Если поначалу у вас ничего не получается, пробуйте, пробуйте и еще раз пробуйте.
Внутреннее отделение ЦРУ в штате Делавэр, которое я только что посетил, агитировало меня передать им агента. Я был не против, потому что работа с этим агентом превратилась в механическую задачу, сводившуюся к составлению разведывательных отчетов и выплате ему зарплаты. Из отделения мне прислали служебную записку с описанием оперативника, который должен был заняться этим делом. Он обладал солидной академической подготовкой по тем системам вооружения, с которыми имел дело агент, однако что-то в этой истории показалось мне странным — что-то, что я не мог толком сформулировать.
Сотрудник, о котором шла речь, оказался тем самым человеком с заиканием и потливостью. Я представил его агенту. Мне хотелось, чтобы новый куратор сразу же начал делать записи и приступил к делу, чтобы работа с агентом набирала обороты, но он не реагировал на мои намеки начать сбор информации. Пришлось подойти к нему, вручить блокнот и вложить в его руку ручку. Он их тоже проигнорировал. По мере того как длилась встреча, я понял, что бедняге было так трудно говорить, что он избегал этого любой ценой.
В будущем он приносил распечатанные вопросы, чтобы агент мог их прочитать. Встречи проходили в США, поэтому у него не было проблем с поездками и организацией встреч. Я понаблюдал за ним несколько дней в отделении в Делавэре, опасаясь, что, когда он поймет, насколько сложным может оказаться процесс выпытывания секретов у информатора, он попытается отказаться от этого дела. Я не был уверен, что его начальник в отделении знает, насколько плохи коммуникативные способности у его подчиненного. Но в конце концов важны были его сердце и мотивация, и, как оказалось, он проявил упорство и сделал более чем компетентную работу.
Во время визита во Францию я проехал по маршруту наблюдения через квартал Сен-Дени и базилику, где покоятся тела многих французских королей. Их гробницы украшали зловещие статуи мертвецов, а многочисленные залы заполняли реликвии и святыни. Я продолжил свой маршрут наблюдения в промышленных и арабских кварталах, через Порт-Сент-Уан и обратно в город.
В конце своего пути я провел рутинную встречу с агентом, у которого была неясная и второстепенная информация о денежных потоках террористов. Я не был уверен, что эти сведения когда-нибудь окажутся ценными, и хотел покончить с этим делом, но штаб-квартире оно, похоже, нравилось. Там вообще нравились дела, которые не представляли особого риска и позволяли сотрудникам выглядеть занятыми. Я же не возражал, поскольку мне нравилось посещать Париж.
Вообще говоря, во Франции не так много хороших объектов разведывательного интереса. Это свободная страна со свободной прессой, и газеты лучше разгадывают замыслы французского правительства, чем это может сделать разведывательная служба. Реальная оперативная ценность Франции заключается в том, что это большая и богатая страна: через нее проходит и ведет бизнес огромное количество террористов и распространителей оружия.
Завершив встречу с агентом, я спустился к Сене и перешел через мост. Река была полноводной. Парижане измеряют уровень воды в ней по статуе зуава под мостом; в тот день вода была ему по колено. Я продолжил идти на юг, пока не дошел до небольшой местной церкви. Сен-Дени показался мне жутковатым, а Нотр-Дам был слишком многолюдным, но большинство других парижских церквей — приятные места для созерцания. Сидя в церкви, я спрашивал себя, как я могу выполнить нашу миссию, как я могу сделать работу еще лучше — как я могу помочь защитить Америку.
Для того, чтобы продемонстрировать прогресс в переводе бóльшего числа оперативных сотрудников из-под прикрытия Государственного департамента в нелегалы, всех новых стажеров в ЦРУ начали определять как сотрудников, работающих под неофициальным прикрытием. После 11-го сентября Управление приняло на работу огромное количество людей, которых нанимали и обучали в официальных учебных заведениях так, как это делалось всегда, — для выполнения роли дипломатов, находящихся в посольстве. По окончании обучения выпускники, отправлявшиеся за границу, становились сотрудниками посольства, а пока на бумаге они числились как сотрудники, не относящиеся к Госдепартаменту. На случай, если в Конгрессе спросят, сколько принято новых сотрудников, работающих под неофициальным прикрытием, в Лэнгли смогут ответить: «С 11-го сентября у нас их стало на сотни человекбольше».
Обучение и отправка на места могли занять годы, и Управление играло в надежде, что за это время в Конгрессе более или менее забудут об идее отказа от использования посольств.
Конгресс выделил ЦРУ практически неограниченные миллиарды долларов, и оно должно было придумать, как их потратить. Направлять оперативников за границу было трудно, поэтому в Управлении стали направлять их на работу в Соединенные Штаты. Уровень оплаты труда и льготы для сотрудников, назначаемых на внутренние должности, подняли почти до уровня тех, кто служит за границей.
Традиционно оплата и льготы за работу за рубежом были выше, чем за службу в Соединенных Штатах. В ЦРУ стремились стимулировать сотрудников работать за границей, где условия жизни зачастую были более сложными, чем дома. Теперь же новые компенсационные пакеты за службу внутри страны стимулировали сотрудников оставаться в США. Внутренние отделения ЦРУ потеряли статус «свалки» и внезапно стали востребованными. Сообщалось, что некоторые офисы в США стали разборчивы в выборе сотрудников.
Качество новых сотрудников всегда было высоким. В Управлении работало много выпускников Лиги плюща[75], — возможно, потому, что его организация-предшественник, Управление стратегических служб, было желанной альтернативой для тех, кто знал языки и имел высокий коэффициент умственного развития. Процент выпускников престижных школ оставался высоким; на конференции, которую я посетил в штаб-квартире, все восемь коллег, сидевшие рядом за одним столом, были выпускниками Лиги плюща. Ни один рекрутер Управления не мог ошибиться, нанимая студента из этой Лиги. Причудливая политика найма таких выпускников означала, что они часто обладали навыками зарубежных поездок и владения языками, которые ценились в Лэнгли.
В ЦРУ приходили хорошие люди, но лишь немногие из них когда-либо занимались настоящими разведывательными операциями с использованием информаторов и агентуры. Большинство людей, нанятых во время расширения Управления, проходили длительную подготовку, после чего их просеивали через работу за границей и отправляли обратно в Лэнгли или в бесчисленные американские офисы для ведения деятельности, просто чтобы они не слонялись без дела. Вполне естественно, что подобное обращение с такими квалифицированными сотрудниками не могло не привести к непредвиденным последствиям.
Возьмем, к примеру, случай с Валери Плейм. Как выяснилось, это была симпатичная блондинка, с которой я познакомился во время чисток эпохи Эймса и Николсона в середине 1990-х годов. После того как ее отстранили от работы за границей в рамках разведывательной программы, не связанной с Государственным департаментом, ее вернули на работу в штаб-квартиру. На вечеринке в столичном Вашингтоне, во время первого уикенда дома, она познакомилась с Джозефом Уилсоном — человеком, который стал ее мужем.
В феврале 2002 года Управление направило ее мужа — отставного дипломата с опытом работы в Африке — в Нигер, чтобы выяснить, закупало ли иракское правительство в этой стране уран[76]. «Попивая сладкий чай», он побеседовал с официальными лицами, которые заверили его, что никогда не продавали уран иракскому правительству.
Позднее Плейм отрицала, что рекомендовала своего мужа для выполнения этой задачи, и, хотя существовали доказательства обратного, я думаю, что ЦРУ отправило бы Уилсона в Нигер независимо от того, работала бы Плейм в Лэнгли или нет. Если она и рекомендовала его, то, вероятно, сделала это из лучших побуждений. Именно так поступали в штаб-квартире: командировка Уилсона давала Управлению безрисковый и безобидный способ создать видимость того, что оно что-то делает в связи с отсутствием разведывательных сведений об иракской деятельности в Нигере, связанной с оружием массового уничтожения.
Шестого июля 2003 года Уилсон написал статью в New York Times, в которой раскритиковал решение президента Буша вторгнуться в Ирак из-за угрозы, которую представляло иракское ОМУ. Затем, в газетной статье от 14-го июля 2003 года, обозреватель Роберт Новак назвал жену Уилсона тем самым сотрудником ЦРУ, который и рекомендовал Уилсона для выполнения этой задачи. Правительство всколыхнули обвинения в том, что администрация Буша раскрыла личность Плейм в отместку за статью Уилсона.
Много позже выяснилось, что источником информации Новака о Валери Плейм был Ричард Армитедж, ставленник Госдепартамента и противник войны в Ираке[77].
Коллега, работавший с Валери, рассказал мне, что во время своей короткой карьеры в качестве оперативного сотрудника, работавшего под неофициальным прикрытием, она неплохо устроилась. Он считает, что у нее был талант, и она стала бы хорошим оперативником, если бы ее не вычистили и не отправили в штаб-квартиру.
Ставшее знаменитым дело Плейм дает прекрасное представление о типичной карьере кадрового сотрудника Управления[78]: четыре года обучения, затем короткая командировка в европейское посольство; работа над безопасным и не особо важным объектом (греческое правительство), затем снова обучение не мнее пяти лет, включая аспирантуру за счет Управления; после чего два месяца за границей — и все это прервано чисткой, в которой, вероятно, не было необходимости. В ЦРУ предпочитали безрисковые, длительные обучающие командировки, которые позволяли сотрудникам выглядеть занятыми. К сожалению, когда руководителям штаб-квартиры пришло время выбирать, кого из сотрудников подвергнуть чистке, послужной список Плейм — почти 12 лет без особых достижений — должен был поставить ее имя в начало списка.
Сообщения газет о том, что Плейм участвовала в разведывательных операциях за рубежом, не являясь сотрудником Государственного департамента, не соответствуют действительности. Почти всю свою карьеру Плейм провела на стажировке и в штаб-квартире[79], а стажеров и сотрудников центрального аппарата не направляют на зарубежные разведывательные операции. В ЦРУ, по-видимому, одобрили те части ее книги, в которых содержалась критика президента, но заблокировали те места, которые могли бы показать, что она не была действующим сотрудником внешней разведки. После чистки Плейм провела остаток своей двадцатилетней карьеры в каморке штаб-квартиры.
Такой карьерный путь не был чем-то необычным. Если бы ею правильно руководили, Плейм могла бы стать успешным сотрудником; куратором, ведущим оперативные дела за рубежом, а не пешкой в политической борьбе.
После 11-го сентября все бóльшую роль в наших операциях стал играть Ирак. В штаб-квартиру поступило сообщение, что один из иракских объектов, связанный с ядерной программой, выезжает из Ирака для участия в университетском семинаре. Я вызвался связаться с ним — город, в который направлялся иракец, был хорошо мне знаком, и я говорил на его языке.
Я настойчиво просил Центр разрешить мне позвонить иракцу. В первой служебной записке, которая пришла мне в ответ, содержался туманный намек на то, что я могу связаться с ним, поэтому, восприняв это как полное согласие, я немедленно позвонил ему в офис.
— Здравствуйте, это Ишмаэль Джонс, — сказал я, — я увидел ваше имя в списке участников предстоящего семинара. Я тоже планирую быть там и с нетерпением жду встречи с вами. Когда я приеду, мне хотелось бы обсудить, не заинтересует ли вас работа в нашем совете по исследованию топлива и энергии.
Мы обменялись несколькими электронными письмами. Важно было сразу же начать с ним общение, чтобы он ожидал увидеть меня по прибытии.
Однако мой подход не понравился в штаб-квартире, и там предпочли, чтобы кто-то «столкнулся» с ним прямо на семинаре. Под «столкновением» подразумевалась попытка создать впечатление, что встреча произошла случайно, чтобы он не подумал, что это подстроено ЦРУ.
Некоторые руководители, стоявшие выше меня, поддержали мой подход, но начальники на местах решили послать на встречу с иракцем кого-то другого. В Лэнгли узнали, что он любит играть в теннис, и отправили сотрудника с другого конца света, но играющего в теннис, чтобы тот встретился с иракцем и договорился о матче.
Я умолял штаб-квартиру отказаться от «теннисного» плана. Война была неминуема, и иракец будет подозрителен. Он будет полагаться на инстинкт, и нужно было сделать так, чтобы он чувствовал себя комфортно. Поскольку я говорил на местном языке и был знаком с городом, иракец почувствовал бы, что мне комфортно, и что я уверен в себе, и, в свою очередь, почувствовал бы себя при встрече со мной более непринужденно.
— Мы опасаемся, что британская секретная служба увидит ваши телефонные разговоры с иракцем, — сказал один из руководителей штаб-квартиры. — Это плохо скажется на вашем легендированном прикрытии.
— Как британцы могут увидеть мои телефонные разговоры? Да и вообще откуда нам об этом известно?
— Ну, — ответил он, — мы посылаем им расшифровки.
По итогу штаб-квартира отправила теннисиста. Тот прибыл с пересадкой, потный и нервный, и иракец учуял его за милю. Такие люди всю жизнь прожили в обществе с низким уровнем доверия, где один неверный шаг мог означать казнь, и этот человек был в состоянии понять, когда что-то идет не так. Он не полагался на твердость рукопожатия или прямой взгляд человека в глаза. Его навыки были развиты гораздо тоньше, чем мы могли себе представить, и наш сотрудник даже не успел попросить иракца сыграть партию в теннис. Это был слабый план, даже по стандартам Управления. Оперативнику пришлось потратить неделю на операцию, которая заняла бы у меня всего полдня. Однако использование теннисиста усложнило операцию, что понравилось в штаб-квартире.
Там ничуть не расстроились от такого результата, потому что операция вызвала много шума и бумажной работы. Была предпринята попытка войти в контакт с иракцем, но никто так и не понял, что она была пассивной, слабой и с самого начала обреченной на провал.
Я вернулся к работе над другими своими операциями, но это была мелкая, а не крупная рыба, и я сокрушался, что мне не удалось встретиться с иракцем.
Наш иракский объект вернулся домой в Ирак, а через несколько месяцев началась война. Если бы мы связались с ученым, руководствуясь здравым смыслом, без вмешательства бюрократов, не стремясь породить шум и бумажную волокиту, то нам, возможно, и удалось бы собрать информацию об иракском оружии массового уничтожения или его отсутствии. Этот объект был лишь одним из многих, кто мог бы предоставить нам разведсведения об этом.
Во время послевоенных дебатов многие обвиняли президента Буша во лжи о существовании оружия массового поражения в Ираке и в том, что на основании этой лжи он втянул нас в войну. Но суть в том, что никто не лгал. Не было никаких информаторов и агентов, которые могли бы рассказать нам о существовании оружия массового уничтожения в Ираке. Вся информация, отправленная президенту Бушу, была лишь догадками. Все аналитики в штаб-квартире, все уровни руководителей строили догадки, основываясь на нулевой информации от агентурной разведки.
После того как наш сотрудник провалил дело с иракским ученым, я стал доказывать, что уж теперь мне должны разрешить связаться с иракцем, но в штаб-квартире ответили отказом. Даже накануне вторжения в Ирак там боялись: «Иракские службы безопасности наверняка следят за его телефоном, и ваш звонок будет выглядеть подозрительно». Люди из Управления специальных операций ЦРУ уже находились в Ираке, выполняя опасные задания, а мы боялись сделать телефонный звонок.
Когда вторжение вот-вот должно было начаться, я больше не мог этого выносить, и снял трубку, чтобы связаться с иракцем. Наши солдаты отправлялись в Ирак, не зная, с чем им придется столкнуться.
Но было уже слишком поздно. Вторжение уже началось, а телефон иракца оказался разряжен.
Я отправился в штаб-квартиру, надеясь, что личные встречи с тамошними руководителями помогут расшевелить оперативную работу. Но атмосфера в Лэнгли казалась вялой и несфокусированной. Как раз во время моего визита, одна «важная шишка» из центрального аппарата, руководитель, поднявшийся до высот секретной службы ЦРУ, привлек внимание службы безопасности Управления.
Пока храбрые американские солдаты сражались в войне с терроризмом, он сидел в своей машине на парковке для руководящего состава штаб-квартиры ЦРУ и занимался сексом с одной из подчиненной ему сотрудницей Управления. Охранники запечатлели их любовные утехи на пленках видеонаблюдения[80].
За свое поведение «важная шишка» не получила никакого официального выговора и не была привлечена к ответственности; человеку позволили провести еще пару лет на вершинах секретной службы, прежде чем он окончательно ушел в отставку. Офицера Корпуса морской пехоты за такое поведение сразу же выгнали бы со службы.
В штаб-квартире я увидел Йону, и мы отправились пообедать в пиццерию. Я не видел его несколько лет.
— Это конец для меня, Ишмаэль, — сказал он. — В штаб-квартире соберется специальная комиссия, которая решит, стóит ли меня увольнять.
Йона разозлил своего босса, и, судя по всему, очень сильно. Конкретные детали были неясны. Шеф Йоны приказал ему отправиться в небольшой городок, расположенный далеко от столицы, чтобы встретиться с ним, но в системе связи произошла накладка, и приказа Йона так и не получил.
Неделю спустя Иона встретил другого сотрудника Госдепартамента, который рассказал ему, что шеф расстроен и почему.
— Чтобы исправить ситуацию, — сказал Йона, — я отправил шефу бутылку шампанского с припиской: «Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой».
Один из бюрократов из штаб-квартиры рассказал мне другую версию этой истории. «Да, Йона послал шефу бутылку шампанского с запиской, в которой говорилось: “Поступай с другими так же, как они поступают с тобой”, — но добавил при этом маленькое изображение горящего здания».
Воспользовавшись запиской в качестве доказательства, шеф обвинил Йону в террористической угрозе. Моему другу выдали билет в один конец домой, в штаб-квартиру, где его случай должна была разобрать специальная дисциплинарная комиссия.
— Найди адвоката, — посоветовал я.
— Нет. — Йона покачал головой. — Я не хочу нанимать адвоката. Это может разозлить комиссию. Если я покажу совету, что я командный игрок, они примут решение в мою пользу.
— Найди адвоката, — настаивал я. — Если ты этого не сделаешь, они просто подумают, что ты слабак. Если ты наймешь адвоката, они будут бояться. Не увольняйся. Ты оставишь меня здесь совсем одного.
Адвоката Йона так и не нанял, а комиссия состояла из беспардонных бюрократов. Однако он переговорил с каждым ее членом и решил, что у него достаточно голосов, чтобы сохранить работу.
Затем один из членов комиссии, который благоволил к Йоне, был заменен на человека, который руководил «порнодецимацией», — человека, который ненавидел оперативных сотрудников. Комиссия изучила дело Йоны, посовещалась и проголосовала за его увольнение.
Крепкие парни из службы безопасности вручили решение Йоне и вывели его из здания. Я разыскал знакомого члена комиссии и рассказал ему об этом деле.
— Там были и другие проблемы, — ответил он. — У него были проблемы с рассудком.
Теперь, как я и опасался, я остался последним сотрудником Управления из своей учебной группы. Это место стало одиноким.
Как только реорганизация после событий 11-го сентября была завершена, бюрократия показала, что у нее есть на нас собственные планы — в штаб-квартире придумали несколько длительных учебных курсов. В Лэнгли вообще любили обучающие программы: они позволяли всем быть занятыми и не попадать в неприятности. На новых учебных программах подготовки обучали стрельбе, вождению, взлому замков, сопротивлению захвату и допросу. Мне удалось избежать курса вождения, потому что за несколько лет до этого я проходил точно такой же курс со своей женой. Я прошел курс огневой подготовки и взлома замков, которые оказались довольно простыми.
Курс по сопротивлению захвату и допросу не выглядел очень веселым, поэтому я старался его избегать. Но после нескольких моих уклонений в штаб-квартире дали понять, что это больше не факультатив.
Это был не обычный курс, который преподают новым сотрудникам в основном учебном центре ЦРУ. Это было нечто новое, что Мартин организовал с помощью кучки реднеков[81], живших в лесу.
Первые десять дней курса включали в себя лекции инструкторов, которые проходили в комнате без окон в огромном учебном центре. Мы узнали, что традиционный захват в плен с последующим допросом дает возможность поговорить с захватчиками и завоевать их симпатию; но плен сегодня, чаще всего, предполагает казнь в течение короткого промежутка времени. Мы попрактиковались в оказании первой медицинской помощи и элементарной работе с картой и компасом. Строгая женщина-психолог прочитала лекции о психологических методах борьбы с болью. Она выключила свет, мы растянулись на полу, и эта дама провела нас через медитацию и упражнения по самогипнозу. Человек рядом со мной стал тихонько подхрапывать. Когда психолог включила свет, он проснулся и сказал:
— Упражнение на медитацию — лучшая часть этого курса.
Пришел наш коллега, находящийся в отставке, и рассказал свою историю о пленении и допросах. Однажды его схватили террористы, сильно избив. По мере усиления побоев его беспокойство росло — террористы могут отказаться от освобождения сильно избитого заложника, потому что это не выставляет их самих и их дело в особенно привлекательном свете. Кроме того, тяжело пострадавший заложник выглядит менее человечным, и террористам становится эмоционально легче его убить. Наш коллега, как его и учили, придерживался своей легенды. Например, если ваша легенда заключается в том, что вы приехали в город продавать сельскохозяйственные орудия, то придерживайтесь ее, и не сдавайтесь. Террористы смогли подтвердить часть легенды и отпустили его.
Это был хороший урок, но все уже слышали о нем раньше. Всякий раз, когда проводилась конференция или учебный курс, штаб-квартира регулярно, как по часам, привозила этого парня.
После десятидневных лекций реднеки на автобусе вывезли нас в лес, чтобы мы начали делать пешие переходы и разбивать лагерь, отрабатывая навыки ориентирования и способы выживания. В конце похода нас разделили на группы по три человека и отправили по тропинке через лес. Затем каждая группа была захвачена людьми, выдававшими себя за отряд ополченцев. Мы слышали, как хлопали холостые патроны, выпущенные «ополченцами», когда они захватывали группу в нескольких сотнях метров перед нами. Когда подошла наша очередь, инструкторы надели нам на головы мешки, сковали наручниками и бросили в кучу в кузове грузовика.
После этого нас подвергли физическим унижениям и допросам при ярком свете. Сидя на стуле в нижнем белье, в наручниках, с мешком на голове, я размышлял о том, где я сделал неверный поворот в своей жизни, который привел меня сюда. Во время лекционной части курса мне удалось выяснить, что этот курс обязателен только для сотрудников, выполняющих шпионские задания за рубежом. Прослойки управленцев в штаб-квартире, сотрудники, выполняющие задачи внутри страны, и сотрудники, занимающиеся такими пустыми и бессмысленными делами, как Чарлтон, — хотя теоретически все они рано или поздно могли оказаться за границей, — были освобождены от всего этого.
Этот курс должен был быть похож на официальный учебный курс Управления, но, поскольку он был составлен Мартином и инструкторами-реднеками, он проводился неорганизованно и был потенциально опасным. Большое значение имела погода, и когда моя группа проходила курс, стояла зима, и было довольно холодно. Меня держали на улице в нижнем белье, периодически обливая ведрами с водой и заставляя пить много ледяной воды.
Инструкторы научились проводить курс методом проб и ошибок. Один умный коллега с предыдущего занятия сбежал, выпрыгнув из окна и проделав обратный путь в Вашингтон босиком и в наручниках. Штаб-квартира и инструкторы были вне себя, но он настаивал, что поступил правильно, так же, как поступил бы, если бы его схватили по-настоящему. Он был прав, и ярость утихла. Однако благодаря ему реднеки заковали наши ноги в кандалы, так что передвигаться стало гораздо труднее, и следили за тем, чтобы не было побегов.
Инструкторы велели нам взять с собой в поход удостоверения личности. Поскольку я им не доверял, то спрятал все свои документы в арендованной машине, после чего взял от нее ключи и закопал их в яме в лесу неподалеку от нашего учебного центра. Мне никому не хотелось раскрывать свое настоящее имя. Я не знал людей, которые будут вести курс, и предполагал, что они являются сотрудниками ЦРУ, прошедшими соответствующую проверку; но даже в этом случае мне хотелось ограничить число людей, знающих мое имя. Большинство раскрытых секретов, которые я видел, были связаны с людьми внутри самого Управления, например с Эймсом и Николсоном.
Инструкторы обыскали нас и конфисковали все удостоверения личности, которые смогли найти. Позже, во время допросов, они разложили карточки и бумаги на столе перед собой в качестве основы для своих вопросов. Мне пришлось нелегко, потому что у меня не было документов, но ради сохранения анонимности стóило потрудиться.
Примерно на середине пути я подумал о том, что все люди из штаб-квартиры избежали этих страданий, и мое самообладание мне изменило.
— Снимите наручники, — произнес я через черный мешок на голове. — Хватит с меня этого дерьма.
Но меня проигнорировали.
— Господи боже мой, деревенщины! — закричал я, — Да снимите уже эти наручники!
— Не поминай имя Господа всуе, — ответил кто-то, после чего меня вытащили на улицу и облили ледяной водой. Меня неудержимо колотило.
— Здесь нет ни одного бюрократа из Лэнгли, проходящего этот курс. Пора заканчивать все это дерьбо! Снимайте наручники!
Инструктор зажал мне нос и начал лить воду на лицо, поэтому, чтобы дышать, я был вынужден глотать воду.
Когда он сделал паузу, я сказал:
— Ладно, придурок, ты, твои дружки-реднеки и все эти придурки из штаб-квартиры поплатятся за это.
Но они только рассмеялись и налили еще воды, после чего оставили меня снаружи в грязи и не обращали на меня внимания, пока занимались моими коллегами.
Это был самый холодный день в моей жизни, и сегодня я задаюсь вопросом, было ли мне просто очень некомфортно или температура моего тела действительно падала. Человеческое тело, похоже, предназначено для того, чтобы справляться с внешними низкими температурами, поддерживая тепло у себя внутри. Самым сложным было не мокрое и холодное место, а питье воды. Принудительное употребление пары кварт ледяной воды вводило холод прямо внутрь тела. Я чувствовал, как из меня вытекают жизненные силы, а тепло одетые инструкторы мне не сочувствовали.
Однако по мере того как температура моего тела снижалась, снижалось и мое самообладание. Инструкторы не желали мне зла; я понимал, что они стараются выполнять свою работу как можно лучше. Проблемы с подобным обучением были микрокосмом более серьезных проблем самого Управления. К созданию этих учебных курсов привело слишком большое количество денег, а также нежелание организации противостоять нашим врагам за рубежом. В самый разгар войны с терроризмом Управление выдернуло оперативников из зарубежных командировок, чтобы они прошли эти курсы.
Когда с моей головы сняли мешок, стоял солнечный день, и курсы наконец-то закончились. Инструкторы хотели как лучше. Не было никаких обид, и мы пожали друг другу руки.
Я становился старше, и бюрократия изматывала меня. Небольшим утешением было то, что я был единственным, кто не раскрыл свое настоящее имя. Большинство сотрудников Управления, не относящихся к Государственному департаменту, прошли этот курс, и все их материалы, касающиеся настоящего имени, были тщательно изучены инструкторами, которые, по сути, не имели санкционированного доступа к такой информации. Маловероятно, что кто-то из них использовал ее не по назначению или продал, но мне все равно было приятно, что они не узнали, кто я такой.
Военные проводят аналогичные курсы, но они организованы, пройти их обязаны все, и за ними ведется тщательный контроль. Солдаты, проходящие такие курсы, также проходят медосмотр и признаются годными к прохождению курса. В отличие от них, на нашем курсе было несколько людей в возрасте за пятьдесят, которые давно не проходили медосмотр, а двое из них вообще были захвачены террористами во время выполнения своей работы. Во время очередного курса у одного человека случился приступ или судороги, и он едва не умер, поэтому штаб-квартира быстро отменила дальнейшие занятия[82].
На следующий день после курсов я прошел обычную проверку на полиграфе. Главной целью экзаменатора было найти еще одного «крота» вроде Олдрича Эймса. Такому «кроту» нужен был бы доступ к компьютерам штаб-квартиры, поэтому я указал эксперту, что у меня никогда не было такого доступа, более того, я активно избегал его. Он подключил меня к «ящику» и задал свои вопросы. Когда он объявил, что все закончено, я посмотрел на часы: 40 минут.
— Все прошло настолько быстро, насколько могло быть, — сказал я, — но я знаю много людей, которые говорят, что проходят полиграф за 25 минут.
— О, эти парни врут, — сказал он, — Сорок — это как раз столько, за сколько мы можем провести тест.
Освободившись от штаб-квартиры и ее учебных курсов и радуясь тому, что снова свободен, я получил разрешение вылететь в Ливию. Страна была несколько открыта для западных людей. Ливийский диктатор, безумец Муаммар Каддафи, был напуган реакцией США на теракты 11-го сентября, и быстро дал понять американскому правительству, что не имеет к ним никакого отношения. Ходили слухи, что, увидев, как самолеты врезаются во Всемирный торговый центр, Каддафи схватил ближайший телефон, позвонил в правительство США и, по сути, заявил: «Это был не я!». До его испуганного звонка Ливия входила в перечень стран, по которым в войне с терроризмом следовало нанести удар после Афганистана.
Мне понравилось путешествовать в Ливию. Это все еще была несколько опасная среда в том смысле, что ливийские службы безопасности были бдительны и агрессивны, поэтому если бы меня арестовали, я бы попал в серьезную переделку. Но физическая опасность была невелика, а уровень уличной преступности вообще не вызывал опасений. По-средиземноморски жаркая погода была сухой летом и прохладной зимой. Прибыв в аэропорт, я поймал у здания аэровокзала развалюху-такси, и с ужасом поехал в город. Вдоль дорог висели рекламные щиты и плакаты с изображением безумного лидера и его смехотворных «мудрых слов».
Единственным отелем в Триполи, который считался пригодным для проживания изнеженных западных бизнесменов, была «Коринтия». Это был впечатляющий отельный комплекс с прекрасным видом на Средиземное море, великолепным бассейном и отличным ближневосточным шведским столом.
Я встретился с рядом ливийских знакомых, которые стали убеждать меня в своем понимании реальности, указывая на то, что их лидер неуравновешен. «Он сумасшедший, знаете ли, — признавались они мне. — Все ливийцы это понимают».
Первый вечер моего приезда пришелся на годовщину прихода к власти этого безумца. Я вышел из «Коринтии» и направился на восток через старый, обнесенный стеной город Триполи, бóльшая часть которого выглядит так же, как и сотни лет назад. Пройдя мимо бывшего британского посольства — здания в старом городе с табличкой, напоминающей о его предназначении — я вышел из восточных ворот старого города рядом с римской аркой. Миновав старый форт, я вышел на площадь, где присоединился к толпам ливийцев, размахивающих зелеными флагами и празднующих или, по крайней мере, делающих вид, что празднуют приход Каддафи к власти.
Этот безумец изменил некогда прекрасную гавань, засыпав бóльшую ее часть землей, а затем замостив ее.
Во время войны с берберийскими пиратами в начале 1800-х годов ливийцы захватили американский военный корабль «Филадельфия», однотипный с кораблем «Конститьюшн», который сегодня пришвартован в Бостонской гавани. Пираты поставили захваченную «Филадельфию» на якорь в пределах досягаемости орудий старого форта. Команда моряков ВМС США во главе со Стивеном Дикейтером подожгла «Филадельфию», чтобы предотвратить ее использование противником, и корабль затонул. Используя старые карты из книги, которую я взял с собой, я попытался угадать, где сегодня лежит затонувший корабль.
Я прошел мимо старого отеля «Аль-Вадан», некогда лучшего в стране, но обветшавшего после его национализации правительством во время революции. В грязном вестибюле сидело несколько угрюмых мужчин.
На обратном пути в «Коринтию» я прошел через базар старого города — множество переулков, не менявшихся веками, те же запахи специй, которые доставлялись караванами на протяжении веков, золотые и серебряные лавки на тех же местах, которые они всегда занимали.
Дома в Триполи выглядели как бункеры. Каддафи открыл тему земли и собственности, заявив, что «доля в ней есть только у тех, кто на ней живет»[83], что привело к захвату некоторых домов скваттерами. Если семья покидала свой дом, чтобы уехать в отпуск, она опасалась, что в ее отсутствие дом могут украсть. В результате этого ливийцы укрепляли свои дома, чтобы посторонним было трудно определить, есть ли кто дома, и трудно было проникнуть внутрь.
Когда-то в Триполи существовала большая община американских нефтяников. По дороге к знакомым на ужин я проследовал мимо школьного двора, где на игровых площадках по-прежнему были размечены бейсбольные «ромбы», хотя в этот вид спорта здесь не играли уже несколько десятилетий.
В Триполи я посетил американское кладбище, находящееся на берегу — маленький пустынный участок, на котором покоятся тела американских моряков времен берберийских войн.
Во время моих визитов в Ливию один из моих собеседников предпочитал встречаться в подвале. У всех есть фобии, и этот человек невольно задел мою: подвалы. Я не люблю спускаться в них, когда участвую в разведывательной операции, опасаюсь спускаться туда, представляя, что в любой момент могу получить пулю в голову.
Беспокойство за свою безопасность во время путешествий по государствам-изгоям было ничто по сравнению с моим беспокойством по поводу новостей, которые я получил сразу после возвращения домой. Мой сын упал в обморок в школе, и школьная медсестра вызвала скорую помощь, которая отвезла его в больницу. Анализы показали, что у него опасное заболевание, и врачи перевели его в более современную, специализированную клинику, сделали ему множество анализов, и мы обсуждали и изучали их результаты. Ситуация выглядела мрачной.
Ночью моя жена спала в больнице, на полу рядом с сыном, а днем я сидел в кресле рядом с ним, так что один из нас всегда находился рядом. Когда примерно через восемь дней у него появились некоторые признаки улучшения, мы смогли забрать его домой.
Семья беспокоилась о сыне, а я — о возможности получить билет домой в один конец. С его проблемами со здоровьем мой сын не подходил для работы за границей, и если бы Управление заставило его пройти медосмотр, он бы его не прошел, и нас бы вернули в США. Хотя в тот момент для нас не было ничего более важного, чем здоровье сына, я также постарался сохранить ситуацию в тайне от ЦРУ. Мы внимательно изучали его состояние, читая всю литературу по этому вопросу.
Тем временем штаб-квартира вызвала меня на очередную конференцию. Мне не хотелось оставлять жену заботиться о сыне и остальных членах семьи в одиночку, но я договорился, что во время двухдневного перерыва в работе конференции посещу медицинские курсы, проводимые недалеко от Вашингтона, чтобы больше узнать о проблеме сына.
В первый вечер конференции я избежал «упражнений на сплочение коллектива» и вместо этого отправился в комнату отдыха в жилом блоке казарменного типа, в котором мы жили во время этого мероприятия, и пару часов отрабатывал удары на бильярдном столе. В конце концов, со своих занятий вернулись слушатели. Они строили веревочные мосты, а затем перетаскивали друг друга по ним, выкрикивая слова поддержки и укрепляя единство.
— Все эта мура на сплочение коллектива — колоссальная, нелепая трата времени, — заявил один из коллег. — Я оглянулся, чтобы посмотреть на твою реакцию, но не смог тебя найти. Все рассмеялись, когда поняли, что тебя там нет!
Вместе с «Подтяжками» на нашу конференцию прибыл директор ЦРУ Джордж Тенет. Это был понурый человек, жевавший незажженную сигару, словно капитан подлодки, — в отличие от «Подтяжек», который был таким же динамичным, подтянутым и властным, как всегда. К этому времени «Подтяжки» находились почти на вершине пирамиды секретной службы. Он произнес пламенную речь, и когда ее закончил, какой-то человек поднял руку, чтобы задать учтивый вопрос:
— Сэр, а что мы будем делать, чтобы бороться с неприятием риска в Управлении?
Вперив в человека свой самый пронзительный взгляд, «Подтяжки» сделали эффектную паузу, и, указав на него пальцем, как инструктор по строевой подготовке, заявили:
— Я скажу вам следующее: за все годы работы в ЦРУ я могу честно сказать, что ни разу не видел случая неприятия риска. Я видел плохие идеи, но я никогда не видел неприятия риска!
Мне это напомнило заявление Тенета о том, что 11-е сентября не было провалом разведки. Новой мантрой Управления стало: «Нет никакого неприятия риска».
Я старался избегать чисток, но в штаб-квартире придумывали новые способы сократить наше присутствие за рубежом. Например, от сотрудников теперь требовали менять место службы каждые два года. При смене страны многое могло пойти не так, и удачные назначения два раза подряд были редкостью. Мы с Чарлтоном были единственными оперативниками из всех, кого я знал, кто получил третью подряд загранкомандировку, и я не знал ни одного, кто получил бы четвертую. Даже сотрудники, работавшие под дипломатическим прикрытием Госдепартамента, где переводы осуществлялись легче, обычно проводили в одном и том же месте три года. Смена места службы каждые два года выглядела как очередная тактика Лэнгли по сокращению наших сил за рубежом.
Мы с женой отправились на ужин, чтобы обсудить, как справиться с последней угрозой со стороны руководства. После мозгового штурма мы придумали то, что назвали «Инициативой для государств-изгоев».
Ее смысл состоял в следующем: я вызывался перевезти свою семью в особенно неприятное государство-изгой. Мой выбор был эгоистичным, потому что я понимал, как работает бюрократия: они никогда не одобрят такой переезд, потому что в случае провала и ареста там, меня вместе с моей семьей могут убить, пытать или обменять на что-то или кого-то, кого государство-изгой захочет получить от США. Однако на бумаге эта концепция штаб-квартире понравилась бы, поскольку это обеспечило бы ей лакомый кусочек для совещаний перед высшим руководством и Конгрессом, и дало бы возможность воткнуть булавку в новую точку на их карте, в необычайно экзотическом и опасном месте.
Моя «Инициатива для государств-изгоев» должна была работать следующим образом: в штаб-квартире раздумывали год или два, в течение которых я мог бы спокойно продолжать работать за границей; если бы руководство действительно приняло мой блеф и одобрила мой переезд в государство-изгой, я бы поехал. Там можно было многое сделать.
Когда я выложил «Инициативу для стран-изгоев» перед Центром, там клюнули так, как я и предполагал — эта затея им понравилась.
Наступил сезон выборов 2004 года, и в прессе стали появляться утечки из «источников в ЦРУ». Как правило, в них президент Буша выставлялся в невыгодном свете, и поддерживался его противник Джон Керри.
Вероятным подозреваемым в этом деле мне показался бывший руководитель моей разведывательной программы, убежденный демократ и активный фандрайзер[84], который сейчас, уйдя на пенсию, являлся подрядчиком, создав компанию, которая получала контракты от его закадычных друзей в Управлении. Мандарины в штаб-квартире и его партнеры по бизнесу просили его остыть, снизить свою политическую активность до окончания выборов.
— Почему бы нам не прекратить эти утечки? — спросил я одного из ответственных мандаринов.
— Мы бы хотели, — ответил он, — но нам не удалось найти их источник.