Война будущего — это не завоевание мира единым догматическим вероучением, а освобождение разнообразных энергий свободных наций и свободных людей.
Когда я прибыл, штаб-квартира была сонной. Была пятница перед трехдневными выходными, и место казалось пустынным. Я подготовился к поездке, получив необходимые удостоверения личности, а также прошел дополнительное обучение по оказанию первой медицинской помощи и обращению с огнестрельным оружием.
Курс по обращению с огнестрельным оружием проходил в стране реднеков. Инструкторы носили козлиные бородки и плотно натянутые бейсболки, парковка была забита дорогими, яркими автомобилями, купленными на высокие располагаемые доходы — от 200 до 400 тысяч долларов на человека.
Я догадался, что эти деревенщины, обучающие стрельбе из огнестрельного оружия, — это те же люди, которые проводил курс сопротивления захвату в плен и допросам. В тот раз мне никак не удалось увидеть этих людей, так как я все время был с мешком на голове, но я был уверен, что узнал их голоса. Из любопытства я промахнулся при стрельбе из пистолета и выкрикнул:
— Господи ты боже мой!
— Эй, не произноси имя Господа всуе, — ответил один из реднеков.
На курсе по стрельбе из стрелкового оружия учили практической стрельбе, то есть быстрому извлечению оружия и ведению огня большим количеством боеприпасов на близкой дистанции. В морской пехоте, напротив, учили стрелять из стабильного положения, с меньшей скоростью — то есть меткой стрельбе на большие дальности.
Мне повезло, что меня направили на эту программу, потому что другой вариант обучения стрельбе из стрелкового оружия проводился в большом учебном центре ЦРУ, где курсанты ночевали в открытых бараках. По слухам, храп стоял просто ужасный. В армейском учебном лагере это никогда не было проблемой, потому что все были молоды, однако сейчас, с большим количеством мужчин среднего возраста, да еще и находящихся не в лучшей физической форме, это могло быть просто оглушительным.
Я оказался единственным оперативным сотрудником, проходящим курс огневой подготовки; остальные участники были вспомогательным персоналом. Они были надежными, но замкнутыми, не любившими разговаривать. Я сам интроверт, но заставляю себя быть общительным. Они же были рады своему молчанию.
Мы стреляли патрон за патроном и играли в пейнтбол. Реднеки были довольны нашей стрельбой, но недовольны нашими результатами в пейнтболе. В меня много раз попадали, и все мое тело было покрыто красными синяками.
Далее был курс, чтобы познакомить нас, насколько это было возможно, с Ираком. Этот курс также был полон людей из вспомогательных подразделений. Один из докладчиков назвал назначение в Ирак «шансом всей жизни», и я с ним согласился. Человек, сидевший рядом со мной, произнес:
— Одно из многих преимуществ быть американцем заключается в том, что мы — воинственный народ. Представьте, что вы из Люксембурга, где боевые действия никогда не случатся. После войны во Вьетнаме был долгий период затишья, когда человек не мог найти место боевых действий, как бы он ни старался, но американец всегда сможет найти войну, если будет терпелив и подождет достаточно долго.
Я кивнул.
На нашем курсе по оказанию первой помощи делался акцент на самом базовом навыке: остановке кровотечения. Чрезмерное кровотечение было основной причиной смерти американцев в Ираке, поэтому необходимо было предпринимать немедленные меры, чтобы его остановить. Жгуты были во всех аптечках первой помощи, и мы практиковались в их применении. Курс начался с показа слайдов с изображениями ужасных ран, от вида которых некоторых из нас стошнило.
В выходные перед самым моим отъездом меня навестила семья, и мы прекрасно провели время. Дети играли в бассейне отеля. Мы отправились в новый авиационный музей возле аэропорта Даллес, а потом поиграли в мяч на школьной площадке поблизости. Было приятно насладиться этими моментами нормальной жизни, прежде чем погрузиться в неопределенность.
Наконец я был готов; мы уже собирались вылетать в Ирак. Согласно инструкциям, никто не должен был носить военную униформу или иметь при себе военное снаряжение, такое как кобуры, но когда я прибыл, то увидел, что наши ребята были с коротко стриженными головами и в камуфляжных брюках в стиле «стреляй в меня первым». Прилетевший транспортник высадил группу людей, и я узнал некоторых своих друзей, возвращавшихся из Афганистана.
Самолеты подлетали к аэропорту Багдада на большой высоте, а затем медленно снижались, описывая круги, чтобы избежать полета на низкой высоте, который делал их легкой мишенью при заходе на посадку.
Воздух был наполнен пылью и вихрями, поднятыми лопастями вертолетов.
Когда я прибыл на свое место, один человек выдал мне сумку с простынями и ключ от трейлера. Я был в восторге от того, что оказался в зоне военных действий, но мне пришлось столкнуться со своим самым большим страхом: жить с несколькими другими людьми в небольшом помещении. Мои соседи по комнате были недовольны тем, что в их маленькую жилплощадь прибыл еще один человек, но они оказались хорошими людьми, мы старались быть вежливыми и соблюдать негласные правила порядка и гигиены.
Я оставил свои сумки и отправился в офис. Была полночь, но на работе было еще много народа. Было необычно, чтобы кто-то приходил в резидентуру и говорил: «Я здесь, и готов к работе». Наших людей обычно назначали на конкретную должность, и по прибытии их встречал кто-то из сотрудников. Я нашел одного из руководителей офиса, и мы поболтали некоторое время, но потом он сказал мне возвращаться утром.
Я пролежал в постели всю ночь, страдая от смены часовых поясов, но счастливый. Это было не то же самое, что первая ночь, которую я провел на койке в учебном лагере морской пехоты. Там, после дня отжиманий и издевательств, я спрашивал себя: «Во что я вляпался?» В Ираке я был так взволнован, что почти не мог спать. Все было новым — все было нереальным, и я не мог дождаться утра, каждые полчаса смотря на часы.
Утром я явился в офис, где руководители провели совещание. Я был ни рыба, ни мясо: словно человек, вернувшийся с поля боя, я не входил в их систему управленческой иерархии, да и не хотел входить. Единственное, что я умел делать, — это собирать разведывательные сведения. Руководители офиса поняли это и поручили мне работать с сетью иракских агентов.
Я взял ключи от бронированного автомобиля и через несколько часов начал свои первые встречи с агентами. В тот вечер я нашел в офисе свободный стол, разложил заметки, которые собрал за день, и начал составлять свои первые отчеты. Мне предстояло еще многому научиться о том, как ЦРУ работает в офисной среде. Я не знал, как пользоваться телефонной системой или офисным оборудованием; свою первую ночь я провёл за компьютером, пытаясь привести свои отчёты в надлежащий формат, чтобы они были полезны. В течение той первой недели я спал, когда мог, выхватывая по несколько часов то тут, то там.
Сотрудники ЦРУ в Ираке были совсем другого сорта. Некоторые из них были блестящими специалистами, многие свободно говорили по-арабски, и все они были очень смелыми людьми. На ежедневных совещаниях в офисе я был впечатлен тем, как мои коллеги понимали ситуацию. Они были самыми умными людьми в Управлении. Темп работы был высоким, и нередко можно было услышать: «Вчера вечером мы убили этих парней. Сегодня вечером убьем других».
Как всегда, самым сложным оказалось понять бюрократию. Например, для одного из отчетов, который я готовил, мне нужно было узнать больше об определенном районе недалеко от Фаллуджи. Я отправился в офис представителя армии, расположенный в полуприцепе, и он рассказал мне об обстановке в этом районе города. Но каким-то образом я пересек границы бюрократической территории — прежде чем разговаривать с солдатом, я должен был получить разрешение от бюрократа ЦРУ, а затем мне нужно было снова посетить бюрократа, чтобы отчитаться ему о своей встрече. Моя первая неделя вышла беспокойной, потому что я не понимал этих бюрократических правил. Пришлось изучить всех ключевых игроков и их подведомственные территории.
Тем не менее, это было прекрасное задание; в целом, у меня была свобода выходить из офиса и выполнять свою работу. В резидентуре было целых восемь уровней управления, чьи цепочки подчиненности петляли, словно щупальца. Находясь вне офиса и работая напрямую с информаторами, я работал более эффективно, и это благотворно сказалось на моем психическом здоровье. Подчиняться стольким руководителям было бы очень трудно.
Наши информаторы предоставляли потенциально огромный поток сведений. Руководство офиса осознавало это: в конце концов, меня и отправили, чтобы я его использовал. Следующим шагом было ввод этой информации в систему, чтобы ее можно было как-то реализовывать.
Формы разведывательных донесений и отчетов часто менялись, и мне приходилось идти в ногу со временем. Это напоминало мне описание Марка Твена о плавании по Миссисипи. Он писал, что капитаны речных судов должны были запоминать реку — сложная задача, тем более что русло постоянно менялось, поэтому они сначала запоминали реку, а затем разговаривали с капитанами проплывающих мимо судов, чтобы узнать об изменениях на предстоящем участке. Необходимые фразы в разведывательных отчетах менялись, добавлялись или удалялись; менялось написание слов; все менялось, и все эти изменения нужно было заучивать и постоянно обновлять.
В первую неделю я изо всех сил старался помочь уничтожить ячейку террористов-смертников, найти пропавших американских солдат, обнаружить самодельные взрывные устройства (СВУ) и определить местонахождение важных членов «Аль-Каиды». Координаты, подученные с помощью глобальной системы позиционирования, помогали точно определять местонахождение террористов и СВУ. Донесения были простыми и лаконичными: СВУ находится за средним столбом ограждения на южной стороне дороги; террорист живет по этому адресу, по этим координатам.
Однажды я вылетел на вертолете на место встречи, и мы приземлились одновременно с другим вертолетом. При посадке поднялась пыль, и позже летчик рассказал мне, что он был ослеплен пылевым облаком и чуть не столкнулся с другим «бортом».
Когда все, наконец, утряслось, зазвонил телефон, — звонил приятель из Лэнгли.
— Послушай, тот руководитель твоего ближневосточного задания действительно преследует тебя, приятель. Он вернулся в штаб-квартиру и рассказывает об этом всем, кто готов его слушать.
Начальник «один по цене двух» все еще был зол на меня за то, что я поехал в Ирак, не согласовав с ним эту поездку заранее. Он хотел наложить на меня дисциплинарное взыскание, как я ему и предложил, но не нашел в штаб-квартире никого, кто был бы готов этим заняться.
Справедливости ради, этот начальник ОПЦД был искренне обижен тем, что я сделал, и искренне полагал, что меня нужно наказать. Работа в ЦРУ научила его защищать свою территорию и требовать уважения к своей роли руководителя. Он относился к этому так же серьезно, как я к миссии Управления.
В морской пехоте я был бы столь же безжалостен к любому, кто ослушался бы системы, и наказание было бы быстрым. Но Корпус не требовал от морских пехотинцев подчиняться симулянтам. Морская пехота не запутывала ситуацию, когда приходило время выполнять свое предназначение. В морской пехоте никогда бы не поставили офицера низшего ранга и его жену во главе офицера более высокого ранга.
Надев кевларовые бронежилеты с толстыми керамическими пластинами на груди и спине, мы с коллегой погрузили оружие и боеприпасы в бронированный автомобиль и отправились на встречу с человеком, обладавшим информацией о группе террористов-смертников. Подобрав его на нашей машине, мы нашли затененное место, чтобы припарковаться.
Ячейка состояла из молодых суннитов в возрасте от пятнадцати до чуть старше двадцати лет, как парней, так и девушек. Их целью были отдельные группы американских солдат. Идея заключалась в том, что американские солдаты, несущие патрульную службу, будут начеку и готовы защищаться от приближающихся молодых парней, но сочтут женщин безобидными. Таким образом, женщина-смертница сможет подойти ближе к американским позициям.
Суннитские террористы, как правило, придерживались более строгой версии ислама, запрещавшей контакты между мужчинами и женщинами, но парням и девушкам нужно было общаться, чтобы планировать атаки. Когда мы с коллегой углубились с нашим информатором в детали, мы поняли, что основной деятельностью банды был флирт. Парни и девушки часами болтали по телефону, якобы планируя самоубийственные атаки, но на самом деле просто разговаривая. Они не совершали никаких атак.
Но все-таки они замыслили совершить что-то недоброе. Лидеры банды были связаны с «Аль-Каидой», и, используя информацию, предоставленную нашим источником, армейцы смогли их захватить.
У арабов сильно развито чувство гостеприимства, отточенное на протяжении тысячелетий. В общении с людьми, особенно с арабами, я старался быть как можно более вежливым, мягким и обходительным. По мере того, как я узнавал их, мы приветствовали друг друга в традиционном стиле, касаясь грудью над сердцем. Наши арабские союзники сражались на улицах, шли на невероятный риск и часто теряли жизни.
На месте я тесно сотрудничал с оперативником по имени Фуэго, натурализованным американцем аргентинского происхождения, утверждавшим, что является потомком как испанских поселенцев, так и коренных жителей Огненной Земли. Он работал полицейским в аэропорту, когда его завербовали в качестве агента ЦРУ — в Управлении искали оперативных сотрудников, родившихся за границей, из-за их знания родного местного языка. Фуэго, имевший отличную репутацию надежного агента, в конце концов, стал оперативником. Его английский был не очень хорош, и он не говорил по-арабски. В стрессовых ситуациях он переходил на испанский, и когда хотел, чтобы его поняли, произносил испанские слова отчетливо и громко. Для агентов, с которыми я встречался, Фуэго решал административные вопросы; например, он выплачивал пособия по случаю смерти семьям убитых информаторов и вел учет транспортных средств и огнестрельного оружия.
Аргентинец был человеком прямым и резким. Спрашивая об выплате зарплаты и компенсации расходов арабского агента, он говорил:
— Черт возьми, я говорю, дай мне надлежащую квитанцию! Ты лжешь? Ты пытаешься меня обмануть?
Другому арабу, который опоздал на встречу из-за блокпоста на дороге, он заявил:
— Черт возьми, не опаздывай на встречи со мной. Мне надоели твои глупости!
Еще один араб, который не добыл информацию, которую я просил, сказал, что не смог получить ее из-за обязательств по участию в семейных мероприятиях во время Рамадана. Я уже собирался сказать ему, чтобы он не беспокоился об этом и передал сведения, когда сможет, но Фуэго прервал меня:
— Мне плевать на твою мусульманскую чушь! Ты должен давать информацию, а не приносить оправдания.
Но несмотря на все это — или, возможно, именно благодаря этому — арабы его любили. Они понимали, что он был искренним человеком, который заботился о них, понимали его характер и не обижались на него. Более того, они отвечали ему взаимностью.
— Черт тебя дери, Фуэго, — сказал однажды один арабский агент. — Теперь ты меня разозлил в последний раз. Я тебе хорошенько наваляю. — И все рассмеялись.
Фуэго любил устраивать ужины и обеды. Мы ели вкусную местную еду, обычно баранину и куриные шашлыки. Иногда на обед у нас появлялось рыбное блюдо — большие окуни, приготовленные целиком, по одному на каждого человека за столом.
Во время ужинов иракцы развлекались, добродушно подшучивая над аргентинцем. Они поощряли его рассказывать истории, как правило, те, которые наиболее ярче подчеркивали культурные различия между ними:
— Когда я встретил свою будущую жену, — рассказывал Фуэго, — я сразу понял, что она — та самая женщина. Но сначала мне нужно было проверить ее, чтобы убедиться, что она — та самая.
Пока его девушка была на работе, Фуэго отправился в ее квартиру в пригороде округа Лаудон, штат Вирджиния. Выбив дверь и оставив ее висеть на одной петле, он перевернул квартиру вверх дном, вытащив ящики и разбросав их содержимое по всей квартире, после чего поехал к ней на работу и, не говоря ей, что он сделал, отвез ее домой.
Арабы хохотали. Из-за шума, смеха, криков и ругательств, не говоря уже о смешении английского, арабского и испанского языков, потребовалось полчаса, чтобы все успокоились и Фуэго смог объяснить смысл своего испытания.
Оказывается, ему посоветовал вторгнуться в дом своей девушки один из старейшин его деревни на юге Аргентины. Цель испытания заключалась в том, чтобы оценить ее способность справляться со стрессом. На вандализм в своей квартире она отреагировала спокойно, голову не потеряла и испытание прошла. Фуэго сказал ей, что любит ее, и сделал ей предложение, на которое она ответила радостным согласием.
Но испытания еще не закончились. Старейшина деревни также посоветовал ему проверить силу ее любви.
Сделал аргентинец это, резко разорвав помолвку:
— Все кончено. Я сказал свое слово. Я не буду объяснять причину!
С разбитым сердцем и в отчаянии девушка перестала есть и пить. Ее семья, опасаясь за ее жизнь, отвезла ее в больницу на лечение.
Ее голодовка убедила Фуэго в том, что она прошла испытание любовью. Он возобновил помолвку, и вскоре после этого они поженились. История закончилась, и все зааплодировали.
(Позже я задался вопросом, не имели ли испытания, устроенные Фуэго, непреднамеренных последствий — когда он задавался вопросом, стóит ли ему продлевать свою командировку в Ирак, его жена считала, что стóит: «Оставайся там, сколько хочешь, дорогой. Дети и я прекрасно справляемся дома»).
— Я оказал вам честь, рассказав вам свои самые сокровенные, личные секреты, — произнес аргентинец. — Но все смеялись надо мной. Теперь пришло время Ишмаэлю рассказать нам, как он встретил свою жену.
Все сочли, что это хорошая идея. Мне не нужно было особого поощрения, потому что я считал свою историю очаровательной сказкой о любви и судьбе.
— Мне нравилось служить в морской пехоте, — начал я, — но я знал, что в моей жизни чего-то не хватает. Однажды, когда я был направлен на одиночный пост на одном из островов в Тихом океане, мне привиделась женщина, и я понял, что она — та самая, на которой я женюсь.
Уйдя из морской пехоты, я поступил в аспирантуру. Там устроили коктейльную вечеринку для новых студентов. Оглядывая комнату, я увидел женщину, которую уже видел в своем воображении, и понял, что она станет моей женой.
Я подошел к ней и сказал: «Привет, меня зовут Ишмаэль, и я намерен жениться на тебе». Она решила, что я шучу, и неловко засмеялась.
Потом я позвонил ей по телефону, чтобы договориться о свидании, но она ответила: «Ишмаэль, я думаю, ты все не так понял. Пожалуйста, не звони мне больше».
Но я не сдался, и в конце концов мы поженились и с тех пор живем долго и счастливо.
Мои слушатели выглядели заскучавшими.
— История Фуэго была намного лучше, — произнес один.
— Похоже, ты преследовал ее, — сказал другой.
— В этой истории чего-то не хватает, — добавил третий слушатель.
У ЦРУ не было значительного количества оперативных сотрудников в Ираке. На курсах подготовки, которые я прошел перед отъездом из США, я заметил, что там было всего несколько специалистов. То же самое было и в Ираке — менее 15 процентов наших сотрудников в Ираке являлись оперативниками, то есть менее 15 процентов людей обладали квалификацией для сбора разведывательных сведений; остальные были вспомогательным персоналом: работники столовой, сотрудники отдела кадров, клерки, секретари, охранники и сотрудники оперативной поддержки, такие как аналитики, специалисты по информационным технологиям, сотрудники по сбору и обобщению донесений, а также люди, занимавшиеся техническими системами сбора разведданных. Все они усердно работали, и их задачи были важны, но большинству из них не нужно было находиться в Ираке. В равной степени они могли бы способствовать выполнению нашей миссии из своих офисов в штаб-квартире.
Однако в ЦРУ так не считали. Число сотрудников в Ираке превышало число людей, которые Управление разместило во Вьетнаме в разгар войны, к тому же большое количество персонала создавало впечатление, что Управление усердно работает. В Лэнгли не хотели, чтобы кто-либо пострадал, и нахождение вспомогательного персонала было ограничено военными базами, где его можно было уберечь. Сообщая о своих цифрах президенту и Конгрессу, ЦРУ всегда умалчивало, что большинство его сотрудников в Ираке были вспомогательным составом.
В том вихре событий, который царил в Ираке, можно ли было обвинить ЦРУ в нежелании рисковать? В европейском отделении сотрудники Управления боялись даже просто позвонить потенциальным источникам информации. В Ираке никто не боялся никому звонить, и общая оперативная активность превосходила все, что я видел где-либо еще. Нежелание Управления рисковать в Ираке ограничивалась назначением в эту страну очень небольшого числа оперативных сотрудников. Назначив столько вспомогательных специалистов, которые никогда не могли бы заниматься вербовкой агентуры, в ЦРУ нашли способ ограничить свою деятельность и снизить потенциальный риск.
Кроме того, сотрудники, непосредственно занимавшиеся сбором разведданных, были в Управлении новичками, лишь недавно окончившими основной курс оперативной подготовки. Я был одним из немногих опытных сотрудников, непосредственно принимавших участие в таких операциях. Поскольку именно оперативники двигают работу Управления, самые опытные из них в конечном итоге превращались в руководителей, курирующих вспомогательный персонал, что не являлось эффективным использованием их навыков и опыта.
Многие из наших сотрудников в Ираке являлись подрядчиками. Некоторые из них были бывшими сотрудниками ЦРУ, но многие представляли собой молодых людей с такими же навыками и подготовкой, как и у обычных штатных сотрудников Управления. Подрядчики иногда воспринимаются как наемники, которые находятся в Ираке только для того, чтобы заработать деньги, поэтому когда подрядчик гибнет, такая потеря кажется незначительной по сравнению с потерей военнослужащего или сотрудника ЦРУ. Это было обидно, потому что эти подрядчики являлись патриотично настроенными американцами, людьми, которые нашли, что могут служить своей стране только через найм, предоставляемый подрядными компаниями, работавшими на Управление. Единственная причина, по которой я мог понять, почему эти люди были подрядчиками, заключалась в том, что бывшие мандарины ЦРУ, которые управляли подрядными организациями, получали от этого прибыль.
Создание дополнительных отделений и офисов внутри страны добавило сложные новые уровни бюрократии и породило места для бесчисленных новых управленческих должностей. В каждом новом отделении имелся начальник и заместитель начальника, и каждое отделение имело свою собственную территорию.
Самый высокопоставленный руководитель ЦРУ в Ираке знал, что на местах не хватает оперативных сотрудников, и именно по этой причине он подал запрос на отправку дополнительных сотрудников, что и привело к моему назначению туда. Но, кроме убеждения, он не обладал никаким контролем над назначением персонала — структуру его отделения диктовала штаб-квартира.
Система вознаграждений поощряла сотрудников центрального аппарата служить в Ираке путем предоставления им бонусов и оплаты сверхурочной работы. На службе в Ираке твоя зарплата могла фактически удвоиться. Но оперативный сотрудник, уже находящийся за границей, например, в Женеве или Париже, имел так много льгот и преимуществ в своем заграничном назначении, что служить в опасной зоне боевых действий, такой как Ирак, не имело большого финансового стимула.
Многие из тех, кто работал в Ираке, по должностной категории могли работать только в штаб-квартире, поэтому для многих это было первое и последнее назначение за границей. Они откладывали свою зарплату, не имели особых расходов и думали о всех роскошных вещах, которые они купят, когда вернутся в США.
Большинство высших руководителей ЦРУ избегали службы в зонах военных конфликтов, что означало, что они становились людьми в Лэнгли, ответственными за присвоение званий. Таким образом, по мнению большинства сотрудников, назначение в зону боевых действий было не самым лучшим шагом в карьере; однако многие из недавно прошедших подготовку оперативников работают в зонах военных конфликтов, и когда-нибудь они возглавят Управление.
— Однажды все мы, младшие сотрудники, прошедшие службу в зоне военных действий, восстанем против стариков, — заявил мне один из новых оперативников.
Управление организовано по географическому принципу. Большинство молодых ЦРУшников в зонах боевых действий были сотрудниками либо контртеррористического центра, либо ближневосточного отделения. Контртеррористический центр, в отличие от отделеления по Ближнему Востоку, не имел географической территории, поэтому его сотрудники, как правило, оказывались в труднодоступных местах. Назначение в такие подразделения могло означать карьеру, связанную с постоянными переездами между Афганистаном, Ираком и штаб-квартирой. Более половины назначений в отделении по Ближнему Востоку, включая Пакистан и Саудовскую Аравию, проводились без сопровождения, что означало, что семья сотрудника должна была оставаться в Соединенных Штатах. Таким образом, карьера в любом из этих отделов проходила в основном в опасных районах, вдали от семьи — карьера в отсталых странах с ограниченными возможностями для семейной жизни.
Напротив, назначение в европейское отделение могло означать легкую карьеру с работой в Женеве и Париже. Все европейские места были приятными, а большинство назначений на Ближнем Востоке — нет. Если оперативный сотрудник ближневосточного отделения тянул за ниточки, он мог получить назначение в Эр-Рияд, и ему не пришлось бы жить в трейлере, но он все равно был бы разлучен с семьей. Если ему необычайно повезет, он мог получить Рабат, — место назначения, о котором можно только мечтать по ближневосточным меркам, но не по европейским. Недавно прошедшие обучение оперативные сотрудники, которые хотели служить своей стране и добровольно отправлялись в тяжелые места, считались лохами. Их наградой в конце непростой службы обычно было еще одно тяжелое место назначения.
Настоящие дипломаты Государственного департамента поступали иначе, следуя давней традиции чередовать трудные должности с более комфортными. Дипломат в Брюсселе мог, например, прибыть из какой-нибудь Бужумбуры или направляться в Бужумбуру по окончании своей легкой миссии в Брюсселе. Один из работников Госдепартамента в Ираке сказал мне, что он рад находиться в Ираке, потому что по окончании своей службы он с нетерпением ждет возможности выбрать Женеву или Париж.
По мере того, как в ЦРУ увеличивали зарплату и льготы для своих сотрудников, работающих в многочисленных офисах в Соединенных Штатах, они, в свою очередь, становились менее склонными приезжать в Ирак.
А поскольку Управление начало оплачивать аренду жилья для сотрудников, назначенных на должности внутри страны, то чтобы зарабатывать почти столько же, сколько получал оперативник в зоне военных действий, не нужно было даже уезжать из Фресно. Вероятно, у нас было больше оперативных сотрудников в Калифорнии, чем в Ираке.
Повседневная деятельность оперативного сотрудника, работающего в Калифорнии, несколько отличалась от рутины оперативника, работающего в Ираке, где насилие было повсеместным явлением. Однажды, когда я стоял на пыльной дороге в обычном районе с одно- и двухэтажными домами, был подстрелен один из наших людей. Он рухнул, схватившись за живот, и мы с Фуэго отвезли его в больницу — он был ранен в нижнюю часть живота, и аргентинец прижал руку к ране, чтобы остановить кровотечение, как нас учили на курсах первой помощи. Выстрела никто не слышал, и выходного отверстия не было, поэтому мы предположили, что это был рикошет или пуля, выпущенная издалека. В Багдаде летало так много металла, что никогда нельзя было быть уверенным в том, что произошло. Человек все равно потерял много крови, но быстрая реакция Фуэго, скорее всего, спасла ему жизнь.
Пуля застряла глубже, чем мы думали. Врачам пришлось нелегко, но они смогли стабилизировать состояние нашего коллеги. Позже врачи сказали нам, что человек был в большой опасности. Фуэго и я остались с ним в больнице, и во время перерыва я вышел на улицу, нашел воду и смыл кровь из бронированного автомобиля.
Фуэго указал в офисе на одну из женщин:
— Вон сидит та, которая занималась сексом с охранником, и их засняли на камеру видеонаблюдения. Как неловко.
Он снова ткнул пальцем.
— А вон сидит та, которая занималась сексом со старшим руководителем на парковке возле штаб-квартиры.
Этот случай был в Управлении широко известен. Было странно, как некоторые люди умудрялись не замечать повсеместно установленных видеокамер.
Из-за высокой доли вспомогательного персонала в Ираке и большего количества в нем женщин, в ЦРУ работало довольно много представительниц прекрасной половины человечества. Не знаю, были ли романтические связи более распространены из-за стресса, связанного с работой в зоне военных действий, или мне доводилось наблюдать просто обычные шалости в обычном офисе Управления.
В любом случае, Фуэго был страстным сплетником и знал все грязные секреты всех и каждого в нашем отделении. Как-то раз он рассказал мне, что один женатый мужчина завел роман с молодой женщиной, а затем уехал на пару недель в США, чтобы развестись с женой. Но когда он оформил все документы и вернулся в Ирак, то обнаружил, что его подруга забыла его и завела роман с кем-то другим.
Оказалось, что один из моих коллег в Ираке знал ту парочку ОПЦД, с которой у меня был конфликт.
— Я удивлен, что тот парень вообще получил назначение за границу, — сообщил он. — У него с женой «открытый брак», и их беспорядочные половые связи вызывали всевозможные проблемы. Они оба постоянно заигрывали и флиртовали с другими людьми в офисе. Это было неприятно. Однажды жена положила глаз на одного из сотрудников офиса и как-то вечером приехала к нему домой. Он ее не впустил, и дама стояла снаружи и кричала.
Хотя доля женщин в самом отделении ЦРУ была высокой, в окружающей американской армейской среде их было гораздо меньше, и эта проблема была постоянным источником большого беспокойства. Фразы «пустынная штучка» или «пустынная красотка» означали, что здесь, в этой среде, женщина была красивой, но по возвращении в США превращалась в обычную. Вечером по четвергам в зоне отдыха американского посольства можно было наблюдать искаженную картину свиданий, где соотношение женщин и мужчин не благоприятствовало застенчивым людям. Однажды я видел, как мой коллега был вытеснен из разговора с молодой женщиной — его буквально оттолкнул более агрессивный мужчина.
Существовала легенда, что один из сыновей Саддама был пьян и, смеясь, застрелил телохранителя прямо в патио, где сегодня находится зона отдыха. Другая (еще более мрачная) легенда гласила, что где-то поблизости другой сын Саддама хранил дробилку для дров, с помощью которой он избавлялся от тел своих врагов.
Однажды в офисе разгорелась внутренняя политическая борьба между двумя женщинами и их начальником. Конфликт усугубился, и руководитель снял обеих женщин с их должностей и отправил их обратно в США. Это было очень досадно, потому что все участники конфликта были компетентными и преданными своему делу людьми. Просто они не поладили друг с другом.
Обе дамы собрали вещи и должны были уехать на следующий день. В тот вечер они устроили прощальную вечеринку, на которой раздали привезенные с собой ящики с алкоголем — поскольку они планировали остаться в стране надолго, то получили разрешение привезти с собой небольшую партию личных «припасов». Небольшая вечеринка привлекла множество других людей и быстро разрослась.
Нстроение у женщин стало буйным, и это повлияло на характер вечеринки, а поток алкоголя ускорил ход событий. Мужчины мерялись силами; один из подрядчиков Управления вступил в спор с охранником, который находился не на службе, и тот вытащил пистолет и размахивал им, угрожая своему безоружному оппоненту. Потом пошли танцы, женщины начали снимать одежду. Рано утром одна из дам занималась сексом одновременно с двумя охранниками. Я познакомился с ней всего неделю назад — она работала в бухгалтерии и казалась такой тихоней.
Все это время я проспал в своем трейлере, но все эти подробности мне известны, потому что вечеринка, как и многие другие события, происходила под бдительным оком камеры видеонаблюдения. Служебный ранг дает определенные привилегии, и на следующий день старшие сотрудники смогли просмотреть видеозапись.
— Это был не секс, это было скотоложество, — так прокомментировал случившееся один из коллег. Руководство отделения было в ужасе. Все, кто был направлен в Ирак, прошли тщательную проверку службы безопасности — как могли произойти такие провалы в самодисциплине? Все виновные были выявлены и отправлены домой.
Охранники, нанятые ЦРУ, сплошь все красивые, блестящие, молодые бывшие солдаты спецназа, были предоставлены в распоряжение Управления за большие деньги компанией, которой управлял его бывший высокопоставленный мандарин. Когда вечеринки и сексуальные отношения заканчивались плохо, охранники были обычными подозреваемыми.
— Знаете, — заявил однажды начальник охраны, — на самом деле, я думаю, что это несправедливо по отношению к охранникам. Они не более виновны в сексуальных проступках, чем кто-либо другой.
— Да чушь все это, — возразил главный босс. — Я все время езжу с этими парнями и знаю их. Они только об этом и говорят.
Главный руководитель запретил охранникам употреблять алкоголь и запретил оперативникам ЦРУ общаться с ними.
Это был тот самый начальник, который несколько лет назад занимался «перераспределением» моих коллег, работавших под неофициальным прикрытием, и впоследствии был отправлен в Ирак.
— Ненавижу этого парня, — сказал однажды один из сотрудников. — Мне нужна была бронированная машина, чтобы поехать на встречу с агентом, и я спросил, можно ли воспользоваться его машиной. Он ответил, что нет, нельзя, потому что у него срочная встреча. А через некоторое время я увидел, как подъехал его автомобиль, открылись двери, и из нее выскочили две его подружки с покупками из военторга.
Позже этот руководитель был обвинен в сексуальных домогательствах, снят с должности и отправлен обратно в штаб-квартиру. Его преемник, другой начальник, также был отправлен домой с обвинениями в сексуальных домогательствах. Власть нашего руководства в Ираке была огромна, но недолговечна.
Женщины могли найти в Ираке много парней, но я задавался вопросом, сохранятся ли эти отношения после возвращения в США. Охранники были популярны, но в Ираке все живут в трейлерах. Будет ли жизнь в трейлере с одним из этих мужчин в Западной Вирджинии такой же?
Я же сам скучал по своей жене и детям — настолько, что испытывал сильное чувство одиночества и изоляции.
Отделение было открыто всегда, и люди работали в любое время суток. В чрезвычайных ситуациях персонал зачастую работал всю ночь до следующего утра. В обычный день офис начинал работу поздно и работал до поздней ночи, чтобы поддерживать связь с людьми на часовом поясе штаб-квартиры. Однако американские военные начинали свой день рано, поэтому оперативный сотрудник, который тесно сотрудничал с военными, и в то же время должен был поддерживать связь с Лэнгли, мог находиться в офисе в любое время дня и ночи. Выходных не существовало. Ленивый человек мог прийти в 10:30, а затем уйти на обед в 11:45 на полтора часа, сделать двухчасовой перерыв в жару днем, а затем поужинать, так что работать до полуночи было не особо сложно, однако я не видел там ленивых людей; это были самые трудолюбивые сотрудники Управления.
Я старался сидеть в офисе как можно меньше, появляясь там только для участия в совещаниях или подготовки разведывательных отчетов и донесений. Остальные проводили там не менее двенадцати часов в день, без выходных, но, конечно, эффективность каждого человека сильно менялась в зависимости от его энергии и компетенции. В компьютерах сохранялась база данных исходящих сообщений, которая была полезным показателем продуктивности человека. У некоторых людей она была огромна, у других, хотя они сидели за своими столами по двенадцать часов, она была нулевой. Хотя продуктивность одного человека могла быть в 100 раз выше, чем у другого, платили всем одинаково. Распространенной тратой времени была отправка электронных писем друзьям по всей организации. Если кто-то хихикал, сидя за своим столом, можно было с уверенностью предположить, что он «обменивается мгновенными сообщениями» с приятелем в Лэнгли. Если два человека в офисе хихикали по очереди, это обычно означало, что они отправляли сообщения друг другу.
Изучив систему, я научился работать в ее рамках. Начал я с нулевого количества разведывательных отчетов в месяц, затем их количество выросло до двенадцати в следующий месяц, затем до тридцати еще через месяц, и после до шестидесяти — и после этого рост стабилизировался. Технически я был ведущим составителем разведывательных отчетов о терроризме в Америке, но на самом деле эту программу создавали сотни смелых людей, а я просто заполнял пробел в этой системе.
Количество разведывательных отчетов — а также оценки и классификацию, которые они получали после распространения — было лучшим показателем нашей продуктивности. Пройдя путь от нуля до шестидесяти, мы значительно улучшили отчетность, в основном по тактическим вопросам, таким как определение местонахождения лидеров «Аль-Каиды» и самодельных взрывных устройств, а также получение информации о засадах, подготовленных для американских солдат.
Помимо сбора разведсведений, я помогал в чрезвычайных ситуациях, когда они возникали, — например, в спасении нескольких похищенных российских дипломатов. Русские обратились к нам за помощью, поскольку мы были теми, к кому и нужно было обращаться в Ираке, но к сожалению, как это часто бывает с русскими, они дали нам меньше информации, чем, вероятно, у них было. Это стало источником серьезной напряженности, потому что нам нужно было все, что они могли нам дать, и быстро.
Американские военные в Ираке были целеустремленны в своей главной задаче по захвату или уничтожению высокопоставленных террористов. В отличие от них, в ЦРУ хотели использовать некоторых из этих террористов в качестве источников информации, которые привели бы Управление к другим, более ценным целям, поэтому иногда приходилось идти на компромиссы. Если бы военные захватывали или уничтожали всех террористов, о которых мы знали, у нас не осталось бы никаких источников разведсведений. Ротация американских воинских частей порождала дополнительную проблему, поскольку, готовясь покинуть Ирак, каждое подразделение стремилось как можно тщательнее зачистить свою зону ответственности в знак профессиональной вежливости по отношению к своим сменщикам. На практике это означало, что по мере приближения даты убытия они прилагали дополнительные усилия, чтобы захватить или убить всех террористов, до которых могли дотянуться.
Однажды, на одном из наших совещаний представитель военных сказал, что накануне вечером армейцы ликвидировали нескольких наших потенциальных информаторов. Все были ошеломлены.
Но затем он добавил:
— Шутка, шутка, я просто шучу, — и все рассмеялись. Такой себе черный юмор в самом строгом смысле этого слова.
Во время ужина с иракскими друзьями все подбадривали друг друга рассказывать забавные случаи.
Один из таких эпизодов рассказал бывший офицер Иракской республиканской гвардии.
— Во времена Саддама, — начал он, — мы были расквартированы на севере, возле Сулеймании, недалеко от иранской границы, и выяснили, что в этом районе есть курдские диверсанты, которые одевались в гражданскую одежду. Мы начали их выслеживать и вскоре увидели трех подозрительных человек. Когда им крикнули, чтобы они остановились, они начали бежать. Поняв, что это курды, мы начали стрелять и сразу убили одного из них. Стрельба продолжилась, и еще один курд упал раненный. Схватив раненого, мы побежали за третьим, на ходу стреляя в него. К сожалению, я оказался самым быстрым бегуном и опередил своих товарищей.
Остальные посетители ресторана догадались, к чему ведет эта история, и заулыбались в предвкушении.
— Я вырвался далеко вперед от остальных стрелков, поэтому, пока они стреляли в курда, пули летели и мимо меня.
Гости угадали правильно, и раздался громкий смех.
— Я чувствовал, как пули пролетают мимо меня, — продолжал рассказчик. — К счастью, я не был ранен, и, конечно, в конце концов мы смогли убить курда.
Эта комедия положений, когда человек бежал за курдом, а пули из автоматов его друзей пролетали мимо него, была слишком смешной, и гости хохотали до слез.
На обратном пути после ужина один из моих коллег заметил:
— Знаешь, они хорошие парни, но в других обстоятельствах они бы вырвали нам ногти.
Вернувшись в офис, мы узнали, что российские дипломаты были убиты и обезглавлены. Если бы только русские были более открыты и общительны, все могло бы сложиться иначе. Их подход к спасению заложников заключался в том, чтобы придерживать информацию, спорить о юрисдикции и анализировать каждый шаг с точки зрения того, как они могут попасть в беду, если что-то пойдет не так. Другими словами, они вели себя так же, как Управление вело себя в других частях мира. Однако в Ираке ЦРУ действовало гибко и оперативно. Мы даже нашли несколько вероятных мест нахождения российских заложников, но все происходило слишком медленно, чтобы угнаться за более ловкими террористами.
Человек, пострадавший от выстрела в нижнюю часть живота, почувствовал себя лучше. Мы с Фуэго навестили его в больнице; ему очень хотелось вернуться домой. Медсестра спросила меня, есть ли у меня 10 долларов, которые я мог бы ей дать, чтобы она передала их иракскому пациенту, пытающемуся добраться до дома. Она сказала, что больница дает раненым иракцам деньги на такси, но зачастую их не хватает, поэтому она обычно старается доплатить разницу, но сегодня у нее не было денег. Мы дали ей несколько сотен долларов — все, что было у нас в карманах, — чтобы пополнить ее фонд на такси.
Еще одного из наших людей схватили террористы, когда он шел по улице. Пока его заталкивали в багажник машины, другой наш человек увидел, что происходит, и позвонил Фуэго.
Аргентинец предупредил военных, которые задействовали группу спецназа. Была замечена машина, соответствующая его описанию, и спецназовцы набросилась на нее. К сожалению, это оказался не тот автомобиль, и после короткого допроса водитель был отпущен.
Через несколько часов тело нашего сотрудника с перерезанным горлом было обнаружено на пустыре. Я провел расследование его смерти и не нашел ничего, что указывало бы на то, что он был убит из-за своей связи с ЦРУ. Он был суннитом, жившим в опасном шиитском районе, и я пришел к выводу, что его смерть была случайным актом жестокости. Тела жертв убийств, многие из которых имели следы пыток, как например отверстия от сверла, накапливались в багдадском морге со скоростью сотня в день. По мере погружения Ирака в межконфессиональное насилие массовые убийства суннитов шиитами и шиитов суннитами стали обычным явлением.
Управленческие должности были заполнены всегда, тогда как должности сборщиков разведывательных сведений в основном оставались вакантными. Наш начальник неожиданно ушел с поста из-за проблем со здоровьем, и его место занял недавно закончивший обучение оперативный сотрудник. Когда разведывательные отчеты поступали к нему на рассмотрение, их обработка неизменно замедлялась, потому что он был чрезмерно осторожен и боялся совершить даже небольшую ошибку. Он делал каждый отчет более мягким, заменяя слова «счастлив» на «рад», «сказал» на «заявил», и «советовал» на «проинструктировал».
Некоторые разведывательные отчеты проходили через систему слишком медленно, чтобы быть полезными; часто, по мере прохождения через уровни редактирования, смысл каблограммы слегка, но существенно изменялся.
Я мог передавать экстренные донесения, например, о местах засад, устроенных для нападения на американских солдат, военному представителю, который передавал их соответствующему подразделению. Если угроза касалась гражданина США, она включала в себя «обязанность предупредить», что фактически требовало от офиса быстрого распространения информации. Благодаря такому порядку действий я смог вовремя предупредить гражданина США иракского происхождения, и он смог избежать спланированного похищения. Но большинство документов я должен был запускать через надлежащие каналы. Мне нужна была бóльшая скорость.
В медлительности предоставления разведывательных отчетов был еще один, зловещий аспект. Даже если документы устаревают, теряют актуальность и даже становятся бесполезными, Управление все равно воздает по заслугам за их подготовку. Это создает видимость занятости. Кроме того, если информация устарела на момент ее получения, никто не может быть привлечен к ответственности за неточности. Это создает стимул для затягивания процесса.
Я исключил нового начальника и нескольких других из цепочки людей, которые проверяли мои разведывательные отчеты. Это очень помогло, и никто не стал меня за это критиковать.
Но этого было недостаточно. После того как документы проходили через несколько уровней руководителей, они попадали к сотрудникам, ответственным за сбор и обобщение донесений.
Согласно преданиям Управления, когда-то оперативные сотрудники могли возвращаться со своих конспиративных встреч с наспех написанными заметками; сотрудники по сбору и сортировке донесений были блестящими умами, которые могли составить из этих разрозненных кусочков информации полные разведывательные отчеты. В мое же время сотрудники по сбору и сортировке донесений мутировали в сотрудников по управлению сбором и обобщением донесений (СМО)[100], которые больше не участвовали в создании отчетов, а просто действовали как контролеры, которые их проверяли. Сегодняшние CMO говорят оперативным сотрудникам, как надо переписать донесения в окончательном виде; их работа ограничивается чтением, внесением небольших правок и пересылкой результата.
Со своей стороны, CMO выродились в очередные руководящие уровни, каждый со своим начальником, подчиненными и представителем от соответствующего территориального отделения в стране — три уровня сбора и обобщения материалов, через которые нужно пройти после того, как один из них получил донесение через свои собственные нижестоящие уровни управления.
В первые дни моего пребывания в Ираке, еще не успев освоиться с требованиями офиса, я написал разведывательный отчет, полный ошибок в стиле и в форматировании. Один из сотрудников по управлению сбором и обобщением донесений заметил это и решил, что его автор должен быть наказан. Он, должно быть, посчитал меня сотрудником нижестоящего уровня — в конце концов, я был всего лишь составителем разведывательных отчетов. Он нашел Фуэго и спросил:
— Кто этот Ишмаэль? Кто его начальник? Посмотрите на эти ошибки!
— Он сейчас на совещании, — ответил аргентинец, — но, может быть, вы сможете поговорить с ним, когда он вернется.
— Нет, эти ошибки слишком серьезны, чтобы ждать! Я хочу поговорить с его начальником!
Поразмыслив об этом, Фуэго произнес:
— На вашем месте я бы поостерегся. Лучше не разговаривайте с его начальником. Ишмаэль — старший оперативный сотрудник и личный друг старшего босса. Именно поэтому его и направили сюда — он и старший босс давно знакомы.
Сотрудник по управлению сбором и обобщением донесений ушел и больше не упоминал о моем плохо написанном документе.
Старший начальник и я не были старыми друзьями, хотя наши пути пересекались на протяжении многих лет. Я восхищался им, потому что он был, пожалуй, лучшим оперативным сотрудником, которого я встречал в ЦРУ. Но хотя мы были лишь едва знакомы, по офису распространились слухи, что мы со старшим начальником — хорошие друзья.
Эти слухи очень помогли. Я поговорил с отделом по управлению сбором и обобщением донесений и попросил их ускорить обработку моих разведывательных отчетов. Они с радостью согласились.
Они также одобрили мои источники разведсведений. Обычно, когда агент предоставляет информацию, он должен указать, откуда она поступила. Фразы: «Я услышал это в парикмахерской» — недостаточно. Зачастую иракцы говорили мне, что получили информацию, потому что «об этом знают все в районе». Поначалу этого было недостаточно, но позже я понял, что на самом деле этого было более чем достаточно, потому что информация всегда оказывалась правдивой. Местные лидеры «Аль-Каиды» не скрывали себя, чтобы контролировать районы, поэтому их личности в окрестностях зачастую были секретом полишинеля. Однажды, террористы установили блокпост в пригороде Багдада, захватили нескольких проезжающих автомобилистов, а затем убили их на глазах у толпы, собравшейся во дворе мечети. Позже мы смогли идентифицировать убийц и передать эту информацию военным, которые захватили или убили террористов.
Моя работа в Ираке заключалась в тактическом информировании по таким темам, как самодельные взрывные устройства и местонахождение террористов — информация, которую американские солдаты могут реализовывать здесь и сейчас. В ЦРУ же предпочитали стратегическую разведывательную информацию о мнениях и замыслах политических лидеров. Она давала «общую картину» и была полезна при подготовке инструктажей для послов и конгрессменов.
Составлять разведывательные отчеты в ЦРУ неинтересно, поэтому умный человек бросит эту работу при первой же возможности, и станет начальником, где он сможет сидеть, редактировать каблограммы и посещать встречи с другими руководителями Управления. Однако я знал, что это будет моим последним заданием в Лэнгли, и хотел достичь как можно бóльшего. С технической точки зрения, моя работа сделала меня лучшим специалистом Управления по борьбе с терроризмом, но это была тупиковая работа, которой никто не хотел заниматься.
И хотя мне нравился темп работы, хотя я чувствовал себя прекрасно, спал отлично, наслаждался сложными и нестандартными ситуациями, случавшимися ежедневно, и был счастлив находиться там, я очень скучал по своей семье. Иногда, поздно вечером, я брал банку пива, шел в зону отдыха, садился под камерой видеонаблюдения и слушал iPod. После той шумной прощальной порно-вечеринки было введено новое правило, полностью запрещающее алкоголь в этой зоне.
Мимо проходил Фуэго.
— Что, черт возьми, ты делаешь, Ишмаэль? В зоне отдыха пиво запрещено.
— Я нарушаю букву закона, но не его дух, Фуэго. Это правило не было придумано для того, чтобы одинокий парень не мог послушать музыку и выпить одну бутылку пива.
Над головой пролетел вертолет, выбрасывая ракеты на случай приближения зенитных ракет, и его шум заглушил ответ аргентинца. Мне было все равно.
Ко мне присоединился один сварливый старик, работавший в Управлении со времен войны во Вьетнаме. Он пожаловался, что в Ираке у нас больше людей, чем когда-либо было во Вьетнаме, но среди них слишком мало оперативных сотрудников. Ему также было неудобно, что в зоне боевых действий находятся женщины, и ему не нравилось, что они носят пистолеты. (В безопасных районах Ирака большинство мужчин пистолеты не носили).
К нашей беседе присоединился еще один человек и указал, что во Вьетнаме были безопасные районы, тогда как в Ираке каждый встречный может подойти и застрелить тебя практически в любом месте. Я был в Ираке в детстве вместе со своей семьей как турист, но сейчас все было совсем по-другому. Прогуливаться по улицам и посещать туристические достопримечательности без оружия и не соблюдая осторожность было совершенно невозможно.
Гендерные вопросы по-прежнему вызывали напряженность.
— Они одеваются вызывающе, — пожаловался старик, когда мимо прошли простые «пустынные красотки», каждая в сопровождении нескольких мужчин.
Особой популярностью пользовалась полувоенная одежда. Я также привез с собой несколько комплектов, но спрятал их и носил обычную «гражданку». Обычно у меня был пистолет, но я хранил его в портфеле, а не в кобуре на поясе. Это замедлило бы меня при необходимости быстро его выхватить, но делало меня менее устрашающим для иракцев, с которыми я встречался.
Наши пистолеты имели сложные механизмы предохранения, поэтому держать патрон в патроннике было безопасно. Как-то я заметил, что человек, сидевший за соседним столом, положил свой пистолет на полку, направив дуло прямо мне в лоб. Люди не особо беспокоились о том, в какую сторону направлено их оружие, потому что тесты показали, что пистолеты никогда не выстрелят, если не нажать на курок. Несмотря на это, я решил переложить это оружие. В конце концов, тесты не всегда надежны.
Часто прилетали минометные мины и ракеты, и все, казалось, относились к этому с фатализмом: либо она попадает в тебя, либо нет, но в любом случае с этим мало что можно было поделать. С собой аптечку я не носил, но в машинах она была всегда. Однажды по дороге на встречу я вышел из машины и почувствовал, как в мой бронежилет ударилась пуля. Я наклонился и поднял искореженный кусочек металла, который, должно быть, прилетел с большого расстояния и по крайней мере один раз рикошетил, прежде чем попала в меня.
Мне уже осточертело бегать в бункер, когда падали минометные мины, особенно во время своего сна, поэтому перестал подниматься с постели, когда это происходило. Я решил, что если я не высплюсь, террористы победят. Когда мои соседи по комнате направлялись в укрытие, я просил их закрывать за собой дверь, чтобы любопытные не могли войти и настаивать, чтобы я пригибался и укрывался.
За несколько дней до этого у меня появился новый сосед по комнате, мужчина, страдающий апноэ[101] во сне и громко храпящий под моей койке. Я купил небольшой вентилятор и прикрепил к его лопастям кусочки металла и пластика, чтобы создать устройство, издающее белый шум, который бы заглушал храп.
Услуги по обеспечению в нашем расположении предоставлялись компаниями, принадлежащими бывшим мандаринам Управления. Например, если нам требовалось оружие и обучение, мы обращались в компанию одного из таких чиновников. Чиновники, наживавшиеся на этих контрактах, были теми же самыми, кто руководил ЦРУ в 1990-х годах, когда Управление не смогло собрать нужные разведсведения. Тогда в Ираке дела шли плохо, и настоящие фирмы с настоящими контрактами уходили из-за огромной физической опасности. Но организации, заключавшие контракты с Лэнгли, имели более сильную защиту со стороны американских военных, поэтому они наживались как бандиты.
В какой-то момент нам понадобилось разрешение штаб-квартиры на покупку оружия. В Лэнгли нам отказали, и я задался вопросом, почему. Фуэго пояснил:
— Парень из штаб-квартиры знает, что я в этом участвую, и я ему не нравлюсь. Мы крупно повздорили, когда вместе служили в Пакистане.
Я знал этого человека; он был одним из тех, кого подвергли чистке и отправили в США во время чисток эпохи Эймса и Николсона. Я позвонил ему в штаб-квартиру по защищенной линии:
— Здравствуйте, это Ишмаэль из Ирака. Думаю, мы пересекались несколько лет назад на конференции Управления.
Он вспомнил меня, и некоторое время мы поболтали. Затем я сказал:
— Слушайте, а как насчет одобрения нашего запроса на оружие? Я знаю, что вы не любите Фуэго; он иногда бывает настоящей занозой в заднице, но нашим ребятам нужно это снаряжение, чтобы защищаться. Давайте не будем убивать людей только потому, что у вас есть претензии к Фуэго.
Он ответил, что посмотрит, что можно сделать, и на следующий день одобрил запрос.
Наши сотрудники в Ираке были почти все без исключения агрессивны и не боялись проводить даже рискованные разведывательные операции. Дикое насилие в окружающей среде исключало типичное неприятие риска. Документация, которая требовалась в любой другой точке мира, просто игнорировалась, а кризисы, которые в обычном случае привели бы к закрытию резидентуры, в Ираке даже не вызывали комментариев.
Хотя такое отношение и обнадеживало, переход сирийской границы и действия на сопредельной территории означали вступление в зону ответственности другого бюрократа и возвращение к обычному порядку вещей.
Террористы свободно пересекали границу между Ираком и Сирией, где находились их тренировочные лагеря. Когда нам нужно было провести операцию на территории Сирии, мы сталкивались с «охранителями» Управления, которые отвечали на наши запросы об одобрении операции обычными испуганными ответами — теми же мучительными оправданиями, которые я слышал уже столько раз.
Наши операции были направлены на сбор разведывательных сведений для спасения жизней американских солдат, но бюрократы, отвечавшие за сирийское направление, рассматривали их лишь как угрозу святости своей территории. Даже в зоне военных действий было невозможно избежать бюрократических препятствий.
Изучая войну в Ираке, мы естественно ищем параллели с войной во Вьетнаме. Во Вьетнаме вражеские войска использовали Лаос и Камбоджу в качестве убежищ, при этом дипломатические и стратегические соображения не позволяли США наносить удары по этим странам. Многие американцы с этими соображениями не соглашались, но, тем не менее, они были в значительной степени законными.
У США нет официальных ограничений на ведение шпионской деятельности в Сирии, но они есть у бюрократов из Лэнгли, поэтому Сирия де-факто является убежищем от ока ЦРУ. Трансграничные иракско-сирийские операции Управления оказались заблокированы не из-за стратегических или дипломатических соображений, а по совершенно непростительной причине: бюрократы ЦРУ, отвечавшие за Сирию, решили эти операции не одобрять.
Один из сотрудников, выполнявший свое первое задание, выглядел несчастным. Я видел, что он скучает по своей жене и новорожденному сыну, и захотел его подбодрить.
— Карьера в этой организации бывает порой тяжелой, — сказал я, — но мы с женой все равно смогли создать семью.
— Да, — ответил он, — но почему тогда все мужчины здесь либо разведены, либо разводятся, либо изменяют своим женам?
Он был прав. Я работал вдали от офисов Управления, поэтому мой брак никогда не испытывал той нагрузки, которая была бы, если бы я работал в его дисфункциональном центральном аппарате. Я полагаю, что для ЦРУ дорого и вредно для производства иметь рабочую силу с таким высоким уровнем семейных проблем.
Нашему раненому внесли инфекцию, поэтому мы с Фуэго отвезли его обратно в больницу. Она находилась в «Зеленой зоне» в центре Багдада, и мы ехали там как туристы, а тяжелый бронированный автомобиль покачивался из стороны в сторону. Все деньги в Ираке, должно быть, уходили на безопасность, потому что сама «Зеленая зона» была разгромлена и полностью запущена.
На саддамаовском памятнике «Скрещенные мечи» висели грузовые сетки, полные шлемов иранских солдат, захваченных или убитых во время ирано-иракской войны. Шлемы были окрашены в зеленый цвет. Их было много разных типов, в основном британского и российского производства, которые Иран, должно быть, накопил за долгие годы. Грузовые сетки были разорваны, и некоторые шлемы высыпались на землю. У Фуэго был глаз наметан на ценные вещи, и он выбрал шлем британского десантника времен Второй мировой войны, который он мог продать потом на eBay. После посещения памятника скрещенных мечей мы поехали к пожарной части, где Фуэго купил несколько футболок багдадской пожарной службы.
Потом мы отправились на обед в американское посольство и сели за стол «только для офицеров». Фуэго сказал:
— Я всегда сажусь за этот стол, когда прихожу на обед в посольство, потому что мне нравится белая скатерть.
Позже мы пошли в парикмахерскую и сделали стрижки в армейском стиле — единственные, которые мог делать парикмахер с ужасно изуродованными руками.
— Я слышал, что этот парень с руками делает лучшие стрижки, — сообщил мне аргентинец.
К нам зашел в гости генерал Кейси, тогдашний командующий войсками США в Ираке, сфотографировавшись с некоторыми из наших сотрудников. Я съежился и спрятался за пальмой, избегая вспышек фотоаппаратов. Но фотографирование, похоже, не беспокоило сотрудников вспомогательной службы. Я посмотрел на дерево рядом с моим и увидел укрывающегося за ним солдата армейского спецназа — ему тоже не нравилось, когда его фотографировали.
— Ну что там с этими людьми с фотокамерами? — спросил он.
Несколькими месяцами ранее американское посольство посетил президент Буш. Я же избегал посольства, потому что там повсюду были телекамеры. Один мой коллега подошел к президенту как можно ближе, тепло пожал ему руку и несколько дней мелькал на телеэкранах по всему миру.
Я смотрел репортаж CNN о ликвидации террориста, которого помогли выследить мои агенты, и был взволнован ростом эффективности разведки и очарован тем, как часто в теленовостях рассказывали о событиях, к которым я имел непосредственное отношение.
Я отправил мгновенное сообщение Мартину, с которым не общался уже несколько лет, в котором написал только: «Привет, друг мой», — и все, что он смог понять из сообщения, это то, что оно пришло из Ирака. Но он сразу же ответил: «Привет, это ты, Ишмаэль?»
«Как ты узнал, что это я?»
«Только что вышел с совещания, где тебя обсуждали. Твой резидент из Ближнего Востока действительно поднял шум по поводу твоей персоны. Дела обстоят не лучшим образом. Я сказал им, что они сумасшедшие, раз связываются с тобой: ты лучший из всех, кто у нас есть».
Возможно, Мартин и сказал им, что я лучший из всех, кто у них есть; а может, и нет — с людьми из штаб-квартиры было трудно разговаривать.
Я ожидал, что этот начальник отпустит меня, но не тут-то было. Его территория и его должность были всем, что у него было, а я проявил неуважение к ним обоим.
Один вдумчивый и дипломатичный чиновник из штаб-квартиры предложил решение. Я должен был отправиться в аэропорт Багдада и прилететь обратно в Лэнгли, где я должен был извиниться перед другим начальником. Не перед тем, которого я расстроил, а перед другим из того же подразделения. В своих извинениях я должен был четко дать понять, что понимаю, что поступил неправильно, приехав в Ирак, не обеспечив надлежащую координацию, и что больше подобного не повторится. Если этот человек будет удовлетворен моими извинениями, то на этом все закончится.
У меня было несколько дней, чтобы дать ответ. Я подумал и решил, что не буду приносить никаких извинений, и попросил штаб-квартиру оформить документы на мою отставку из Управления по окончании моей миссии в Ираке. Старший начальник вызвал меня в свой кабинет и сказал, что ему жаль, что я решил уходить, но что он понимает, что я знаю, что делаю.
Штаб-квартира требовала от меня слишком многого. Сотрудники Управления, как правило, приятные и неконфликтные люди, и я слышал, что начальник, перед которым я должен был извиниться, был хорошим человеком. Но было бы трусостью извиняться за то, что я приехал в Ирак без разрешения мелкого бюрократа, и еще бóльшей слабостью было бы лететь домой за счет налогоплательщиков. Кроме того, я решил, что никогда более не смогу провести ни одной значимой разведывательной операции на своем посту на Ближнем Востоке, и поэтому решил, что Ирак будет моим последним заданием. Требование извиниться просто дало мне удобный повод для отъезда.
Потребности военных в качественной разведывательной информации привела к конкуренции в сфере разведки. Офицеры военной разведки, прошедшие ту же подготовку, что и сотрудники ЦРУ, как правило, чаще выходили на улицы Ирака и шли на бóльший риск. Было нелегко оценить, оправдывались ли эти риски. Например, передвижение по Багдаду было не просто вопросом внешнего вида как у араба и знания арабского языка: нужно было быть известным и заслужить доверие людей на блокпостах. Акцент должен был точно соответствовать району площадью в несколько квадратных километров, и человек должен был являться шиитом для шиитского блокпоста и суннитом для суннитского блокпоста. Поэтому никто не мог передвигаться по своему усмотрению. Фуэго часто пытался это сделать и неизменно оказывался в автомобилях, которые многократно подвергались обстрелу из стрелкового оружия. Броня останавливает пули, но удар может вызвать ударную волну, которая на мгновение заставляет пассажира думать, что он получил ранение. Аргентинец испытал так много подобных ударных волн на себе, что, по его мнению, он мог по ним определять тип пули и направление, с которого она прилетела.
Слишком много блужданий могли привести к опасным последствиям для невинных свидетелей. Если сотрудник испугается, он мог запаниковать и открыть огонь по зевакам или наехать на них. Перед поездкой было важно тщательно все спланировать. Приезжавшие конгрессмены задавали вопросы о склонности Управления к риску — вопрос был в соотношении риска и результатов. Что можно было бы получить от дополнительного риска? Какое количество людей мы были готовы терять каждый год? Конечно, никто не знает ответа. Ни у кого нет точных цифр.
Ирак был уникальной средой, и сотрудники ЦРУ и военной разведки отлично справлялись со своей работой. В остальном мире, по моему мнению, военные были гораздо более способными и более склонными к риску. Армия может в течение нескольких дней вывести 30 обученных оперативных сотрудников, работающих под неофициальным прикрытием, практически в любую точку земного шара. Центральное разведывательное управление, располагающее миллиардами долларов, не смогло сделать этого за десятилетие. Возможности военных пугали ЦРУ; сотрудники Управления по всему миру чувствовали серьезную угрозу из-за склонности военных проводить операции без их одобрения или помощи.
Один раз прилетела ракета, пробив несколько трейлеров и несколько метровых земляных заграждений, но не взорвалась. Отверстия в трейлерах были ровными и круглыми. Боеприпас сначала попал в верхнюю часть моего трейлера, а затем продолжил свой полет, оставив отверстия размером с дыню.
Потом к нам в гости заглянул директор ЦРУ Майкл Хейден. Он был горд тем, что продвигал «Подтяжки», и был уверен, что сотрудники Управления будут от этого в восторге. Мы собрались, чтобы послушать его речь. Он был человеком, привыкшим к обычному ходу дел, активно организовывал новые комитеты и придумывал новые слова для старых вещей. Казалось, он считал, что весь персонал был расстроен руководством Госса и нуждался в успокоении, а не в исправлении. Его любимым словом было «корпоративный»: мы должны рассматривать корпоративные вопросы, принимать корпоративные решения, смотреть на вещи с корпоративной точки зрения и, конечно, оценивать корпоративные риски.
Хейден обсудил свою новую инициативу по строительству дополнительных объектов ЦРУ по всей территории США, чтобы его офисы не зависели от энергосистемы Северо-востока. Другими словами, если враг отключит электричество на северо-востоке США, у нас будет сеть офисов штаб-квартиры, работающих в других частях страны. Но у нас и так уже были десятки офисов, разбросанных по всей территории США!
Мы отлично пообедали с нашими иракскими коллегами.
— Откуда эта рыба? — спросил я.
— Даже не спрашивай, — ответил Фуэго. Это была речная рыба, а по Тигру и Евфрату часто плыли человеческие тела.
Наш иракский друг накануне потерял нескольких двоюродных братьев, убитых уличной бандой. Он просто пожал плечами, не ожидая сочувствия. Позже я вышел на парковку, чтобы позвонить по телефону. Большинство автомобилей, которые я видел, были изрешечены пулевыми отверстиями. Наши иракские коллеги были храбрыми людьми. Как и во Вьетнаме, мы, американцы, приезжали на короткий срок — Джон Керри пробыл во Вьетнаме менее четырех месяцев — а потом уезжали домой, а они оставались там на всю жизнь. Не проходило и месяца, чтобы мы не потеряли иракского коллегу или кого-то из его родственников.
В конце моей командировки я забронировал билет на самолет. Мне было грустно оставлять нашу работу в Ираке незавершенной, но я был счастлив вернуться домой. Поездка в Ирак стала для меня уникальной возможностью. В последний вечер мои друзья устроили мне прощальный ужин, и я съел деликатес — баранью голову. Собравшиеся иракцы и американцы говорили обо мне добрые слова, и я поблагодарил их. Они были лучшими и самыми смелыми людьми, которых я встречал в ЦРУ. Этот ужин много значил для меня и стал достойным прощанием как с этой миссией, так и с моей карьерой.
В конце концов, я оказался единственным из нашей группы из восьми сотрудников, кто добрался до Ирака. Из семи других один был близок к этому, но не прошел обязательный курс по обращению с огнестрельным оружием. В Лэнгли все были единодушны во мнении, что он провалился специально, чтобы не ехать. Я знал, что реднеки, которые вели курс, при необходимости проработали бы с оперативником всю ночь, чтобы помочь ему сдать экзамен.
В офисе Управления в Ираке мне вручили приятную награду, и я надеюсь, что эта награда останется первой вещью, которую увидят, открыв мое личное дело в штаб-квартире. После этого я сдал оружие и бронежилет и уехал домой.