Мы не оставим исканий,
И поиски кончатся там,
Где начали их; оглянемся,
Как будто здесь мы впервые.
Т.С. Элиот[95]
Сев на самолет, я улетел на Ближний Восток. Я нашел школы для своих детей и убедился, что у меня достаточно наличных денег; снял временную квартиру и офис, начав подготовительные работы для переезда на постоянное место жительства. Мои документы на проживание и документы компании были в порядке. То, что обычно могло бы занять месяцы, заняло пару дней, потому что с этим регионом я уже был знаком.
Наблюдался рост в строительстве, но больше ничего особо не изменилось. Постоянные жители все еще были там, и везде, где я ходил, мне попадались знакомые лица. Я пошел на ужин со старыми друзьями и зашел в клубы, в которых когда-то состоял членом; проехал мимо старого дома, в котором мы жили, вспоминая, как мои маленькие дети играли во дворе.
На первую партию оперативных запросов, отправленных на одобрение, еще не поступило никакого ответа. Я отправил еще несколько предложений по возобновлению дел, которые были приостановлены с момента моего последнего назначения. Меня особенно интересовали два ученых-ядерщика, обладавших хорошим доступом. Я был горд своим списком: он включал некоторых из наших самых важных объектов в нескольких государствах-изгоях.
Из штаб-квартиры поступило срочное сообщение: им понадобилась информация от одного из моих объектов о военной программе его страны — и понадобилась немедленно. Президент Буш готовился принять решение, и в Лэнгли хотели предоставить ему необходимую для этого информацию. Мой объект не был особо полезен, он находился только на стадии развития отношений и еще не был официально завербован. Но он был лучшим из всего, что у нас было. Я напечатал запрос на «холодный контакт» с объектом и добавил его к запросам, которые были отправлены в местную резидентуру.
С тех пор, как я побывал там несколько лет назад, структура местной резидентуры ЦРУ изменилась. Тогда там были только начальник и я. Мой начальник был на двадцать лет старше меня и превосходил меня по званию на три ступени. Теперь резидентура состояла из начальника, заместителя начальника и начальника отдела. Похоже, я оказался в самом низу цепочки принятия решений. Кроме того, начальник со своей женой являлись «один по цене двух», а это означало, что жена представляла собой еще одного начальника, с которым нужно было иметь дело.
Пока я ждал ответов, штаб-квартира связалась со мной и попросила вернуться в США для участия в еще одной конференции.
На конференции, проходившей в одном из городов США, я встретился со своими коллегами, и мы обменялись приветствиями. Один из них участвовал в допросах захваченных террористов. Никаких пыток не применялось, этот человек заставлял подозреваемых говорить, проводя с ними много времени и разговаривая с ними в вежливой форме, задавая вопросы.
— Большинство заключенных, — рассказывал он, — были напуганными, невежественными детьми. Мы приводили террориста, получали информацию, связывались с иностранными правительствами, и они сразу же отправляли свою полицию, чтобы забрать этих людей. Полученная от них информация приводила к впечатляющим арестам по всему миру, иногда попадались люди, которые были на грани совершения крупных терактов.
Мой коллега занимался допросами более двух лет и за это время почти не видел свою семью. Допросы предоставляли бóльшую часть информации, которой располагало ЦРУ о текущих террористических операциях.
Однако сотрудник офиса Генерального инспектора в штаб-квартире передал информацию о центрах допросов газете WashingtonPost, что положило конец работе моего коллеги. Хотя он выполнял одну из самых важных задач Управления, по возвращении в штаб-квартиру он обнаружил, что стал «токсичным» — никто не хотел с ним разговаривать.
Многие из присутствующих на конференции сотрудников были в Управлении новичками, принятыми на работу после крупных чисток. Некоторые из них все еще проходили стажировку в Вашингтоне, округ Колумбия.
Выступающие вышли на сцену. В задней и боковых частях нашего конференц-зала сидели сотрудники административной службы, все они оказались огромными людьми. В полдень они заказали еду из фаст-фуда, и пока они поедали изысканные высококалорийные блюда, разговоры затихли. Как и в последние два десятилетия, темой выступлений было предстоящее увеличение числа разведывательных программ Управления, не связанных с Государственным департаментом. Как позже мне сказал в частной беседе один из приглашенных: «Как только штаб-квартира получит все деньги от Конгресса, они объявят о провале и перейдут к чему-то другому. Мы никогда не увидим той численности за рубежом, которую обещали в Лэнгли».
Недавно Конгресс спросил Управление, сколько новых сотрудников оно наняло в качестве оперативников, не работающих под дипломатическим прикрытием. В ЦРУ подсчитали количество, сложив всех вспомогательных сотрудников, сотрудников, проходящих обучение, и людей, назначенных на должности в Соединенных Штатах. Цифра выглядела неплохо.
После того, как президент Буш выступил с речью об «Оси зла», Управление начало отправлять моих коллег с заданиями в эти и другие государства-изгои. Они не проводили там никаких разведывательных операций — просто посещали, останавливались в отелях и возвращались, чтобы написать подробные отчеты о своих поездках, и о них обо всех ЦРУ проинформировало Конгресс. Это стало известно в штаб-квартире как «туризм по оси зла».
Каждый день я проверял, пришло ли разрешение на холодный контакт с нашим «оружейным» объектом. Ничего.
На конференции мы разбились на небольшие группы, чтобы провести мозговой штурм по поводу сложных оперативных проблем, например, как привлекать к сотрудничеству политических лидеров в государствах-изгоях. Я был модератором своей группы, и мне было трудно заставить коллег сотрудничать. Один предлагал идею, а остальные соревновались в перечислении причин, по которым ее нельзя реализовать.
— Никто не имеет права использовать слово «невозможно», — высказался я. — Никто не имеет права критиковать идею, объясняя, почему она не сработает.
Как только они почувствовали, что могут свободно высказывать свои мысли, не опасаясь бессмысленных возражений, сразу же было предложено несколько хороших идей.
Докладчики сказали нам, что Управлению нужно больше сотрудников для работы в Ираке, Пакистане и Афганистане, и, похоже, в ближайшие месяцы нам придется выделить около шести человек из нашей группы. Сидящий рядом со мной мужчина прошептал:
— У меня есть решение. Мы можем удовлетворить потребность в людях, отправив наших шестерых руководителей. Хильда, Эрни, Брюс, Вик, Элвуд и Гровер — все они отлично подойдут. Когда они начнут продуктивно работать в Ираке, в Лэнгли тоже все заработает лучше.
Большинство моих коллег не были в восторге от поездки в Ирак, Афганистан или Пакистан и начали репетировать свои оправдания. Они были слишком стары или слишком молоды; у одного сотрудника была девушка, которую он не мог оставить; у другого, гея, был партнер, которого он не мог бросить.
— Мы что, какая-то военизированная организация? — спросил один из коллег.
— Ну, да, на самом деле, мы такие и есть, — ответил другой.
Управлению было трудно найти людей для заполнения вакансий в Ираке. Проблему можно было решить, например, путем награждения за службу там благодарностью в приказе или медалью, либо путем ускорения продвижения по службе и предоставления престижных заданий сотрудникам, прошедшим там службу. Вместо этого работа в Ираке считалась делом для лохов: новичков или тех, кто не имел влияния или связей в организации. Ни один из высокопоставленных чиновников-мандаринов не рассматривал возможность своей отправки в Ирак. ЦРУ — гражданская организация, и сотрудники могли отказываться, особенно если они были из других подразделений, а не из ближневосточного.
Ответа на мой запрос о холодном контакте с «оружейным» человеком все еще не поступило. Нужно понимать, что подобные оперативные запросы пересекали множество юрисдикций. Мне нужно было получить одобрение от моей местной резидентуры, — несмотря на то, что она никак не была вовлечена в этот процесс. Мне нужно было получить разрешение от структурных подразделений Управления0, ответственных за страну проживания объекта, от подразделений, ответственных за европейскую страну, где я планировал с ним встретиться, и от подразделений, ответственных за проблему распространения ядерного оружия, — и все они были крупными разветвленными бюрократическими структурами. До сих пор мне не удавалось пройти дажу местную резидентуру.
В конце концов, холодный контакт не состоялся — было уже слишком поздно, — поэтому президент вынужден был принять решение, не имея той информации, которую мы могли бы ему предоставить, и все потому, что местный начальник был слишком напуган, чтобы дать разрешение. Неизвестно, смог бы я предоставить необходимые разведывательные сведения; неясно, оказалось бы они решающими для принятия решения; но я уверен, что мы подвели президента Буша и Кондолизу Райс (которая, кстати, точно знает, о каком решении я говорю), и я сожалею, что ничего не сделал; я должен был пойти на контакт в любом случае.
Дела шли неважно, и это было обычным явлением. Мои предложения руководителя пугали. Мне следовало бы действовать помедленнее, но я неправильно оценил набранный темп и поспешил. Новый дух, который я почувствовал после встречи с Госсом, заставил меня поверить, что теперь все будет по-другому, но это оказалось не так — ни на йоту.
Из резидентуры мне прислали копию списка своих разведывательных мероприятий за предыдущий месяц. Они выглядели занятыми, но при ближайшем рассмотрении список оказался сильно раздутым — множество действий, конечно, но никаких значимых объектов. Мое сердце упало. У меня стал закрадываться вопрос, не стал ли я слишком старым и уставшим, чтобы продолжать бороться с этим чудовищем.
Через месяц пребывания на Ближнем Востоке начали поступать ответы. Первые из них касались возможных мест расположения моего постоянного офиса и дома. Вместо однозначного «да» или «нет» ответы были расплывчатыми: «Этот район, возможно, подойдет».
Затем последовал длинный список вопросов о моих оперативных предложениях, а также о причинах, по которым все может пойти не так. После того, как я отвечал на вопросы, следовали новые. Время, которое в Центре уходило на принятие решения, делало невозможным продолжение оперативной работы. В одном случае — когда я уже несколько раз встретился с объектом — начальник спросил: «А что ты ему скажешь, когда он спросит, откуда ты узнал его имя?»
Мой коллега Ломан был направлен в одну из стран Северной Африки. Там он подчинялся непосредственно штаб-квартире, минуя местное представительство Управления, и тем не менее, он тоже не получал никаких ответов на свои запросы на утверждение операций.
В конце концов, он полетел в Лэнгли, нашел компьютерный терминал и сам ответил на свои запросы, утвердив их все, после чего вернулся в Северную Африку и продолжил свою работу. Когда ему понадобились новые разрешения, он снова отправился в штаб-квартиру и утвердил их самому себе. Так он продолжал отвечать на свои собственные сообщения в течение примерно полугода, пока его не застукали.
Руководство штаб-квартиры было в ярости, и эта история разлетелась по всей организации, печально прославив Ломана. В конце концов, — и это самое невероятное, — он отделался лишь строгим выговором; ему просто сказали, чтобы он так больше не поступал.
На этом новом служебном задании на Ближнем Востоке мне еще никогда не доводилось встречаться со своим непосредственным начальником, поэтому я попросил его о встрече. Я думал, что, встретившись лицом к лицу, я смогу убедить его одобрить мои оперативные предложения. Во время своей предыдущей командировки на Ближний Восток, я, чтобы встретиться со своими коллегами, подбирал их на своей машине. Сегодня такой способ считался слишком рискованным, поэтому нам нужно было встретиться в США, и я полетел обратно только ради этой встречи.
В штаб-квартире я прошел мимо статуи прославленного основателя Центрального разведывательного управления, «Дикого Билла» Донована, и портретов директоров ЦРУ, начиная от Донована и до неудачников и слабаков 1990-х годов: Уильяма «Мягкого Билла» Уэбстера, Бобби Гейтса, Вулси, Дейча и Уставшего Тенета. В ожидании начальника я уселся в конференц-зале.
Но он так и не появился. Это было невероятно, но он послал вместо себя свою жену. Выглядела она бледной и измученной, дышала с трудом, однако язык ее тела говорил о том, что она считала себя моим руководителем. Вероятно, так оно и было.
Женщина объяснила, как она и ее муж устроились на работу в Управление. Либо это она получила работу, а потом привела своего мужа, либо все было наоборот, я уже не припомню.
— С какими агентами вы имеете дело? — спросил я.
— Я не занимаюсь оперативными делами, — ответила она. — Я руководитель.
Она ожидала от меня почтения, но казалась милым человеком и была ближе всего к тому непосредственному боссу, с которым я сталкивался за долгое время. Как я и предполагал, в резидентуре просто боялись моих оперативных предложений. Там никогда не просили, чтобы меня отправляли на их территорию, а я сразу же после прибытия начал засыпать их предложениями, которые они считали очень рискованными.
Она описала операции, которые они проводили в резидентуре. Работа была напряженной, но все задания были тривиальными — встречи с контактными лицами, походы на дипломатические вечеринки и трата огромного количества времени в Интернете, просматривая базы данных резюме и вакансий в поисках наводок.
— Вы должны искать потенциальных информаторов в Интернете, — посоветовала она, мудро кивая головой.
Вернувшись на Ближний Восток, меня охватило мрачное настроение. Мне никогда не удасться продвигать разведывательные операции через всех этих робких бюрократов. Я сидел и часами таращился в стену.
Я вполне освоил психологию организации и если бы захотел, то мог бы остаться на зарубежной службе навсегда, но мне все это уже осточертело. Может быть, все действительно закончилось, и я оказался в тупике, разыграв все свои карты. Дальнейшие попытки проводить разведывательные операции — по крайней мере, серьезные — были безнадежными. Руководство ЦРУ в течение последних полутора лет вело себя настолько уклончиво, что даже не было ясно, на какого бюрократа я работаю. Но хотя я и погрузился в душевную пучину, я хорошо помнил, как многие из моих коллег развалились еще и физически, и решил, что со мной этого не случится. Я поднимался с кресла и каждый день бегал по тем же пустынным полям, и по тем же тропам, что и много лет назад, однако меня переполняла печаль от осознания, что мой шанс сделать все, что только можно для своей страны, быстро ускользает.
В мае 2006 года Портер Госс подал в отставку. Он был хорошим человеком, но бюрократия его измотала.
Неделю спустя исполнительный директор Дасти Фогго подал в отставку по подозрению в коррупции. Более 30 агентов из различных правоохранительных органов провели рейд в его офисе и доме[96]. Тринадцатого февраля 2007 года Фогго был обвинен в коррупции в связи с расследованием дела Рэнди «Дюка» Каннингема, бывшего конгрессмена, который сейчас находится в тюрьме[97]. В новостных статьях утверждалось, что это Госс назначил Фогго, что было правдой, — но Госс назначил его по рекомендации высокопоставленных чиновников штаб-квартиры. У Госса был свой кандидат на должность исполнительного директора.
Первым делом новый директор Майкл Хейден продвинул по службе «Подтяжки», отстраненного от дел Госсом. «Подтяжки» по-прежнему был известен среди моих коллег своим высказыванием: «За всю свою карьеру в ЦРУ я ни разу не видел случая, когда кто-то избегал риска». Хейден считал, что возвращение «Подтяжек» будет полезно для морального духа Управления, однако никто из моих знакомых по нему не скучал.
Хейден был генералом ВВС, и ходили слухи, что Лэнгли могут захватить военные. Но они быстро утихли, когда бюрократы поняли, что Хейден оказался одним из них. Да, он был военным, но также он был и генералом Пентагона. Его первые сообщения сотрудникам касались «разнообразия как работы, критически важной для выполнения задания», а также благодарности своим подчиненным, которых он называл по имени: «Чип проделал замечательную работу, но мы рады видеть, что он переходит на новую должность главы…».
Весной 2006 года американская разведывательная деятельность в Европе была прекращена. В Управлении уже давно боялись проводить разведывательные операции во Франции. Затем наша итальянская резидентура отправила каблограмму в офисы ЦРУ по всему миру, в которой сообщалось, что она не намерена более одобрять поездки сотрудников Управления для проведения операций в Италии, поскольку с ранней весны до поздней осени было трудно забронировать номера в отелях.
Звучит невероятно, но это факт.
Резидентура в Швейцарии, видимо, сочла, что это хорошая идея, и также разослала по всему Управлению меморандум, в котором говорилось, что гостиничные номера очень трудно забронировать и что они не хотят, чтобы кто-либо пытался работать в Швейцарии с ранней весны до поздней осени.
Следующей была резидентура в Германии, которая заявила, что в связи с предстоящим чемпионатом мира по футболу в стране будет усилены меры безопасности и, конечно же, все гостиницы будут забронированы, поэтому разведывательные операции в Германии будут невозможны. На всякий случай, если кто-то все же попытается это сделать, резидентура установила чрезвычайно сложные требования к документам для всех сотрудников, желающих там работать.
Никто не счел необычным тот факт, что значительная часть территории, на которой вело свою деятельность Управление, оказалась просто закрытой. Америке не нужно шпионить за немцами, французами, итальянцами или швейцарцами — они свободные люди, не представляющие угрозы для Соединенных Штатов, — но Европа является перекрестком мира, лучшим местом для поиска и встреч с информаторами и агентами, связанными с оружием массового уничтожения и терроризмом. Закрытие Европы лишает ЦРУ как минимум половины его возможностей по поиску ценных источников информации.
Я написал заявление об увольнении. Я проработал в Управлении достаточное количество лет, чтобы иметь право на пенсию, за исключением одной небольшой детали — я еще не был достаточно стар. И я мог бы проработать еще несколько лет, ничего не делая, а потом получить пенсию, но это была не та жизнь, которую мне хотелось вести.
Как раз когда я собирался подать второе и последнее заявление об увольнении, мне пришло необычное сообщение из штаб-квартиры: мне и семерым моим коллегам приказали немедленно прибыть в Ирак. Война шла не очень хорошо, и ЦРУ потребовались дополнительные силы. Мы с женой обсудили это сообщение и решили, что мне нужно поехать. Я по-прежнему был готов уйти из ЦРУ, но уйти хотелось с высоко поднятой головой; я не мог уйти, не выполнив свою часть работы в Ираке. Америка попала там в затруднительное положение, а я ничего не сделал, чтобы помочь. Возможно, мое служебное назначение туда раскроет более активную и агрессивную сторону Управления.
На следующий день я отправился в штаб-квартиру, чтобы подготовиться. Я обратил внимание, что о своем приказе в Лэнгли забыли проинформировать руководителя моей местной резидентуры, и я воспользовался этим упущением. Когда в прошлом объявлялся набор добровольцев для проведения любой операции, включая Ирак, я вызывался всегда, но мой местный начальник неизменно это блокировал. Нынешний шеф не хотел, чтобы я находился на его территории и участвовал в разведывательных операциях, однако мой отзыв Центром стал бы для его подведомственной структуры оскорблением.
Когда я вернулся в штаб-квартиру и мое назначение в Ирак было утверждено, я написал руководителю резидентуры вежливое сообщение с извинениями за то, что не связался с ним раньше, а штаб-квартира извинилась за то, что не поставила его в копию нашей переписки. Резидент пришел в ярость и ответил потоком угроз и оскорблений.
Чтобы сгладить ситуацию, я написал: «Я отправляюсь в Ирак по приказу штаб-квартиры для выполнения важнейших миссий нашей страны. Я принес вам свои извинения, и штаб-квартира извинилась перед вами за то, что проинформировала вас с недельной задержкой. Если хотите, начните против меня дисциплинарное разбирательство, но больше извинений не будет. Человек, отправляющийся в Ирак служить своей стране, не должен подвергаться нападкам со стороны бюрократов, которые сами отказываются там работать».
Из восьми человек, которых направляли в Ирак, я согласился сразу же. Один отказался, двое ответили: «Да, но мне понадобится несколько месяцев, чтобы подготовиться к поездке»; четверо сказали: «Я определенно готов и хочу поехать немедленно, но из-за важных дел, которыми я сейчас занимаюсь, мне может понадобиться некоторое время, чтобы освободиться».
После 11-го сентября в Управлении было мало людей с военной подготовкой, и для большинства сотрудников было непривычно думать о переходе из офиса или посольства Государственного департамента в зону боевых действий. Отправка в зону боевых действий не всегда благоприятно сказывалась на карьере. Один бывший высокопоставленный сотрудник ЦРУ трижды отказывался от предложения отправиться во Вьетнам и вместо этого нашел себе приятную работу в другом месте. Если бы он поехал во Вьетнам, его бы эвакуировали вместе с сотнями других оперативников, когда пал Сайгон, и потом эти сотрудники, внезапно оставшиеся без работы, бродили по коридорам штаб-квартиры в поисках заданий. «Пока они искали работу, я получил одно из лучших и самых продуктивных назначений в своей карьере», — написал потом он[98].