На мрачном острове в Аральском море к столбам привязана сотня обезьян… в небо поднимается небольшая металлическая сфера и, вращаясь, несется вниз, пока не разбивается вдребезги… начинает растекаться облако цвета темной горчицы, плавно растворяясь… Обезьяны дергают за цепи и начинают плакать… но уже слишком поздно: они уже начали умирать.
Я все еще не продвинулся в работе с объектами, связанными с биологическим оружием, хотя и отправил множество запросов на утверждение. Мои контакты в штаб-квартире пытались помочь, но их блокировал человек, отвечающий за российскую программу биологического оружия. Он был достаточно мил, но не мог уловить, что необходима агентура. Я писал ему и встречался с ним при любой возможности.
Я нашел хороший объект — ведущего ученого-оружейника. У него был собственный веб-сайт, что способствовало установлению контактов. Но наш человек, ответственный за российскую программу биологического оружия, утверждал, что другой сотрудник уже связался с ученым и решил, что он непригоден для работы.
— Это невозможно, — ответил я. — Мы не связывались ни с одним из этих ученых, занимающихся биологическим оружием. Откуда мы знаем?
Специалист показал мне документ, написанный другим оперативником, в котором описывался отказ ученого от встречи с нашим сотрудником. Я внимательно прочитал его.
— Этот документ о другом человеке. Их имена несколько похожи, но это не тот человек, о котором я говорю, — сказал я.
— Я еще раз взгляну на него, — ответил специалист.
Наконец, в Лэнгли я встретил Грейс, которая знала, как подходить к объектам, связанным с биологическим оружием. Она работала в аналитическом управлении ЦРУ, а не в секретной службе, и подготовила список российских объектов, которые поставляли технологию биологического оружия государствам-изгоям. Я не мог поверить в свою удачу, обнаружив эту женщину. Ее список был великолепен, и она была гением, раз составила его.
Самое замечательное в этом списке было то, что в нем объекты сразу обозначались как важные, что позволяло сэкономить уйму работы. Когда я находил наводку самостоятельно, штаб-квартира могла оттягивать время, утверждая, что наводки не являются перспективными, и могла сидеть сложа руки, играя в привратника, придираясь к наводкам, заставляя меня «продавать» их.
Грейс также смогла выбить для меня разрешение на контакт с потенциальными объектами из своего списка. Она входила в группу, занимающуюся программами биологического оружия государств-изгоев. Люди в списке были русскими, но она смогла убедить, что они являются законными объектами разведывательного интереса для ее группы. Если бы я классифицировал объекты не как российские, а как объекты государства-изгоя, мне не пришлось бы проходить через всю процедуру общения с нашим человеком, занимающимся российским биологическим оружием.
Мой русский был плох, но все эти люди говорили и читали по-английски — навыки, необходимые для того, чтобы быть в курсе достижений в своих областях. На эти объекты не распространялись «московские правила» старого Советского Союза, и их было легко обнаружить.
Для меня это был идеальный сценарий. Я знал, как найти подход к источникам информации и завербовать их. Как только начинались сеансы вопросов и ответов, я легко переходил к более сложным и трудным вопросам. Эти парни были не готовы встречаться, играя в теннис[68]. Я не очень-то играл в теннис, да и вообще не хотел бы играть в эту игру с учеными из области биологического оружия.
Грейс прислала мне сообщение из штаб-квартиры. На научной выставке в Скандинавии должен был присутствовать важный ученый в области биологического оружия. Из-за места проведения конференции я прозвал его «Стокгольмским». Позвонив организаторам конференции, я выяснил его номер телефона в России, после чего несанкционированно позвонил ему и узнал, что он не сможет присутствовать на конференции. Тем не менее, я произнес ему свою речь под названием «Помогите мне решить проблему», и он отреагировал положительно.
«Стокгольмский» был не прочь поговорить, и мы договорились о встрече в США. Если у него были хоть какие-то амбиции в жизни, Соединенные Штаты должны были в какой-то мере стать местом, где он мог бы получить высшее образование, дать образование своим детям или найти финансирование для своих коммерческих идей.
Центральное разведывательное управление убедило Конгресс в том, что причина, по которой оно не привлекает важные источники информации, заключается в том, что объекты разведывательного интереса боятся разговаривать с американцами. В ЦРУ использовали эту дымовую завесу, чтобы получить от Конгресса больше денег на найм новых сотрудников, которые могли бы «выдавать себя» за неамериканцев. Управлению всегда казалось, что для этого нужно «еще пять лет». За многие годы работы за границей я ни разу не сталкивался с интересующим меня человеком, который боялся бы со мной разговаривать только потому, что я был американцем.
Мы со «Стокгольмским» обменялись электронными письмами. Он был простым парнем, пытавшимся заработать. По телефону я купил для него билет на самолет, используя номер легендированной кредитной карты. Авиакомпания требовала, чтобы кто-то забрал билет в одном из ее офисов в США, поэтому я попросил сделать это своего отца. Когда бы я ни попросил его помочь с оперативной работой, я всегда знал, что все будет сделано правильно.
Впервые я встретился со «Стокгольмским», чтобы обсудить научные проекты, поэтому в такой деловой обстановке мы смогли сесть в моем гостиничном номере и сразу приступить к работе. «Стокгольмский» оказался большим любителем поговорить. Я позволил ему рассказать историю своей жизни. В штаб-квартире любят длинные описания «биографий/оценок», и «Стокгольмский» добавил туда множество красок. Я встречался с ним по два часа за раз, а в перерывах между встречами составлял заметки и задавал вопросы.
В середине недели он был готов к коммерческой вербовке: он согласился предоставить секреты, полагая, что они будут использованы не американской правительственной структурой. Как для обычной вербовки, то для штаб-квартиры это было слишком быстро; там предпочитают впитывать информацию медленно, и руководство впало бы в ярость, если бы я сказал, что только что встретил потенциального информатора, а он уже готов к вербовке. Но разведданные, предоставляемые «Стокгольмским», не устаревали, поэтому я не беспокоился об этом.
Я записывал встречи каждого дня отдельно, и к концу недели задокументировал пять встреч, но так, чтобы в штаб-квартире сложилось впечатление, что многие встречи происходили на протяжении длительного периода времени. Некоторые сотрудники встречались с объектом пять раз на протяжении двух лет, и только потом подходили к вербовке.
Встречи со «Стокгольмским» были тяжелыми. Запах его тела был типичным для русских, но дыхание было врожденно вирулентным и, казалось, исходило из пасти самого дьявола. Я открывал окна на мороз, чтобы просто подышать.
— Здесь холодновато, вам не кажется? — говорил он, не обращая внимания на свою проблему.
— Не бывает плохой погоды, бывает только плохая одежда, — отвечал я и советовал ему закутаться.
Попасть в Америку для «Стокгольмского» было очень интересно. Я поощрял его заказывать еду в номер и брать угощения из мини-бара.
Каждый день мы встречались и все более и более подробно обсуждали связи между его учреждением по биологическому оружию и государствами-изгоями, угрожающими Соединенным Штатам. В конце я протянул ему немного денег.
— Вы провели со мной много времени и рассказали о своей отрасли. У нас есть много хороших идей, над которыми стоит начать работать, но мы не знаем, какие из них в итоге окупятся. Я бы хотел рассмотреть возможность платить вам зарплату, чтобы вы чувствовали, что ваше время используется правильно, независимо от того, будет ли у нас успешный бизнес или нет.
На следующую встречу со «Стокгольмским», на этот раз в Варшаве, Малыш прилетел с двумя комплектами легендированных документов. Первый комплект мне понадобится для встречи со «Стокгольмским», второй — для поездки на встречу с другим человеком. Оперативность Малыша была очень ценной, потому что эти псевдо-документы и маскировка могли легко затеряться в штаб-квартире, если бы он лично за ними не присматривал.
Малыш сообщил мне, что у Макса умер отец. Мне было жаль, что я мог только попросить Малыша передать мои соболезнования. По соображениям безопасности я не смог присутствовать на похоронах.
Встречи со «Стокгольмским» прошли хорошо, и уровень детализации российских программ по биологическому оружию и помощи государствам-изгоям повысился. Во время первых встреч я позволял «Стокгольмскому» подолгу говорить, пока собирал биографические данные и оценки, которые нравились штаб-квартире. Теперь с меня было достаточно, и я должен был обуздать его и заставить сосредоточиться на выдаче разведсведений. «Стокгольмский» создавал свою собственную повестку дня для каждой встречи, и мне пришлось вернуть его в русло своей собственной.
Я покинул встречи, довольный полученными материалами, и под другим оперативным псевдонимом отправился на серию скучных встреч с другим объектом в Братиславе. В Лэнгли мне еще не разрешили платить «Стокгольмскому» жалованье, но я все равно начал выплачивать ему компенсацию. Это было не так уж много, и мне предстояло потратить всего несколько тысяч долларов из собственных средств, прежде чем ЦРУ начнет платить по счетам.
Покинув Братиславу, я отправился в Египет на очередную серию встреч.
Мне припомнился мой первый визит в эту страну в детстве, случившийся после войны 1967 года, но до войны 1973 года. Моя семья была пассажирами на борту круизного лайнера в гавани Александрии. У меня была маленькая камера Kodak Instamatic, и я постоянно фотографировал. Когда я сделал снимок подводной лодки, пришвартованной в гавани, египтянка, стоявшая рядом со мной, издала стон.
Мне стало интересно, почему. Я сделал еще один снимок, и она снова застонала. Я подумал, не заставляет ли ее стонать нажатие кнопки на моем фотоаппарате, и снова сделал снимок. Она опять застонала. «Так и есть, — подумал я, — щелканье фотоаппарата заставляет ее стонать».
Я сделал еще один снимок. Она ушла и вернулась с капитаном корабля и моим отцом. Отец вынул пленку из моего фотоаппарата и передал ее капитану.
Теперь я снова был в Египте, но на этот раз я забирал свои фотографии домой.
Я встретил египетского дипломата, но в штаб-квартире мне сказали, чтобы я от него отстал. Там сообщили, что с этим парнем встретился другой сотрудник и поговорил с ним, и что он не был дружелюбным, поэтому в Лэнгли решили, что он не подлежит вербовке.
— То, что не удалось сделать одному оперативнику, не означает, что этот парень должен считаться непригодным для работы.
Мои аргументы не возымели действия, но я все равно решил поехать в Египет, посетил пирамиды и музеи, а также порылся вокруг, чтобы посмотреть, что можно найти.
В полицейских государствах людей арестовывают, после чего они исчезают, чтобы никогда больше о них не услышать. Во время визита в Каир, просматривая телевизор в своем гостиничном номере, я наблюдал египетскую версию передачи «Скрытая камера». Актеры, притворяющиеся сотрудниками секретной службы, столкнулись с прохожим и схватили его за руки.
— У нас есть доказательства того, что вы работаете на ЦРУ, — заявили актеры.
От страха у несчастного пешехода подкосились колени, и он упал на землю, зарыдав от безысходности:
— Нет, нет, нет…
Актеры подняли пешехода на ноги и направили на скрытую камеру.
— Вас снимает каирская скрытая камера, — радостно сообщили они.
Пешеход снова упал, на этот раз от облегчения.
Отклонению от требований безопасности способствовала ответственность за расходование денежных средств. Некоторые оперативники быстро тратили средства, выделенные им штаб-квартирой, а затем не могли отчитаться за них должным образом. Супружеская пара «один по цене двух» в конце 1980-х годов на деньги налогоплательщиков купила мебель в Индонезии, а затем отправила ее в Испанию, чтобы переделать. Затем супруги купили два шикарных автомобиля. После муж уволился из Управления и стал продавцом компьютеров. Женщина осталась и вскоре объявила, что ей нужно купить кучу компьютеров для оперативных целей, которые она затем и купила у своего мужа, а после сделки уволилась и она. Но если до 11-го сентября суммы пропавших и растраченных денег исчислялись четырех-шестизначными цифрами, а после 11-го сентября они стали исчисляться миллиардами.
Некоторые из моих отчетов были составлены восемь лет назад, и штаб-квартира приложила немало усилий, чтобы привести их в соответствие с требованиями времени. Когда они закончили, меня вызвали в офис, и Флора вручила мне счет на 114 тысяч долларов.
— Управление переплатило вам на эту сумму. Не могли бы вы немедленно выписать нам чек?
Казалось, она немного побаивалась моей реакции. Мои коллеги подняли бы вой, если бы им предъявили такой счет, и женщина с облегчением обнаружила, что я не настроен на конфронтацию. Я мог отчитаться за каждый доллар.
Я просмотрел счета, и мне потребовалось всего несколько минут, чтобы понять, что они допустили ошибку в своей бухгалтерии. На самом деле это они должны были мне 228 тысяч долларов. Я указал им на ошибку, и они согласились с тем, что мои расчеты верны. Я укрепил свою репутацию оперативного сотрудника, у которого нет административных проблем.
Йона только что вернулся из десятидневного пребывания в гостиничном номере в одном из городов Восточной Европы. Другой оперативник подошел в Восточной Европе к потенциальному информатору и сказал:
— Если вы заинтересованы в работе на ЦРУ, позвоните по этому номеру, — после чего назвал объекту номер телефона Йоны и его номер в отеле, и Йона сидел там и ждал. В отеле не было сервиса обслуживания номеров, но внизу находилась пиццерия, которая приносила моему приятелю пиццу каждый день. Человек так и не позвонил.
Я подумал про себя: «Надо постараться устроить свою жизнь так, чтобы мне не пришлось торчать в отеле целую неделю. Телефон, на который смотрят, никогда не звонит».
Свобода распоряжаться своим временем была большим преимуществом работы под неофициальным прикрытием, и когда я находился в чужом городе для встреч с объектами разведывательного интереса, то мог сам контролировать свое время. Когда же я был в Вашингтоне, у меня было ежедневное расписание, составленное для меня штаб-квартирой, и мне нельзя было просто взять и уйти. В пятницу пополудни в офисе становилось тихо, поскольку сотрудники разбегались на выходные. В 15:00 уже было тихо, а к 15:45 — пустынно.
Макс был не против остаться на выходные. Ему нравилось ездить в Вирджинии в тир и целый день стрелять по мишеням. Мне же делать было нечего. Я осмотрел все достопримечательности Вашингтона и побывал во всех музеях.
Разведданные, которые я добыл во время последней встречи с агентами, заставили Госдепартамент США направить некоторым иностранным государствам демарши, по сути, приказы о прекращении разработки оружия массового уничтожения (ОМУ). Эти дипломатические ноты были тщательно проверены в Лэнгли на предмет того, чтобы они не указывали на мои источники информации.
Я поговорил с одним из мандаринов штаб-квартиры, который не был впечатлен подобными демаршами.
— Демарши не стоят бумаги, на которой они напечатаны, — заявил он. — Их используют вместо туалетной бумаги.
Моя местная резидентура не проявляла агрессивности в проведении разведывательных операций, поскольку была слишком обеспокоена тем, что может подумать местное правительство, но они были хорошими парнями и позволяли мне проводить операции в других странах. Пока я выполнял свою работу в других регионах, моя семья счастливо жила в Западной Европе.
Те немногие дела, которые я вел на месте, звучали хорошо и выглядели неплохо, хотя на самом деле не представляли особой ценности: банкир террористов, поставщик материалов для оружия массового уничтожения и дипломат из страны-изгоя.
Когда я узнал, что Макс покинул ЦРУ, у меня разорвалось сердце. Он совершал великие дела и был популярен в организации. Мы встретились в том же ресторане TGI Friday's, где когда-то отмечали нашу аттестацию в качестве оперативных сотрудников.
— Все идет отлично, — сказал он, — но я устал ждать неизбежного билета домой в один конец. Один неверный шаг — и я снова окажусь в каморке штаб-квартиры, моя карьера закончится, и тогда у меня не останется никаких других навыков, на которые я мог бы опереться. Мне нужно успеть сделать карьеру в бизнесе, пока я еще достаточно молод.
Он старался оставаться в курсе событий, помогал, где мог, и всякий раз, когда у него появлялась наводка, рассказывал мне о ней. Я следил за каждой его наводкой.
Теперь из нашей группы остались только мы с Йоной.
В штаб-квартире я зашел к Грейс, женщине, которая использовала базы данных штаб-квартиры для составления списков хороших объектов по линии биологического оружия. Я похвастался ей, что могу взять один из ее списков и получить разведданные из любого источника из этого перечня, и что с одним из таких списков я уже сделал это. Она была сокровищем, эта женщина. Если бы она создавала списки для решения других задач, например, для борьбы с терроризмом или с иракским ОМУ, и эти документы использовались оперативными сотрудниками, Америка сегодня была бы совсем в другом месте.
Я был счастлив, что мне удалось найти способ обойти «привратников» в Лэнгли в отношении объектов, связанных с биологическим оружием. Убедив нашего специалиста по российской программе, что его объекты подпадают под юрисдикцию группы Грейс по борьбе с государствами-изгоями, то есть он не будет нести ответственность, если что-то пойдет не так, я смог его обойти.
Затем я сосредоточился на ученых из государств-изгоев, которых мы подозревали в связях с российскими учеными и объектами. Я отправился в отдел штаб-квартиры, который занимался объектами биологическим оружием государств-изгоев.
— В рамках программы по российскому биологическому оружию требуется, чтобы я нацелился на этих ученых из государств-изгоев, — заявил я. — Эти объекты связаны с российской программой.
Уверенности в том, что там действительно есть какая-то связь, не было, но звучало это неплохо.
— Это одобрил глава по российской программе биологического оружия? — спросили они.
На самом деле, он ничего об этом не знал.
— Конечно, одобрил, — сказал я.
— Ну что ж, тогда действуйте.
В большинстве государств-изгоев у нас не было резидентур ЦРУ, поэтому мне не пришлось беспокоиться о том, как преодолевать это препятствие — всегда грозное и требующее времени. Мое официальное начальство находилось в Европе, но, поскольку я проводил операции за пределами их географической территории, они были уверены, что не понесут за это никакой ответственности, поэтому все считали, что если что-то пойдет не так, то проблемы будут у кого-то другого. Это открыло мне путь к новым объектам разведывательного интереса.
Я отправился домой и начал связываться с интересующими меня людьми. Во многих случаях мой вклад оказался ограничен: все, что я действительно сделал для продвижения этих оперативных дел, — это позвонил. Люди оказались восприимчивы, и я напечатал содержание телефонных разговоров в сообщениях для штаб-квартиры.
Как только стало ясно, насколько легко связаться с объектами, в Лэнгли взялись за эти дела и поручили их другим сотрудникам. С одной стороны, я оказался отстранен от участия в операциях, но, с другой стороны, дела продвигались вперед. Это все, что имело значение.
В Управлении присваивали этим объектам зашифрованные имена, что придавало им официальный и устрашающий вид. Стóило мне показать, что объект — это обычный человек, который плохо одет и хочет подзаработать, как новые кураторы охотно шли с ним на контакт.
Ежегодно, 10-го ноября, Корпус морской пехоты устраивает бал в честь дня своего создания в 1775 году. Я хотел пойти на него, но, поскольку там будут присутствовать многие сотрудники Госдепартамента, моя местная резидентура сочла, что для моего прикрытия будет лучше, если я останусь дома.
К счастью, мне никогда не угрожали, хотя было несколько необычных инцидентов. Находясь в Хьюстоне в гостях у друзей, я пошел в стейк-хаус, и тут подошла психованная пьяная женщина средних лет и схватила моего друга за промежность. Он вздрогнул, но потом она отпустила его, отвлекшись на новую мысль.
Тогда она посмотрела на меня, и выражение ее лица изменилось с пьяного на созерцательное, и женщина сказала нормальным, разговорным голосом:
— Ты шпион, не так ли? Я знаю, что ты шпион.
Несколько мгновений она собиралась с мыслями, прежде чем ею вновь овладел пьяный, безумный вид. Она снова кричала, ругалась и хваталась за моего друга, и сотрудники ресторана вывели ее из заведения.
Легенда не раскрывается официально, если этому нет доказательств, которые стали известны Управлению. Если вся семья, школьный класс и все соседи оперативника знают, что он работает на ЦРУ, его легендированное прикрытие не будет официально раскрыто, пока кто-то из штаб-квартиры не заметит это и не изложит в письменном виде. Не то чтобы это была лучшая система; просто так принято.
Насколько я мог судить, моя легенда оставалась надежной, и я был обучен ее защищать, но моя уязвимость заключалась в самом Управлении. Доступ к данным о моем настоящем имени имели сотни неосторожных людей. Недавно произошел инцидент, когда кто-то из сотрудников Управления по ошибке отправил подробную информацию о моей легенде по почте в государство-изгой. Письмо вернулось с пометкой «возвращено отправителю». Невозможно было узнать, было ли вскрыто в государстве-изгое это письмо, и эта неопределенность в сочетании с огромным количеством руководителей, причастных к рассылке, которые предпочли проигнорировать это дело, спасла меня. Дело было замято, и я дожил до следующего дня.
Эдвард Ли Говард уехал в Москву до моего прихода в ЦРУ, но Эймс и Николсон продолжали работать и после моего прихода. В феврале 2001 года был арестован агент ФБР Роберт Ханссен, время от времени работавший на русских, по крайней мере, с 1980 года, когда он предоставил КГБ информацию о Дмитрии Полякове, советском генерале, работавшем на ЦРУ. Советы казнили Полякова[69]. Кроме того, поскольку некоторые операции, раскрытые КГБ, до сведения Говарда, Эймса, Николсона или Ханссена не доводились, возникли подозрения, что в Управлении есть еще один «крот»[70]. По крайней мере, один из этих людей, вероятно, имел доступ к данным о моем настоящем имени.
Наши сотрудники, работавшие по линии Госдепартамента, иногда говорили своим маленьким детям, что они шпионы; иногда, как и полагается детям, те рассказывали об этом другим детям. Мой собственный сын однажды вернулся из школы и заявил:
— Билли говорит, что его папа на самом деле не дипломат. Он работает в ЦРУ.
Я знал, что в местное посольство прибыл новый сотрудник Управления, переведенный с другой должности, но не был уверен, кто именно. У него были дети, которые учились в той же школе, что и мои, поэтому я спросил сына:
— Дети Смитов — ты знаешь, кем работает их отец?
— Он работает в посольстве как дипломат, но на самом деле он работает на ЦРУ.
Я принял несколько дополнительных мер предосторожности в отношении своих детей, например, тщательно обыскивал их чемоданы перед поездкой. Мне не хотелось, чтобы «воздушки» или перочинные ножи привлекли внимание досмотрщика в аэропорту. Однажды один из членов семьи подарил нам набор кричащих, ярко-красных и желтых чемоданов. Это был заботливый подарок, но такой багаж должен был оставаться в шкафу.
Когда мои дети подросли, я рассказал им, что работаю на Управление, но только после тщательной оценки их способности хранить тайну и только когда я сам решил, что им необходимо это знать. Когда я планировал надолго уехать в командировку, я считал важным, чтобы они знали, что я уезжаю не для того, чтобы просто заработать, а что у меня важная задача. Кроме того, мальчики-подростки могут быть буйными и непослушными, и мне хотелось подчеркнуть, как важно, чтобы они сохраняли самодисциплину и слушались маму, пока меня не будет дома.
Десятки раз я слышал, как сотрудники говорили: «После первой или второй командировки все уже знают, что ты работаешь на ЦРУ». На самом деле хорошая служба внешней разведки узнает о личности сотрудников ЦРУ в посольстве еще до того, как те приедут. В Управлении упорно придерживались мнения, что настоящих дипломатов трудно отличить от сотрудников ЦРУ — считалось, что даже в московской резидентуре некоторые из его сотрудников неизвестны КГБ. Это было глупо. В московском посольстве работали сотни советских граждан, большинство из которых контролировались русскими спецслужбами.
Когда советское правительство было недовольно правительством США, оно выводило советских граждан из посольства, и американское посольство закрывалось, не имея возможности функционировать[71].
Правда это или нет, но в Управлении было популярно такое высказывание: «Тот, кто хочет знать, кто работает на ЦРУ в посольстве, должен просто посмотреть на машины на парковке. Машины, которые стоят там после пяти часов, не принадлежат настоящим дипломатам».
Самый печальный вид самообмана — это «рассредоточенное» прикрытие, когда сотрудники ЦРУ на самом деле работают не в помещении Управления в посольстве, а в офисе несколькими дверями ниже. Начальник моего учебного курса, Роджер, работал под «рассредоточенным» прикрытием. Эта сюрреалистическая практика основана на убеждении, что, поскольку вы не находитесь в одном и том же офисе в посольстве, люди никогда не заподозрят, что вы работаете на ЦРУ.
Однажды, выходя на пенсию, один высокопоставленный руководитель перед самым своим уходом написал мне служебную записку, в которой сообщил, что считает меня «дерзким». Я это очень оценил.
Моя рабочая рутина продолжалась: поиск интересующих нас людей, поиск способов обмануть штаб-квартиру, чтобы там одобрили контакт с ними, работа по организации встреч с ними в убогих гостиничных номерах, проведение много времени вдали от семьи. Мои объекты были не так важны, как мне хотелось бы, и я по-прежнему испытывал глубокое разочарование от бюрократии; тем не менее, я вносил весомый вклад в обеспечение национальной безопасности.
В качестве оперативного сотрудника разведки, работающего вдали от Лэнгли и вне системы Государственного департамента, мне никогда не доведется стать мандарином штаб-квартиры, и мне пришлось с этим смириться. Мои друзья в частном бизнесе сколачивали крупные состояния, и, хотя я им завидовал, мне пришлось смириться с выбором, который я сделал — моей целью была служба в разведке.