, я рассортировал их на стопки для дальнейшего изучения (китайские дипломаты, иранцы, изучающие ядерную науку) и стопки для повторного заполнения или уничтожения (шведские балерины и никарагуанские садовники).

К середине утра я уже был готов хвататься за телефон. В морской пехоте мне привили чувство срочности, а на Уолл-стрит я научился делать «холодные» звонки. От этого зависел успех. Я верил, что в ЦРУ это означает следующее: установите контакт с объектами разведки или американцы погибнут. После года сидения в тускло освещенных конференц-залах, слушая гулкие голоса инструкторов, я был готов к этому, поэтому бросился к телефону и начал звонить.

Мои звонки вызвали в офисе переполох. Мои товарищи-стажеры наслаждались суматохой, не дававшей покоя старшим сотрудникам. Заместителя начальника отделения в офисе не было, он выполнял какое-то поручение, и кто-то передал весточку самому шефу, но тот остался сидеть за своей закрытой дверью.

— Вы проверили эти версии, прежде чем им звонить? — спросила женщина.

— Вы проверили эти наводки через референтов? Есть ли у вас одобрение штаб-квартиры? — спросил ее муж.

— Ишмаэль там делает «холодные» звонки, — сообщил один сотрудник другому.

Шум вокруг двери в мой кабинет усилился, но я продолжал улыбаться, набирать номер и назначать встречи с потенциальными источниками информации. Сильвия откровенно смеялась.

— Ты просто сумасшедший смутьян, — сказала она.

Наконец вернулся заместитель начальника отделения, и сотрудники-старожилы побежали к нему.

Спокойно и мягко, он забрал из моих рук телефон и положил трубку, после чего попросил меня пройти к нему в кабинет, где и объяснил, как нужно подходить к объектам разведки. Для этого требовалось составить письменный план, а затем получить разрешение на звонок, причем и то, и другое должно было быть сделано заблаговременно. Получение разрешения было сложной задачей, требующей согласования со многими уровнями руководства.

Чтобы позвонить человеку, живущему в Китае, объяснил он, я должен сначала обратиться к «референту» — человеку, отвечающему за все китайское. Затем мне нужно будет обратиться к жене этого человека, которая отвечала за связи с ФБР, чтобы согласовать это с Бюро. После этого запрос поступал к заместителю начальника нашего отделеления, а потом уже к самому шефу. Шеф отправлял его в штаб-квартиру, ответ из которой приходил в течение нескольких недель. Если все шло гладко, то обычно требовалось не меньше месяца, чтобы получить разрешение на первый контакт.

Заместитель изучил назначенные мною встречи и разрешил мне перезвонить своим собеседникам, чтобы их перенести — за исключением случая с израильским военным, встречу с которым мне пришлось отменить. Теоретически Израиль являлся целью разведывательных операций, но на практике мы не выбирали израильтян в качестве объектов разведки. Заместитель шефа объяснил, что сложности американо-израильской политики не позволяют проводить реальные операции. (Тесная связь с израильскими контактами привела к одному из самых ярких успехов ЦРУ в области стратегической разведки — группа Управления под руководством эксперта ЦРУ Уолдо Дабберштейна[22]с удивительной точностью предсказала дату начала, продолжительность и исход арабо-израильской Шестидневной войны 1967 года)[23].

Я вернулся в свой стажировочный офис, где другие стажеры показали мне, как пользоваться компьютерной системой офиса. Затем я провел несколько недель, составляя запросы, требующие одобрения для связи с моими объектами.

*****

В нашем офисе работали как стажеры, так и оперативные сотрудники, не имеющие права на работу за границей. Сильвия рассказывала, что не может служить за границей из-за своего веса, но к этому могло также иметь отношение и то, как она общалась с руководителями Управления. Я не был ее начальником, но находил ее отношение освежающим. Сотрудники же в офисе, со своей стороны, казалось, почти боялись ее. Полагая, что слово «стадо» является вполне нейтральным, она склоняла его на все лады, постоянно выкрикивая «эй, стадо», «а ну-ка, собрались в стадо», «становись во главе стада», ну и так далее[24].

В офисе работало несколько семейных пар. Когда я столкнулся с этими ОПЦД во время обучения, я решил, что это просто ловкий способ для сотрудника удвоить свой семейный доход, но позже понял, что это более сложная и зачастую трудная ситуация. «Одному [сотруднику] по цене двух» было сложнее получить назначение за границу, потому что резидентура должна была согласиться принять их обоих. Если у одного из них была плохая репутация, страдали оба — супруги тесно сотрудничали друг с другом. В любой рабочей обстановке есть возможность совершить ошибку и выглядеть глупо; сотрудникам ОПЦД приходилось выглядеть глупо и перед своими супругами. Хуже всего было то, что никакой передышки от дисфункциональной бюрократии Управления не существовало: каждый вечер вы уносили ее с собой домой. Нет нужды говорить, что сотрудники ОПЦД имели склонность озлобляться.

В последующие годы, когда бы я ни столкнулся в Управлении с внутренним конфликтом, неизменно оказывалось, что в нем замешана пара «один по цене двух».

У заместителя и еще нескольких сотрудников были проблемы со здоровьем, которые не позволяли им в дальнейшем отправляться за границу. Шеф совершил несколько поездок на Ближний Восток, но с тех пор его жена отказалась жить за границей, и он рассчитывал оставаться в США до выхода на пенсию. Он был настолько сдержанным и затворническим, что я решил, что за время службы ему пришлось пережить нечто ужасное. Позже я выяснил, что он был просто застенчив от природы. Больше всего в своем служебном назначении в Америке его беспокоило то, что он получал меньше денег, чем когда служил на Ближнем Востоке.

*****

По мере того как проходили недели, уверенность руководства в моих силах росла, поскольку там поняли, что вероятность того, что я стану причиной шумихи или беспокойства, меньше, чем полагали вначале. Я вошел в привычный ритм — составлял запросы о контактах, получал одобрение в офисе и в штаб-квартире, а затем, вооружившись множеством коммерческих псевдонимов и прекрасно изготовленным бейджем ЦРУ, назначал встречи с иностранными объектами в их консульских учреждениях, университетах или на предприятиях. Я встречался с ними, чтобы узнать, есть ли у них доступ к каким-либо секретам, представляющим интерес для США, и если есть, то продвигал отношения, а затем вербовал их.

Я работал со списками иностранных дипломатов, приписанных к консульствам в США, списками военных, находящихся в США (обычно на курсах повышения квалификации), и списками иностранных студентов, обучающихся в американских университетах. Поскольку я находился на Среднем Западе, качество иностранных дипломатов было невысоким — в основном это были сотрудники консульств или визовых отделов. Мы редко обращались к военным, поскольку большинство из них находились в США всего несколько месяцев. Процесс утверждения был медленным; если мы торопились, то могли получить разрешение на подход к объекту в течение нескольких недель, но затем, чтобы завербовать его, требовались дополнительные согласования, которые могли затянуться на месяцы. Любой, кто находился в США менее четырех-шести месяцев, просто не мог пройти через такую систему.

Обычно я искал аспирантов из государств-изгоев, чье образование оплачивалось их правительствами и которые изучали что-то полезное для своей страны — например, ядерную науку, — и неизменно удивлялся тому, что мы позволили этим людям приехать в США, чтобы научиться создавать оружие, которое они могли бы использовать против нас.

Некоторые наводки на потенциальные контакты поступали из других государственных учреждений. В аэропорту, куда я часто наведывался, камеры временного содержания иммиграционной службы всегда были забиты нелегалами, прибывшими из Азии. Сотрудник иммиграционной службы объяснил, что нелегальные иммигранты спускают свои паспорта в унитаз в самолете, затем прибывают без документов и заявляют, что будут убиты, если их заставят вернуться. Иногда они вскрывали себе вены, но раны никогда не были настолько глубоки, чтобы подвергать жизнь опасности. Однажды группа людей сковала себя цепями, и сотрудники иммиграционной службы вынуждены были отпустить их и сказать, чтобы они снова пришли в офис для собеседования. Конечно, никто из них так и не появился.

На стене в офисе аэропорта висели шляпы всех форм, цветов и размеров. Таможенник увидел, как я их рассматриваю, и объяснил:

— Наркоторговцы всегда носят смешные шляпы. Когда мы видим парня в смешном головном уборе, мы отправляем его на повторный досмотр. Часто оказывается, что они скрывают наркотики, поэтому, когда мы их арестовываем, многие шляпы остаются. Мы вешаем их на стену.

Каждый день я приходил в офис утром, чтобы закончить бумажную работу, затем обычно отправлялся на встречу в обед, потом возвращался в офис, а иногда на вечернюю встречу или ужин. Я продолжал заниматься спортом, обычно делая перерыв в течение дня для тренировки или пробежки.

Текстовые редакторы в офисе были связаны между собой, поэтому сообщения можно было передавать с компьютера на компьютер. Сообщения, которые должны были быть отправлены в штаб-квартиру, пересматривались по мере прохождения через все уровни руководства в офисе, и каждый начальник вносил изменения по мере прохождения сообщения. Через некоторое время у меня в системе накопилось большое количество предложений и запросов, которые все еще ждали своего часа. Я начал испытывать то же разочарование, что и во время тренинга. Несколько уровней руководства, как я видел, только и делали, что обрабатывали и редактировали письма, созданные стажерами.

По мере того как мои оперативные предложения и просьбы о разрешении на встречи с иностранцами накапливались, система словно замирала. Чтобы как-то занять время и выплеснуть свое разочарование, я снова обратился к изучению языка, на этот раз арабского. Как и немецкий, который я практиковал во время обучения, арабские слова я мог запоминать незаметно, время от времени заглядывая в перечень.

Каблограмма, прошедшая через множество уровней руководства, редко читалась так же, как и на входе. Это было похоже на игру в испорченный телефон. Многие «редакторы», казалось, вносили изменения в соответствии со своими личными планами и представлениями. Мои каблограммы часто мутировались в нечто бесформенное, вялое и всегда безрисковое.

*****

Во время своего первого служебного назначения в США я работал с профессиональной группой агентов ФБР. Работу Федерального бюро расследований оценить было легче, чем работу ЦРУ: они либо ловили преступников, либо нет, и я считал, что это придает их организации более четкое ощущение миссии. Они не были идеальными. Один из ключевых руководителей ФБР, с которым я имел дело, подал в суд на Бюро за то, что его не повысили в должности — по его мнению, из-за страны его происхождения. Он был склонен к нервозности и особенно остро реагировал на любые предположения о том, что Управление разбирается в разведывательном бизнесе лучше, чем он. Однако в большинстве своем агенты ФБР производили на меня впечатление честных и профессиональных людей.

Между агентами ФБР и сотрудниками ЦРУ существовала огромная напряженность, поскольку их задачи совпадали — и те, и другие пытались вербовать иностранцев в США. Многие сотрудники Управления ошибочно полагали, что агенты ФБР немногим лучше неискушенных полицейских, хорошо умеющих ловить грабителей банков, но неспособных работать в разведке. Агенты ФБР, в свою очередь, чувствовали себя обделенными сотрудниками Управления[25].

На совместной конференции сотрудников ФБР и Управления, на которой я присутствовал, докладчик из ЦРУ, сам того не осознавая, начал разговаривать с «федералами» свысока.

— Вы, агенты ФБР, не так часто работаете в сфере разведки, поэтому, естественно, мы разбираемся в этой теме больше, чем вы. Вы, ребята, не можете сосредоточиться на этих вещах, потому что занимаетесь расследованием ограблений банков.

В знак протеста агенты ФБР начали вставать и уходить с конференции, и по итогу на мероприятии остались только сотрудники Управления, однако ни докладчик, ни другие присутствующие представители ЦРУ, казалось, не обратили никакого внимания на то, что их смежники только что ушли.

Перед проведением любой операции, связанной с такими важными объектами, как советские, иранские и китайские граждане, сотрудники Управления должны были согласовывать свои действия с ФБР. Любая операция с возможным криминальным уклоном требовала согласования с ФБР. Работа с агентами ФБР низшего звена была более эффективной, чем общение наших руководителей с их руководителями, поэтому я получил значок, который позволял мне свободно перемещаться по зданию Федерального бюро расследований, и это было очень полезно для налаживания отношений со смежниками.

*****

Используя документы, адрес и телефон компании прикрытия, я связался с гражданином государства-изгоя, который занимался аспирантскими исследованиями в области ядерной инженерии в местном университете, и выразил интерес к его области знаний. Его образование спонсировалось и оплачивалось его правительством. Я оставил ему свой номер телефона.

Когда мы разговаривали в следующий раз, он сказал:

— Я пытался вам позвонить, но ваш номер не работает. Мне сказали, что вы там не работаете.

— Ну конечно, это мой номер. Должно быть, когда вы звонили, трубку взяла временная секретарша.

— Но она была решительна, и сказала, что работает там давно, в очень маленьком офисе, и знает всех, но только не Ишмаэля!

Мне потребовался двойной опыт, чтобы усвоить важный урок: никогда не полагайтесь на телефонные номера, выданные Управлением. С тех пор я пользовался услугами собственных автоответчиков.

Я получил все обычные разрешения Управления и ФБР на контакт с ученым, но местное отделение ФБР в его маленьком университетском городке хотело получить личное уведомление перед любой встречей на его территории. Это был офис, состоящий из одного человека. Другие стажеры-практиканты уже имели дело с этим агентом, и проинструктировали меня, как себя с ним вести: «Он никогда не берет трубку, поэтому, чтобы поговорить с ним, нужно прийти лично. Обычно он спит за своим столом, закрыв ставни на окне, так что вам придется постучать. Стучите тихо, чтобы не напугать его, но настойчиво. Если он подумает, что вы можете уйти, он не откроет дверь».

«Мягко, но настойчиво», — повторял я про себя. Во всем этом было что-то абсурдное, но, по крайней мере, получалось, что при соблюдении правильных процедур агент неизменно давал свое согласие.

Мой ученый был человеком подозрительным, и я почти не сомневался, что он был проинструктирован своим правительством, ожидая, что ему позвонит кто-то вроде меня. Сотрудники ЦРУ, традиционно работающие под дипломатическим прикрытием Государственного департамента, обычно выдавали себя за государственных служащих, поэтому я надеялся, что мой подход как бизнесмена будет выглядеть более правдоподобным. Я планировал попросить его помочь мне решить техническую проблему. Я бы сказал, что его помощь может привести к тому, что я предложу ему работу.

Воспользовавшись своим псевдонимом и кредитной картой, я взял напрокат машину, а затем отправился в симпатичный кампус, где учился ученый-изгой. Мы планировали встретиться в кафетерии, но уже в пятидесяти шагах от него я почувствовал жар от взглядов американских аспирантов, слонявшихся поблизости. Несколько этих неопрятных ребят, демонстрировавших напускную беззаботность, последовали за мной, когда я вошел в кафетерий, — это была худшая группа наружного наблюдения, с которой я когда-либо сталкивался.

Я нашел свой объект и тепло поприветствовал его, но у того был настолько самодовольный взгляд, который практически пел: «Я знаю то, чего не знаете вы». Некоторые пухлогубые члены его импровизированной группы наблюдения разлеглись за соседними столиками, делая вид, что не слышат, а другие притаились неподалеку, обмениваясь взглядами и перешептываясь.

Я извлек из портфеля «мусор» — брошюры по продукции, предлагаемой компанией Acme Software Solutions — и начал обсуждение технической проблемы, решение которой могло бы привести к желаемому улучшению продукта. Голос у меня был негромкий, а поведение не предвещало ничего необычного. Через полчаса такой беседы некоторые из наших «соседей» потеряли интерес и удалились.

После того, как наша встреча завершилась, я направился обратно к своей машине. Группа наружного наблюдения сократилась до одного длинноволосого парня в грязной футболке, который постарался как можно ловчее и незаметнее записать номер моей арендованной машины.

На протяжении следующих нескольких месяцев я продолжал встречаться с ученым в кампусе. С каждым разом аспирантов, притаившихся поблизости, становилось все меньше, пока, наконец, не осталось ни одного. Он согласился перенести встречи за пределы кампуса, поскольку мы все ближе и ближе подходили к разведывательным отношениям.

*****

Штаб-квартира попросила наше отделение, следуя духу сотрудничества, поддерживать более тесные отношения с другими подразделениями ЦРУ в городе, и наш шеф с энтузиазмом последовал этим указаниям. Он навещал наших коллег в этих офисах и приглашал их к нам на встречи и коктейльные вечеринки. Когда штаб-квартира потребовала от шефа ежемесячно присылать список достижений нашего офиса, примерно половина нашего списка была посвящена подобным усилиям по улучшению добрососедских отношений.

Однако шефу требовалось нечто бóльшее. Он хотел завербовать агента. Порывшись в наших файлах, он нашел бывшего информатора, который много лет работал на нас на Ближнем Востоке. В конце концов, на его родине ситуация накалилась настолько, что началась революция, и агента разоблачили как американского сторонника. С помощью ЦРУ он бежал из страны и укрылся в США, где последние десять лет вел спокойную и размеренную жизнь.

Наш шеф связался с бывшим агентом и спросил, не согласится ли он обсудить события в его родной стране и проследить за гражданами этой страны, приезжающими в США. Агент с готовностью согласился помочь. Он скучал по работе в Управлении, и все время ждал от нас телефонного звонка.

Шеф занимался бумажной работой так, словно агент был совершенно новым контактом. Каждый месяц в списке достижений нашего офиса появлялся длинный абзац, посвященный этой операции. В первом месяце описывались обнаружение и местонахождение объекта, в следующем — оценка его доступности и готовности к сотрудничеству. Наконец, целый абзац сообщал, что объект согласился предоставить секреты Управлению. Это был классический цикл вербовки, которому нас всех учили на учебных занятиях. И на каждом этапе этого цикла штаб-квартира поздравляла шефа с достигнутыми успехами.

*****

В наше отделение на несколько недель приезжал «Крестный отец», шпион-ветеран и многоженец, используя наш офис как базу для проведения операций. В ожидании начала встреч он развлекался тем, что брал местный телефонный справочник и выискивал имена, которые напоминали племенные клички террористов. Найдя какого-нибудь Фадлаллу или Мугнию, «Крестный отец» снимал трубку и, без всяких заранее подготовленных сценариев, звонил им.

— Здравствуйте, это Хусейн, — говорил он по-арабски, — это номер Мухаммада? Я не видел его уже много лет. Я приехал из Ливана. — Независимо от того, был там Мухаммад или нет, звонки часто перерастали в долгие беседы. Ему удавалось найти кого-то в мире, с кем у них были общие знакомые, и он даже мог наткнуться на странствующего террориста.

«Крестный отец» не подчинялся многим правилам Управления, но его харизма и сила личности держали бюрократов в узде. Он походил на Сильвию в том смысле, что бюрократия не чуяла в нем страха и не знала, что с ним делать. Необычайно искусный лингвист, он мог поехать в любую страну и за короткое время выучить местный язык:

— Я поехал в Испанию, — сказал он однажды. — Там я изучал язык в течение трех месяцев, после чего отправился на встречу с объектом, и во время разговора с ним мне вдруг пришло в голову, что я вербую его на испанском после всего лишь трех месяцев изучения языка.

«Крестный отец» был настолько общительным, что ему почти никогда не приходилось ждать, пока штаб-квартира выдаст ему «добро». Он просто надевал куфию, арендовал лимузин с водителем, рассказывал объекту, что работает на саудовского принца, и вручал ему кучу денег, после чего говорил, чтобы тот ехал домой и все обдумал, а на следующий день они встречались снова.

На семинарах и съездах «Крестный отец» сидел в первом ряду и громко хлопал, когда его объект произносил речь, а тот широко улыбался. После выступления «Крестный отец» подходил к объекту и спрашивал, не может ли он помочь ему в решении конкретной проблемы, и объект всегда охотно вступал в беседу.

Из-за своей общительности и бурной деятельности «Крестному отцу» приходилось быть осторожным. Его легендированное прикрытие было полностью раскрыто; многие иностранные спецслужбы знали, что он работает на ЦРУ. Когда их легенда раскрывалась, большинство сотрудников отправляли обратно в штаб-квартиру, но только не «Крестного отца».

Я провел много времени с ливанскими иммигрантами, занимаясь борьбой с террористами и фальшивомонетчиками. Ливанские объекты сложны, потому что в их стране так много различных группировок. «Крестный отец» помог мне лучше понять это. Ливанский христианин захочет помочь в борьбе с терроризмом, но у него может не быть для этого никаких возможностей. У ливанского суннита также может не быть доступа. У ливанских шиитов есть потенциал, но их лояльность настолько расплывчата, что они могут быть как злейшими врагами, так и близкими союзниками любого другого шиита. Во время моей стажировки я провел множество полуночных ужинов, знакомясь с ливанскими контактами.

В этом регионе у нас были потенциальные индийские объекты, связанные с химическим и ядерным оружием, но их было трудно оценить, поскольку опыт работы ЦРУ показал, что индийцы редко возвращались на свои позиции в Индии, как только оказывались в США. Некоторые офисы Управления в США отказались от работы с индийцами; можно было потратить много времени на обхаживание индийца, только чтобы обнаружить, что он не намерен возвращаться домой.

Ужины и обеды были важной составляющей работы с агентами. Мои китайские объекты не выносили никакой другой еды, кроме китайской, и испытывали лютую ненависть к сỳши. Мне также было трудно продвигать китайские объекты, потому что семейная пара ОПЦД, отвечавшая за китайцев, была своего рода персонажем Джеймса Джезуса Энглтона, который видел мир шпионажа как множество зеркал. ОПЦД считали, что если я встретил дружелюбного китайского гражданина, то он непременно должен быть китайским шпионом, пытающимся меня завербовать: Любой китайский студент в США должен был иметь доход от китайского правительства.

Несколько отставных сотрудников работали в офисе по контракту. Сотрудники Управления обычно возвращались в качестве подрядчиков на следующий день после своего выхода на пенсию, и до 11-го сентября подрядчикам платили разумную почасовую ставку. Один из них проводил свой день, болтая и разгадывая кроссворды. Другой однажды оказался в заложниках у террористов, когда служил в заграничной командировке. Он носил скрытый пистолет и поклялся, что нафарширует своих похитителей свинцом, как только их увидит. Одна из супружеских пар ОПЦД в офисе продавала товары в рамках какой-то финансовой пирамиды в стиле фирмы Amway.

Однажды мне позвонил местный агент ФБР.

— Ишмаэль, какого черта вы там делаете? — спросил он. — Я только что встретился с объектом, над которым мы работаем совместно с вашим офисом, и он сказал мне, что вы, ребята, пытаетесь продать ему потребительские товары.

Как я выяснил, наша пара ОПЦД предлагала свою продукцию агентам и потенциальным информаторам, а также представителям правительства США в ФБР и иммиграционной службе.

*****

Во время своей внутренней стажировки я несколько раз ездил в штаб-квартиру, чтобы попытаться ускорить оформление документов для назначения за границу.

Офисы штаб-квартиры были усеяны остатками учебных групп, не относившихся к Государственному департаменту: сотрудники в неопределенности; сотрудники, только что вернувшиеся по билету в один конец из прерванной зарубежной командировки.

Пока я проходил свою стажировку, в штаб-квартире набирали людей из богатых семей. Управление, казалось, было очаровано богатством. В недавней учебной группе было много избалованных отпрысков из семей нуворишей. У большинства их отцов были связи с Управлением в качестве подрядчиков.

Один из этих слушателей потребовал, чтобы ЦРУ наняло его жену, и Управление пошло ему навстречу. Супруги признались, что готовы работать в любом иностранном городе, лишь бы в нем был сервис «Конкорд». Когда дети узнали, что работать на ЦРУ не так весело, как они ожидали, они бросили курс обучения. Муж прошел примерно половину пути, его жена продержалась чуть дольше, но инструкторы отметили, что зачастую она неожиданно отправлялась поохотиться на лис в Вирджинии. Тем не менее, в день выпуска оба получили дипломы оперативных сотрудников. Другие слушатели жаловались на такую ситуацию, но безрезультатно — инструкторы заявили, что эти курсанты получили сертификаты за свой ценный «жизненный опыт», но это объяснение никого не удовлетворило. Вскоре после этого пара уволилась, что сделало жалобу неактуальной.

Я изучал потерпевших, слоняющихся по офисам штаб-квартиры, и слушал их истории. Мне хотелось научиться у них избегать тех препятствий, с которыми столкнулись они. Один португалоговорящий сотрудник оказался заперт в «треугольнике возможных назначений», связанном с португальским языком: Бразилия, Португалия или Ангола. С людьми из Португалии у него отношения не сложились, и он попросил отправить его в Анголу, но как только получил это назначение, туда же отправили и людей из Португалии. Спасения не было.

В другой резидентуре ему выдали список контактов, с которыми ему было запрещено связываться, — в нем оказались все возможные объекты разведывательного интереса в этом регионе. Человек первым же самолетом вернулся в штаб-квартиру, чтобы получить другое назначение за границу.

Другой бедолага вернулся из командировки в Юго-Восточную Азию. Он был женат, но у него было много подруг. В контрразведывательных целях Управление требует от сотрудников сообщать данные о своих подружках, что он послушно и делал, создав себе в ЦРУ репутацию дамского угодника.

Время шло, а он продолжал докладывать о своих пассиях, пока не попал к начальнику, который посчитал, что их количество свидетельствует о моральных недостатках. В ежегодной аттестации этого сотрудника начальник указал на это, «купив» оперативнику билет в один конец обратно в штаб-квартиру. Сотрудник стал добиваться, чтобы из его дела убрали страшную «проблему морали». Под давлением штаб-квартиры начальник согласился убрать замечание, но злорадно заменил его словами «этому сотруднику нельзя доверить государственные средства» — еще более серьезное обвинение.

Примерно в то же время я впервые встретил Чарлтона. Чарлтон был незлобивым служакой, у которого не было никаких претензий, а если и были, то он держал их при себе. Он был иностранным гражданином с паспортами трех стран, отлично знал родной язык. Он никогда не расстраивался, потому что бюрократия Управления была не намного хуже той, с которой он имел дело у себя на родине. В то же время заграничная зарплата делала его богатым по меркам двух из трех его родных стран, поэтому он не был так искушен возможностями в мире бизнеса, как некоторые.