Вы пробыли в деревне всего несколько дней и уже думаете, что знаете обо всем лучше, чем все живущие здесь.

Из ЦРУ нельзя уйти так же, как с обычной работы. На оформление увольнения уходит не менее недели, особенно у тех, кто проработал в Управлении столько же, сколько я.

Для меня это было время сладкой грусти. Уходить, не завершив свою миссию, мне не хотелось, и я решил, что, хотя моя карьера и закончилась, мне, возможно, удасться найти способ инициировать реформы, чтобы улучшить работу Управления.

Обвинения, которые я выдвинул, пользуясь безнаказанностью, которую давала мне моя предстоящая отставка, были серьезными. Объекты нашего разведывательного интереса были доступны, но в ЦРУ не хотели с ними связываться. Мы построили дорогие офисы, создали программы и многоуровневую систему управления, но единственным результатом стало изобретение отказов от действий. Я знал людей, которые являлись нашими объектами в странах-изгоях, и знал, что мы просто ничего не предпринимаем по поводу них.

Кроме того, Конгресс выделил нам миллиарды долларов на подготовку и размещение за рубежом оперативных сотрудников, работающих под неофициальным прикрытием, но мы этого не делали. По последним данным, Конгресс только что выделил нам 3,5 миллиарда долларов, но заграницу не состоялось ни единого служебного назначения. Это была не только моя проблема. Никто просто не ехал.

Я решил, что хорошим началом станет Генеральный инспектор, и позвонил ему.

— Вы можете прийти завтра в любое время без предварительной записи, — ответили мне. — У нас есть дежурный сотрудник, который ответит на все ваши вопросы. Большинство из нас приходят на работу в 7:00 утра, но поскольку мы любим сначала выпить кофе и съесть пончики, то, возможно, вам лучше прийти после 7:30.

На следующий день я поехал к зданию штаб-квартиры и пробрался через огромную парковку. Один мой друг рассказывал, что в первый день работы он испытывал гордость и волнение, но на второй день его впечатление изменилось: он увидел людей среднего возраста, которые, понуро опустив головы, брели в полумраке своих отдаленных парковочных мест.

Я нашел офис Генерального инспектора, спрятанный глубоко внутри здания штаб-квартиры. На стойке регистрации меня попросили присесть в мягкой, звукоизолированной комнате.

Через несколько минут вошла женщина и села напротив меня. Я представился, а затем сказал:

— Я здесь для того, чтобы обсудить свою обеспокоенность тем, что ЦРУ не преследует свои цели в области агентурной разведки. Мы структурно не склонны к риску, и это выражается в нежелании или неспособности выполнять свой долг.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Вы из какого управления?

— Я из Управления, — ответил я.

— Из какого отдела?

Я описал свой отдел в секретной службе.

— Вы из ФБР? Вы сотрудник правоохранительных органов или сотрудник службы безопасности?

— Нет.

— Значит, вы здесь не для проведения расследования по вопросам безопасности?

— Нет, я здесь, чтобы спросить, что я могу сделать…

— Так, я ожидала встречу с сотрудником правоохранительных органов или кем-то из нашей службы безопасности. Не думаю, что вы тот человек, с которым я должна была встречаться.

После этого она встала и вышла из комнаты.

Потом в комнату вошла другая женщина и представилась. Она описала процедуру подачи жалобы Генеральному инспектору, в рамках которой сотрудник может поднять проблему в течение определенного количества дней после инцидента, добавив, что затем Генеральный инспектор изучает жалобу и в течение 60 дней выносит заключение.

Мое заявление о том, что у нас нет хороших агентурных источников разведывательных сведений и что нам нужно их найти, похоже, сбило женщину с толку. Генеральный инспектор не был создан для решения этой конкретной ситуации.

— Не думаю, что процедура подачи жалоб подходит для того, что я имею в виду. Возможно, мне следует обратиться в Конгресс, где контролируют деньги. Можете ли вы подсказать мне, как правильно с ними связаться, чтобы я мог убедиться, что действую в соответствии с надлежащими процедурами?

Казалось, она была рада, что наша встреча подошла к концу, и дала мне номер телефона офиса на седьмом этаже здания штаб-квартиры, отдела, ответственного за связь между ЦРУ и Конгрессом.

Через несколько месяцев я выяснил причину произошедшего недоразумения. Оказывается, под следствием находился сам Генеральный инспектор. В апреле 2006 года с работы в его офисе была уволена сотрудница ЦРУ по имени Мэри О. Маккарти. Согласно статье в газете New York Times от 25-го апреля 2006 года, «официальная представительница ЦРУ Дженнифер Миллервайз Дайк заявила: “Сотрудница была уволена именно по тем причинам, которые мы указали: несанкционированные контакты с журналистами и передача им секретной информации. Нет никаких сомнений в том, что сотрудница делала и то, и другое. Она лично в этом призналась”».

В других СМИ высказывалось предположение, что Маккарти была источником информации о секретных центрах допросов ЦРУ, расположенных в зарубежных странах, хотя в Управлении так и не подтвердили точный характер секретной информации, которую она передала репортерам. Журналисты, написавшие статьи о центрах допросов, получили Пулитцеровскую премию.

Я не помню имени женщины, с которой я встретился в офисе Генерального инспектора. Возможно, это была Мэри Маккарти, а возможно, это была другая сотрудница офиса Генерального инспектора, ожидающая встречи с сотрудником правоохранительных органов в рамках проводившегося расследования. Не суть важно — в тот день утром в офис Генерального инспектора должен был прийти кто-то из отдела внутренней безопасности для проведения расследования, и они приняли меня за следователя.

*****

Я позвонил в офис, отвечавший за взаимодействие с Конгрессом. Мне сказали, что предоставят информацию, необходимую для надлежащего контакта с членами Конгресса и их сотрудниками. Мне также предложили помощь в организации встреч.

Грейс, бывший аналитик, которая когда-то помогала мне находить людей, занимавшихся оружием массового уничтожения, к тому времени уже перешла на работу на седьмой этаж штаб-квартиры ЦРУ. Услышав, чем я занимаюсь, она рассказала об этом директору ЦРУ Портеру Госсу, сообщив ему, что я не такой уж плохой человек.

Директору захотелось выяснить, что происходит, и он назначил мне встречу на следующее утро в 10:00.

После этой встречи я должен был отправиться в службу безопасности, сдать свой пропуск и навсегда покинуть здание штаб-квартиры. Мои документы об увольнении были подписаны, и все было готово. После того как я покину Лэнгли, я должен был отправиться на Капитолийский холм, чтобы посмотреть, что можно будет сделать.

*****

Когда тем вечером я вернулся в свой номер в отеле, на моем телефоне мигала лампочка — шесть отчаянных голосовых сообщений просили меня связаться с штаб-квартирой. Там узнали, что на следующий день я встречаюсь с Госсом, и запаниковали.

Моя встреча с Госсом была назначена на 10:00, а в штаб-квартире мне назначили более раннюю (в 08:30) встречу с заместителем директора ЦРУ.

*****

Тем временем дома произошел странный инцидент. Моя семья, не получив разрешения от Управления, продолжала жить в Европе, на территории, подведомственной «Сальери». Мои дети вернулись в школу, и одного из них выдвинули на получение награды за общественную деятельность. Группа родителей собралась в школе, чтобы рассмотреть кандидатуры и присудить награду.

Тут появился сотрудник ЦРУ, который засыпал моего сына неуместными вопросами и начал утверждать, что мой ребенок не заслуживает награды. Конечно, этот сотрудник не сообщил, что между нами был конфликт, и что он по закону не имел права знать мою личность и личности членов моей семьи. К счастью, другие родители отвергли его мнение, и награда была вручена.

*****

Двигаясь на восток по шоссе № 123 в Маклине, я повернул налево и в длинной череде автомобилей въехал в штаб-квартиру ЦРУ. Протянув свой пропуск охраннику, который пропустил меня через барьеры, я проехал мимо камуфляжного «Хамви» с установленным пулеметом и повернул направо к огромной парковке за зданием. У северо-восточного входа я ввел свой код безопасности, а затем прошел мимо дюжины электрокаров, готовых к тому, чтобы их по коридорам водили немощные или «полные» сотрудники. Наклейки с именами вроде «Юнис» указывали на их владельцев.

Сопровождающий провел меня в кабинет заместителя директора ЦРУ.

Я объяснил свою ситуацию словами, которые заучил наизусть.

— Я успешный оперативный сотрудник с внушительным и безупречным послужным списком, — заявил я. — Сфабрикованное отстранение от работы на основании ложного обвинения в том, что моя легенда раскрыта, лишили меня возможности выполнять свои обязанности, и у меня не осталось иного выбора, кроме как уйти в отставку.

Накануне вечером он изучил мое дело, и знал все подробности.

— Вы не единственный, кто считает, что ЦРУ может работать лучше. Есть другие правительственные органы США, которые хотели бы отнять у нас значительную часть нашей территории. Исполнительный директор Дасти Фогго знает о вашем деле и внимательно следит за ним. Что нам нужно сделать, чтобы решить эту проблему?

— Мне нужно назначение за границу. Я могу поехать в аэропорт им. Даллеса, сесть на самолет и через 24 часа оказаться в любой точке мира. Мне нужно только разрешение на выезд. У меня отличная репутация, и я никогда не допускал ошибок в оперативной работе.

— Я просмотрел ваше досье. Как насчет назначения на Ближний Восток? Вам это подойдет?

— Спасибо, — сказал я. — Это было бы здорово.

*****

После окончания совещания пришел сопровождающий, чтобы отвести меня в офис Госса. В коридоре я спросил его:

— Чем вы здесь занимаетесь?

— Я специальный помощник Портера Госса, — ответил он.

— Похоже, это быстро продвигающаяся по карьерной лестнице должность.

— На самом деле я перешел с ним из Конгресса. Меня зовут Патрик Мюррей.

— Слышал о вас, — произнес я. Мюррей был тем, кто уволил нескольких высокопоставленных чиновников Управления, когда он и Госс только пришли в ЦРУ. Мюррей имел репутацию жесткого политического интригана. Он провел меня через тяжелую дубовую дверь в кабинет директора.

— Спасибо, сэр, — сказал я, — за то, что дали мне возможность с вами познакомиться.

Никогда ранее я не обращался к кому-либо в Управлении со слова «сэр».

Госс пожал мне руку и ответил:

— Я прослышал, что вы подумываете об уходе, и попросил организовать эту встречу. Мы наращиваем наши секретные возможности, и если один из наших самых опытных сотрудников, работающий под неофициальным прикрытием, уходит, я должен знать, почему. — Он казался искренне обеспокоенным.

— Я много лет подряд работал за границей, в разных местах, и это был хороший период моей жизни. Идея выйти за пределы наших посольств хороша, но бюрократия видит в этом угрозу. Все коллеги из моей учебной группы и из нескольких предыдущих и последующих выпусков давно ушли со службы.

Нам выделили миллиарды долларов на создание разведывательной программы, не связанной с Государственным департаментом, и за последнее десятилетие мы потратили на нее еще миллиарды, но несмотря на все эти деньги, у нас не появилось ни на единого сотрудника за рубежом больше, чем было раньше.

Бюрократия относилась ко мне лучше, чем к большинству, и казалось, что наконец-то настал мой час. Но сегодня утром, перед тем как прийти на работу, я узнал, что появилась вакансия на Ближнем Востоке.

Госс, должно быть, хорошо ладил с избирателями за время своей долгой карьеры конгрессмена. Он внимательно слушал, и я поверил, что он честный человек.

— Что мы можем сделать, чтобы решить вашу конкретную ситуацию?

— Похоже, она решена. Заместитель директора открыл для меня вакансию на Ближнем Востоке. У меня есть опыт работы в этом регионе, и я могу восстановить старые контакты и сразу же наладить новые.

— Тогда давайте приступим к делу.

Я поблагодарил его и вышел из его кабинета. Вернувшись в отдел кадров, я отменил свою отставку, после чего отправился оформлять поездку на Ближний Восток.

*****

Однако в «отстойнике» все посмеялись.

— Ты же на самом деле ничего не решил, да? После всей этой шумихи, которую ты поднял, ты получил все то же жалкое назначение на Ближний Восток, которое у тебя было, когда ты только начинал работать в организации.

Я позвонил жене, и она тоже рассмеялась, но добавила:

— Если ты думаешь, что сможешь там чего-то добиться, то давай поедем.

Я был умнее и опытнее, чем во время нашего предыдущего назначения в этот регион, и, имея свободу путешествовать по миру, знал, что смогу достичь бóльших результатов. Я начинал все сначала и был полон энтузиазма и энергии.

Я бродил по зданию штаб-квартиры, встречаясь с сотрудниками, чтобы найти новые наводки на объекты, и убедиться, что смогу возобновить дела, которые были приостановлены во время моего перерыва в работе.

Большинство людей, которых я посетил в Лэнгли, казались искренне воодушевленными моим новым назначением, поэтому я выпытывал у них идеи относительно оперативной работы. Несколько сотрудников сказали: «Нас интересует этот человек, вот здесь, и вот его номер телефона». Такие конкретные объекты разведывательного интереса — на вес золота, и я сделал заметки и планировал сразу же приступить к работе над ними.

Один из столов возглавлял мужчина с большим брюхом. Он откинулся на спинку стула и произнес:

— Я не знаю, кто вы такой, и прежде чем рассчитывать на что-либо в нашем регионе, вы должны рассказать мне о себе. Пришлите мне что-нибудь. — Он продолжал бубнить и разглагольствовать. — Конечно, нам нужен настоящий оперативник… ну, э-э… или почти настоящий, хотя с такими людьми, как вы, нам не очень везло. — Он перечислил некоторые неудачные операции, проведенные «такими людьми, как я».

Я прервал его:

— Каковы ваши планы? Вы будете занимать эту должность еще некоторое время?

Он вздохнул.

— Ну, я собирался стать руководителем резидентуры в …стане, но провалил проверку на полиграфе. Мне сказали, что я буду оставаться здесь, пока все не прояснится. Сроки мне не назвали, но это может занять год или два.

Я был рад, что не накричал на этого человека. Его жизнь находилась в подвешенном состоянии, его подозревали в нарушении правил безопасности, которое он, вероятно, не совершал. Карьера этого бедняги, вероятно, была закончена, и он переживал тяжелые времена, поэтому и вел себя как зануда.

Однако доля сотрудников штаб-квартиры с хорошими идеями была довольно высокой — по крайней мере, у трети из тех, с кем я разговаривал, имелись конкретные люди, по которым они хотели, чтобы я позвонил. Даже у того толстого парня было пара-тройка наводок.

Я собрал всю эту информацию и разработал несколько оперативных предложений: для посла из государства-изгоя, ученого-ядерщика из государства-изгоя и ученого-химика из государства-изгоя. Я отправил предложения в новую резидентуру, на которую я должен был работать на Ближнем Востоке. У меня было еще с дюжину предложений, которые я мог отправить, если бы эти были одобрены. Кроме того, я восстанавливал дела, которые закрыл «Сальери».

Выходя из штаб-квартиры в тот вечер, я столкнулся с Ломаном.

— Эй, поздравляю с наградой твоего сына за общественную работу, — произнес он. — Скажи, что это я слышу о том, что эта награда не заслужена?

«Один по цене двух», который был в комиссии, позвонил людям в штаб-квартиру и сказал им, что мальчик на самом деле не соответствует требованиям. В нашей якобы секретной организации информация дошла до Ломана, а Ломан рассказал мне об этом — и все это за 36 часов. Мелочность была невообразимой — или, скорее, вполне вообразимой, должен сказать.

— Ломан, я прищучу этого ОПЦД.

Я не имел в виду ничего конкретного, но знал, что мой комментарий сразу же дойдет до парочки ОПЦД и даст ей повод для беспокойства.