В-З-Д. В — всегда, З — закрывайте, Д — дела. Всегда, всегда закрывайтесь.
"Гленгарри Глен Росс"[57]
Наступила Пасха 1999 года, ознаменовавшая начало весны. В пасхальный понедельник, по местной традиции, мужчины изготавливают плети, которыми охаживают женщин. Традиционные плети изготавливаются путем заплетения ивовых или березовых прутьев. Это праздничное событие, сопровождающееся обильной выпивкой, и мужчины бродят по улицам и домам с плетьми. Многие женщины одобряют эту традицию, уходящую корнями в древний обряд плодородия, и, как и полагается, вознаграждают мужчин пасхальными яйцами или лентами. Гордые мужчины демонстрируют свои плети, украшенные множеством ленточек, полученных от женщин, встреченных в этот день.
Я же получил неожиданный приток денег от Управления. Это был приятный сюрприз.
Мусорщики приходили к нам каждую неделю, но забирали лишь ограниченное количество мусора, поэтому когда наши баки наполнялись до отказа, я брал лишние мешки и выбрасывал их в чужой мусорный контейнер. Однажды я остановил машину возле мусорного контейнера, который стоял за одним из больших коммунистических многоквартирных домов. Выбросив мешки, я вернулся в машину и, нащупывая ключи, краем глаза заметил движение. Словно из ниоткуда появился пожилой мужчина и встал перед моей машиной, загораживая проход. Зарычав от ярости, он окинул меня самым ненавистным взглядом, который я когда-либо видел.
Я одарил его недоверчивой улыбкой — кто, я?
— Ты ублюдок, — произнес он.
Я нажал на педаль газа, чтобы машина рванула вперед, и человек поспешно отскочил на дорогу. Посмотрев в зеркало заднего вида, я увидел, что он все еще ругается, скрючившись от ярости. После этого я перестал посещать мусорные контейнеры в этом районе.
Весной леса Восточной Европы расцветают, и я наслаждался долгими пробежками по лесным тропинкам. Вся Восточная Европа цвела и процветала. Признаки этого были повсюду: новые дороги, новые красивые дома — вместо маленьких, унылых квартир, принадлежащих государству, — построенные и принадлежащие семьям, новые автомобили на дорогах, новые рестораны и бары, новые магазины, наполненные свежими фруктами и овощами. Казалось, с каждым месяцем воздух становился чище, а люди — счастливее и благополучнее.
Чтобы забрать документы на свой оперативный псевдоним, я обычно ездил в США. Проще было совершить дальний перелет, чем проходить через сложные процедуры встречи с сотрудником Госдепартамента в резидентуре, чтобы он передал мне документы.
Готовясь к очередной поездке в Киев, я первым делом отправился в штаб-квартиру. Когда я туда прибыл, в приемной меня ждал человек, который меня спросил:
— Какую машину вы купили для поездки в Восточную Европу?
Я рассказал о скромном, не привлекающем внимания автомобиле, который приобрел на средства, выделенные Управлением на эти цели. Это была модель, не продаваемая в США, поэтому я сравнил ее с аналогичными американскими бюджетными моделями.
— В ней нет кондиционера, — сказал я, — но там нечасто бывает жарко.
— Спасибо, — ответил он. — Меня прислал начальник отдела. Он хотел узнать, какие машины вы покупаете. Похоже, один из вас купил большой черный кабриолет «Мерседес», и шеф хочет выяснить, кто это.
В спешке я раздобыл документы прикрытия и маскировочные средства, а материалы на настоящее имя оставил в офисе в Вашингтоне. Маскировка была высокого качества: парик, очки и грим, которые в сочетании сильно изменяли мою внешность. Если бы меня схватили и допросили, отдельные элементы, вероятно, не выглядели бы как часть маскировки. Парик казался колючим и уродливым. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к нему, но через некоторое время я убедился, что все выглядит правильно и никто на меня не пялится.
Для моего оперативного псевдонима в Лэнгли мне назначили новый легендированный домашний адрес. Место находилось в городе, расположенном недалеко от столицы, поэтому в выходные перед командировкой я сел в арендованную машину и поехал на него посмотреть. Это оказалась свалка в практически заброшенном районе, переполненном проститутками и наркоманами.
Надев парик, я отправился в аэропорт, чтобы лететь в Киев через Лондон. В самолете, летевшем из Лондона в Киев, я сидел посреди толпы пиратов. Это были актеры, отправляющиеся в Крым для съемок сериала «Горацио Хорнблауэр» для телекомпании BBC, и они вживались в образ. Актер, сидевший рядом со мной, получил роль моряка и участвовал в сцене, где ему пришлось драться с крысами зубами на потеху своим товарищам. Он сказал, что Крым — тяжелая работа для актера; условия были плохими, а местные жители — унылыми. Крымчане называли британских актеров «улыбающимися обезьянами».
Я прибыл в Киев и отправился в гостиницу — построенное коммунистами чудовище с множеством адекватных, но спартанских номеров. У меня был сильный джетлаг[58], и, возможно, я был немного болен, поэтому, проснувшись, я не мог понять, который час. К сожалению, была только полночь, так что у меня было много часов темноты до начала дня.
Я заказал обслуживание номеров по ограниченному меню — конечно, единственное, что я могу вспомнить, это котлета по-киевски — которое принес мужчина с полным ртом блестящих коммунистических зубов. За ужин он потребовал наличные прямо на месте.
Я ходил на некоторые назначенные встречи и заходил в холодные офисы, чтобы назначить другие встречи. В некоторых правительственных учреждениях я входил и вставал посреди офисного помещения, без сценария, используя актерское мастерство, и размышляя: «Как я могу заработать здесь деньги?»
В перерывах между встречами я гулял по городу. Моего украинского друга беспокоила преступность, и он полагал мои прогулки глупыми, считая, что я — красное мясо в аквариуме с акулами. Преступность выросла с нулевого уровня, который был во времена коммунизма, поэтому украинцам страна казалась беззаконной, но Вашингтон все равно был намного опаснее Киева.
Люди были дружелюбны, и мне повезло оказаться там в хорошую погоду. Я прошел по пешеходному мосту через шоссе. Он был шатким и не имел досок, пешеходы могли видеть через эти щели проносящийся внизу транспорт, но, похоже, это никого не волновало. Я купил хлеб и что-то похожее на икру, сидел в парке и наслаждался жизнью. Во время этих прогулок меня никто не беспокоил. Я посетил те немногие исторические и туристические достопримечательности, которые не пострадали от взрывов во время войны; совершил более длительную прогулку к Бабьему Яру, оврагу, где во время Второй мировой войны нацисты убили более 100 тысяч человек, большинство из которых были евреями.
Выжав из поездки все, что можно, я покинул Киев через Лондон, а затем вернулся в США, в свой город назначения. Перед отъездом мне пришлось оставить в штаб-квартире вместе с документами на настоящее имя свое обручальное кольцо, потому что на нем были выбиты инициалы моего настоящего имени и дата моей свадьбы. Каким-то образом во время обмена документов на легендированные обручальное кольцо потерялось.
Пройдя тест на СПИД, необходимый для получения российской визы, я прилетел в Москву для рутинного посещения лабораторий и государственных учреждений. В перерывах между встречами я гулял по Красной площади и стоял в очереди, чтобы посмотреть на сохранившийся труп Ленина, набитый и пожелтевший, выставленный в затемненном мавзолее. Мимо прошла молодая женщина; мне показалось, что она на меня посмотрела.
Покинув мавзолей и Красную площадь, я зашел в музей — старинный боярский дом, принадлежавший семье среднего дворянства. Он был построен сотни лет назад и находился напротив огромного гостиничного корпуса коммунистической эпохи. Купив входной билет, и отойдя от окошка, я понял, что продавец меня обманул. Обернувшись, я вновь увидел молодую женщину из мавзолея Ленина, которая подошла к окошку, чтобы купить билет. (Если бы я находился на разведывательной операции, я бы не стал поворачиваться к продавцу билетов — возвращаться назад тем же маршрутом является подозрительным шагом). Пока я бродил по комнатам дома, я все время находился в поле зрения молодой женщины. Мы оказались единственными людьми в музее.
Выйдя из боярского дома, я отправился к реке, ища старый участок городской стены, о котором читал в путеводителе. Поскольку я искал стену, то через какое-то время вернулся назад, и в этот момент молодой человек, шедший позади меня, чуть обернулся. Это было почти незаметно, но он, казалось, был поражен, когда я обогнул угол и пошел прямо на него.
Эти случайности стали самым близким подобием слежки, с которой я когда-либо сталкивался. Не было ничего необычного в том, что человек шел к могиле Ленина и к историческому боярскому дому; это был типичный туристический маршрут. Молодой человек, которого я видел у старой городской стены, мог быть кем угодно. Даже если это и была слежка, это могло быть рутинное наблюдение, которому русские подвергают всех приезжих. Я осматривал достопримечательности, а не прокладывал маршрут контрнаблюдения. Да и в любом случае, я бы не стал использовать проверочный маршрут в туристическом районе.
Так что ничего нельзя было сказать наверняка, кроме одного: если бы я сообщил об этих двух инцидентах в своем отчете о результатах операции, это бы выставило меня растерянным дилетантом. И это положило бы конец моим поездкам в Москву.
На улице похолодало, и русские надели свои характерные меховые шапки. Я возвращался в гостиницу со встречи, прогулка заняла около сорока минут. На земле виднелись тысячи замерзших кружков слюны размером с серебряный доллар. Основательно одетые проститутки медленно передвигались по улицам, периодически делая перерывы, чтобы согреться, сидя в обветшалых советских машинах. Окна в них запотевали, пока мадам договаривалась с клиентами на улице.
С моей точки зрения, поездки проходили хорошо. Однако меня беспокоило то, что из штаб-квартиры я не получал никаких результатов по российским программам разработки биологического оружия. Советы хорошо продвинулись в создании такого рода оруия массового уничтожения, и, как и в случае с ядерным оружием, русские обладали арсеналом, способным нанести огромный ущерб американцам. Арсенал и его секреты также могли привлечь государства-изгои, заинтересованные в развитии такого же рода программ.
Контакты, которые я завел в России и Восточной Европе, теперь были готовы к вербовке, но мои планы по продвижению агентурных дел показались руководителям штаб-квартиры рискованными, и на протяжении нескольких дней я выдерживал лекции от начальства о шпионском ремесле. Никто из них никогда не занимался вербовкой, и лишь немногие когда-либо получали задание за границей, но всем им было что сказать. Четыре дня этих совещаний оказались жестокими, но я постоянно напоминал себе, что мне редко приходилось жить в Лэнгли, в то время как большинство сотрудников Управления проходили через эти бесконечные совещания каждый день своей рабочей жизни.
Находясь в штаб-квартире, я разговаривал с коллегой, который только что вернулся из зарубежной командировки. Его жена была беременна, и в штаб-квартире ему выдали билет домой в один конец, поскольку решили, что в США его жена получит лучшее медицинское обслуживание. Мой коллега не согласился, утверждая, что в стране его назначения с больницами все в порядке; но руководство было непреклонным. В конце концов, он получил еще одну загранкомандировку, но только после пяти лет домашней рутины.
У другого оперативника, работавшего в штаб-квартире, заболел ребенок, и ему срочно требовалась медицинская помощь. Медицина в городе, куда его отправили в командировку, была плохой, но вместо того чтобы определить ребенка к компетентным врачам и в больницы в другой стране, он обратился в штаб-квартиру и попросил совета по поводу проблемы со здоровьем своего ребенка. Люди в Лэнгли засуетились, пытаясь найти нужную информацию. У одного из руководителей штаб-квартиры дочь была врачом, и она предоставила несколько полезных сведений. В конце концов, там поняли, что у них не так много медицинских знаний, и посоветовали сотруднику отправить ребенка в приличную больницу. Но у оперативника не оказалось наличных, и из-за стресса он попросил билет домой в один конец.
«Управление — это не больница, — подумал я. — Нужно самому решать свои проблемы».
Мы с женой бесконечное количество раз обсуждали мою работу в Управлении, пытаясь понять, куда движется моя карьера и что нам делать. Главное преимущество заключалось в том, что, когда мне удавалось пробиться сквозь бюрократию, я мог добиться прогресса на благо нашей страны. На базовом уровне работа позволяла мне распоряжаться своим временем и оплачивать бóльшую часть расходов по дому, даже если деньги приходили с опозданием на год или два. Мы жили в интересных местах, что доставляло нам огромное удовольствие. Недостатком было засилье бюрократии и трудности с проведением разведывательных операций, которые приносили хоть какую-то пользу.
Я провел операцию в Санкт-Петербурге, бывшем Ленинграде. Я также посетил симпозиум по телекоммуникациям и несколько научных конференций, а также назначил встречи с индивидуальными объектами. Остановился я в отеле «Гранд Европа» — красивой гостинице докоммунистической эпохи с огромными номерами. Поначалу город я не изучал, потому что было очень холодно.
Конференции прошли хорошо, и я познакомился с несколькими возможными источниками информации. Старые советские политические боссы на конференциях ворчали всякий раз, когда слышали что-то, с чем они были не согласны. Представитель Европейского союза обсуждал отсутствие конкуренции на растущих российских рынках, и старый коммунистический босс выключил у представителя ЕС микрофон, заявив:
— Ни у кого нет времени выслушивать ваши наставления. Вы должны прекратить свое выступление. Вы критикуете правительство.
Представитель ЕС покорно сел на место.
В конце концов я надел куртку и прогулялся по Санкт-Петербургу. Свежий снег делал город прекрасным, особенно в контрасте с золотыми куполами дворцов. Нева была замерзшей, за исключением тех мест, где в нее впадали сточные воды. Я видел, как мужчина разжигал огонь под своей машиной, чтобы завести ее, как это делали немцы, чтобы привести в движение свои танки во время русских зим Второй мировой войны.
Вернувшись на конференцию, я увидел, что прибыли «Близнецы». Я видел их на других конференциях и знал, что это ученые, которые работают на нас в качестве агентов доступа. «Близнецы» подошли к кругу русских, представились и обменялись визитными карточками. Разговор между «Близнецами» и русскими казался дружеским и оживленным, но после того как парочка ушла, русские протянули визитки «Близнецов» так, чтобы их товарищи могли увидеть, и потом разорвали их на мелкие кусочки, выбросив на пол. Управление посылало «Близнецов» на слишком много конференций; возможно, они стали слишком широко известны как сотрудники ЦРУ.
Помимо «Близнецов», я заметил на конференции еще одного странного человека, которого никогда раньше не встречал. Причины его присутствия были неясны. Он пристал ко мне примерно на пятнадцать минут и обладал жутким, навязчивым характером. Позже я связался со штаб-квартирой, чтобы узнать, связан ли этот человек с ЦРУ, и мне сказали, что да, связан. В своем запросе я постарался не упоминать о том, что этот человек показался мне необычным: мне было просто любопытно. По крайней мере, он пытался, и мне не хотелось портить ему карьеру.
Собрав все необходимые визитки, я на следующий день покинул город.
Мы с женой ждали ребенка. О ее беременности в штаб-квартире я не упоминал.
Естественно, я хотел быть в роддоме, когда родится мой ребенок, и быть готовым помогать жене в течение как минимум двух недель после родов. Поскольку дату родов никогда нельзя определить точно, я полагал, что мне потребуется около месяца, свободного от поездок. Если бы я сообщил в штаб-квартиру не только о том, что у моей жены скоро родится ребенок, но и о том, что я не хочу совершать поездки в течение месяца, то стал бы мишенью.
Я подготовил три разумных, но рискованных оперативных предложения, приурочил их к дате родов своей жены и попросил одобрения штаб-квартиры. «Я поеду в Россию и зайду в штаб ракетного командования в поисках наводок, — предложил я. — Я отправлюсь в Афины и попытаюсь встретиться там с представителем иранской разведки. Я поеду в Дамаск и встречусь с послом Северной Кореи». Это были хорошие предложения, и с годами я решил осуществить все три. Если бы в Лэнгли одобрили тогда эти операции, я был бы в восторге, вплоть до того, что согласился бы на риск оставить жену одну во время родов.
Но я знал, что штаб-квартира не одобрит эти предложения. Придумывать творческие причины, по которым операция не может быть проведена, — это тяжелая работа. Каждое предложение требует письменного ответа.
Предложения оказались настолько сильными, что заморозили систему. Штаб-квартира хранила молчание. Никто не хотел со мной разговаривать, и никто не говорил со мной и не посылал мне сообщений в течение того времени, которое я хотел.
Приближался срок родов, и моя жена почувствовала признаки того, что ребенок вот-вот появится на свет. У нашего врача была прекрасная репутация, но он позвонил и сказал:
— У меня сломалась машина, и мне нужно, чтобы вы подвезли меня до больницы, когда роды будут близко.
Он дал мне указания, чтобы я мог подобрать его, когда придет время. Я беспокоился, что, если ребенок родится вечером, он может быть пьян.
Моя тревога оказалась необоснованной. Больница находилась в красивом старинном здании 1890-х годов у реки. При коммунистах она предназначалась для начальства, и у нас была огромная отдельная палата с балконом и видом на реку. Я называл ее «Особая палата коммунистического босса». Врач был отличный, персонал больницы работал превосходно. Моя жена провела в номере пять дней и сказала, что роды были более приятными, чем в США, что удивительно, поскольку она не могла получить обезболивающие препараты. Анестезиолог приходил на работу только по вторникам и четвергам, а ребенок родился в воскресенье.
На следующий день я гулял по территории больницы, держа на руках новорожденного. Больница была пристроена к стене древнего города-крепости, и я пробрался к красивому, хотя и заваленному мусором куполу, с которого открывался вид на больницу и реку. Стимуляция новыми звуками и запахами сразу же усыпила ребенка.
Я часто наслаждался долгими прогулками по городу, где здания, построенные за столетия до коммунизма, были мечтой студента-архитектора. В центре города находился Музей естественной истории. Во время восстания в стране советские танки, посланные для его подавления, обстреляли музей, приняв его, очевидно, за правительственное здание. На месте попадания пуль до сих пор виднелись разноцветные пятна. В 1945 году перед этим зданием толпы пытали и убивали немецких граждан. Город преследовался призраками.
Когда я проходил мимо музея, ко мне подошла знакомая фигура.
— Ишмаэль! — воскликнул он. Это был Винни, человек, с которым я познакомился в колледже.
— В последний раз, когда я тебя видел, — ответил я, — ты стоял посреди автострады и продавал билеты!
В старших классах он был предпринимателем, ходил между полосами движения у футбольного стадиона, продавая билеты на игры в колледже.
— Я уже месяц в Восточной Европе, Ишмаэль. Мне здесь нравится. Я работаю в инвестиционном банке. — Тут он заколебался. — Ну… вообще-то, я работаю в «чоп-шопе»[59].
Мы остановились в открытом кафе и заказали несколько литров пива по 35 центов за бокал. Винни объяснил, что «чоп-шоп» — это котельная, полная толстокожих мужчин, которые по двенадцать часов в день сидят на телефоне и впаривают доверчивым покупателям ничего не стоящие ценные бумаги. Они выбрали Восточную Европу, потому что в этом регионе еще не было достаточно развитой правоохранительной системы, чтобы вычислить такую подставу. Винни и его банда продавали фальшивые ценные бумаги людям, находившимся за границей, так что местных жителей они не обманывали, и это, казалось, давало им дополнительную юридическую защиту.
— Мне нравится эта работа. Каждый день я просыпаюсь и разговариваю с людьми по всему миру. Я могу говорить с саудовцем, потом с греком, потом с немцем. Здесь может идти снег, а я разговариваю с человеком в Австралии, где стоит жаркая погода. Мы приходим в 7:30 утра. Двери запираются в 7:45, поэтому все, кто приходит позднее, оказываются отрезанными и в тот день ничего не зарабатывают. Стульев нет — все стоят на ногах. Компания снабжает нас списками объявлений, которые они купили по несколько центов за штуку; мы узнаем несколько деталей о ценных бумагах, которые продаем в этот день, а затем начинаем звонить. У нас есть телефоны с длинными шнурами, так что мы можем перемещаться туда-сюда.
«Липовые» ценные бумаги представляли собой акции компаний, описание которых должно было показаться интересным: компании по очистке воды, поставщики витаминов и пищевых добавок, лекарств от распространенных болезней, золотых, алмазных и урановых рудников.
Мне захотелось узнать, что движет этой кучкой предприимчивых мошенников.
— Когда приходят деньги от продажи, которую я совершил, менеджеры групп прекращают всякую деятельность в офисе, и все смотрят, как мне вручают мои комиссионные. Все хлопают и кричат, после чего все возвращаются к звонкам. Каждые несколько часов у нас проходит собрание, на котором хвалят лучших продавцов. Каждые несколько дней во время собрания парня, который не справляется с продажами, вызывают и на глазах у всех увольняют. Так что у нас есть и пряники, и кнуты. Это порождает конкуренцию и создает довольно дикую рабочую обстановку. Владельцы компании родом из Солт-Лейк-Сити, а этот город — это центр мошеннических фирм-«пустышек», восходящий, вероятно, еще к временам афер с урановыми рудниками 1940-х годов.
Позже на той же неделе Винни познакомил меня с некоторыми из своих «коллег». Мы встретились в топлесс-баре. Танцовщицы некоторое время покачались на шестах, а потом выбрали из публики одного из друзей Винни, вывели его на сцену и заставили танцевать с ними. Танцором он был неуклюжим, но зато был славным малым. Стриптизерши потребовали, чтобы он разделся, потом стащили с него брюки, обнажив крайне неприятные мужские формы.
— Ладно, ладно, пошли! — сказал я. Как для одной ночи с меня было достаточно. Мы с Винни вышли из топлесс-бара и побрели к городской площади. Когда мы вошли на площадь, краем глаза я увидел, что к нам приближается пара цыганок. Одна из них схватила Винни за руку, а другая — за промежность. Мы оттолкнули их, поняв, что это попытка откровенного карманничества. В преступности цыганок было что-то детское. Мы выпили в нескольких открытых кафе, а затем отправились спать.
Колл-центр Винни меня восхитил. Эти люди не боялись звонить, и у них были навыки, которых обычно не хватало Управлению. Таким же качествами обладал «Крестный отец», но он был исключением, чем правилом — большинство сотрудников ЦРУ боялись унижений и отказов, которые были неизбежной частью процесса продаж.
В Управлении этот страх унижения проявлялся в создании многоуровневой системы менеджеров и в патологическом презрении к человеческим контактам. Сотрудники Управления говорили: «Мы не должны делать “холодные” звонки», — однако такие звонки были лучшим способом установить контакт с людьми, которых мы никогда не встречали, но с которыми нам срочно нужно было встретиться.
Винни и его банда были преступниками, но если речь шла о законах иностранных государств, то и я был преступником.
В конце концов его товарищи по мошенничеству покинули город глубокой ночью. Но они не бежали от людей, которых обманули; не спасались от местных законов о ценных бумагах. Настоящая причина была более банальной: местная телефонная компания выставила им огромные счета, по которым они не захотели платить. На следующий день они открыли «чоп-шоп» в Праге.
К нам в гости заглянул Макс. Мы встретились за обедом из свиных колбасок и пива в прокуренном трактире на берегу Дуная. За месяц до этого он встретился со своим шефом в гостиничном номере:
— Думаю, местная служба безопасности установила за вами наблюдение, — сообщил ему шеф.
— Не может быть. Я внимательно наблюдал за возможными маршрутами слежки и ничего не увидел. Почему вы так уверены?
Оказывается, о том, что местная служба безопасности следит за американцем, шефу сообщил один из информаторов. Агент не знал, кто этот американец, но шеф «нутром чуял», что это Макс.
Мой друг ушел с этой встречи в раздумьях: «Я не верю, что за мной следят, но если мой шеф так сильно переживает по этому поводу, то возможно, мне стоит отнестись к этому серьезно», — и на этом решил нанять банду местных головорезов.
— Послушайте, — сказал он им. — Я беспокоюсь, что за мной следит кто-то, кто планирует меня похитить, и хочу, чтобы вы проследили за мной и посмотрели, сможете ли вы кого-нибудь обнаружить.
Бандиты незаметно последовали за Максом на расстоянии. Он проживал в стране третьего мира, где похищения были слишком частым явлением, поэтому банда головорезов не сочла его инструкции чем-то необычным.
Тем временем шеф Макса покинул совещание с мыслями: «Макс находится под наблюдением и не хочет этого признавать. Пойду-ка я за ним сам; я сам обнаружу слежку».
Бандиты не видели, чтобы за Максом следил кто-то еще, кроме его шефа. Они схватили его, повалили на землю, ударили головой о тротуар, стали кружить вокруг него и пинать, пока не выдохлись. Шеф получил серьезные травмы, но больше он о слежке никогда не упоминал.
Мои дела в России и Восточной Европе продвигались вперед, и я начал проводить встречи в безопасных странах, где враждебные службы безопасности, такие как КГБ, обладали меньшим контролем. В этих странах мне не приходилось так сильно беспокоиться о слежке и прослушиваемых гостиничных номерах, как в России или Белоруссии. Я много путешествовал, чтобы встретиться с потенциальными источниками информации, обсуждал с ними технические темы и составлял длинные отчеты. Это было скучно и давало мало возможностей для продвижения по службе, но это была основная задача, ради которой и было создано Центральное разведывательное управление. Мне нравилось учиться у информаторов, которые рекомендовали мне книги для чтения. Я перелопатил множество текстов о наведении ракет, науках о ядерном и биологическом оружии.
Встречи с агентами в безопасных странах я зачастую старался совместить с посещением других мест, где могли быть потенциальные источники информации, например, научные конференции. Таким образом, я мог убить двух зайцев одним выстрелом.
На научных конференциях я предпочитал приходить, брать список участников, выбирать тех, кто выглядел многообещающе, и искать их. Если я не мог их найти, я размещал на доске объявлений сообщение о том, что хочу с ними встретиться. Я обращался к каждому из них в коммерчески прямой манере, говоря, что у меня есть проблема в их области, которую мне нужно решить. Поначалу это не давало никаких секретов, но со временем они появлялись.
Бегая по коридорам штаб-квартиры в Лэнгли, я узнавал последние сплетни Управления. Человек по имени Дуглас Грот был арестован ФБР за угрозу раскрыть секреты иностранным правительствам. По поручению Управления Грот совершил несколько взломов и проникновений на иностранные объекты, и теперь хотел получить от ЦРУ 500 тысяч долларов в обмен на молчание. Это было равносильно шантажу, поэтому Управление обратилось в ФБР, чтобы упрятать Грота в полицию.
Оперативный сотрудник по имени Дейв редко отвечал на сообщения штаб-квартиры, а когда отвечал, то делал это вяло, плаксиво и противоречиво, говоря о том, что у него слишком мало работы или что она слишком тяжелая. Казалось, Дейв впал в депрессию. Он только что вернулся с конференции, где его отправили на встречу с важным русским объектом. В донесении по итогам операции Дейв написал, что он подошел к объекту, но объект, увидев его, «побледнел и отошел в сторону». В Центре хотели получить более подробное объяснение, но Дейв написал только это. Каким-то образом его раскрыли как сотрудника ЦРУ, и штаб-квартира выдала ему билет в один конец в калифорнийский офис.
Как и у большинства организаций, у ЦРУ была своя канцелярия. На официальных конвертах, в графе с обратным адресом, было написано: «Центральное разведывательное управление». Управление по ошибке использовало эту канцелярскую принадлежность для рассылки о своей новой политике разнообразия — рассылки, направленной оперативным сотрудникам, включая Дейва, которые работали под глубоким прикрытием в зарубежных странах. Мы надеялись, что обратного адреса на конвертах никто не увидел. В любом случае, по словам друга из штаб-квартиры, этот инцидент заставил Управление уничтожить весь запас канцелярских принадлежностей.
Мой старый приятель Мартин сдал шпионское снаряжение одному из сотрудников ОПЦД (его мужской половине), работавшему в местном посольстве. Через год Управление спросило его, где это оборудование. «Один по цене двух» стал отрицать, что Мартин передал его ему, и в ЦРУ начали оформлять документы на увольнение Мартина.
Мой приятель настаивал на том, что сдал снаряжение, и в Управлении решили отправить и его, и сотрудника ОПЦД на проверку на полиграфе, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. На полиграфе «один по цене двух» признался, что Мартин таки отдал ему оборудование, а тот потом его потерял. Сообщить о потере он побоялся.
Имя Мартина было обелено, но начальству он все равно не понравился, и его направили на курсы повышения квалификации по выявлению слежки. Затем его отправили на детектор «недовольства», призванный определить, представляет ли степень его «недовольства» угрозу безопасности ЦРУ.
Я встретился с одним из руководителей штаб-квартиры за обедом в кафетерии Управления. Он только что завершил операцию с участием «Крестного отца».
— Десятки руководящих сотрудников в Лэнгли потратили год на планирование и координацию каждой детали операции, — сообщил он, — а потом «Крестный отец» проигнорировал весь план и просто делал то, что хотел. В этом вся беда «Крестного отца»: вы поручаете ему задание, а он смотрит на него и идет по головам.
Однако о продуктивности «Крестного отца» ходили легенды. Управление считало оперативника успешным, если он вербовал нового агента каждые год или два. «Крестный отец» вербовал десятки новых агентов за год. Его вербовка не всегда была идеальной: некоторые информаторы соглашались работать на «Крестного отца», но потом отказывались работать на кого-либо еще. В любом случае, «Крестный отец» стоил сотни оперативных сотрудников.
В штаб-квартире мне приказали передать одного из разработанных мною информаторов новому сотруднику, работающему в США. Этот агент имел возможность выезжать в западные страны и мог проводить встречи на западе. Передача была хорошей идеей, потому что это высвобождало меня для поиска и вербовки новых информаторов.
Хотя мои отношения с агентом дошли до того, что я встречался с ним тайно, а он предоставлял секреты в обмен на деньги, в штаб-квартире не считали его официально завербованным — он не прошел через всю необходимую бумажную волокиту. Я знал, что замышляет штаб-квартира: они возьмут этого парня, назовут его просто «агентурной наводкой», а через месяц или два объявят его новым завербованным агентом и осыплют себя почестями. Но я не возражал против такой уловки, потому что она мотивировала принимающего дело оперативника на хорошую работу.
Я планировал встретиться с Мейбл, новым куратором агента, в холле отеля в Филадельфии. Она прислала мне подробное описание своего роста, веса, глаз, волос и одежды. Под левой рукой у нее будет сложенный журнал. Я должен был спросить: «Вы не подскажете дорогу к парковке?», — а она должна была ответить: «Вы ищете почасовую парковку?».
Но поскольку встреча проходила в благодатном городе Филадельфия, я ей написал: «Я буду тем человеком в холле, который подойдет к вам и скажет: “Привет, Мейбл”. У нас есть номера телефонов друг друга, и мы сможем позвонить, если кто-то из нас будет опаздывать на встречу в холл отеля».
Я встретил Мейбл, как и планировал, и мы отправились в мой номер, чтобы обсудить наши планы на передачу дел.
— У меня есть парень, — сообщила она.
Наверное, она нервничала, встречаясь с мужчиной наедине в гостиничном номере. Возможно, у нее был неудачный опыт.
— Рад, что ты это сказала, — отшутился я. — Я как раз собирался начать раздеваться.
Мы обсудили передачу дел и согласовали план действий. Она отправилась в свой гостиничный номер, а я поехал в аэропорт встречать прибывавшего агента.
Над нами с Мейбл было много уровней управленцев, а поскольку мы занимались передачей дел в США, наши руководители находились недалеко. Они часто звонили нам и отправляли на созданный мною адрес в Yahoo множество электронных писем.
«Как вы оцениваете настроение агента?» — спрашивали они.
«Кажется, с ним все в порядке. Я встретил его в аэропорту и отвез в отель. По дороге мы дружески беседовали. Он в хорошем настроении».
«Штаб-квартире нужно больше. Что он сказал? Волнуется ли он из-за пребывания в США? Были ли у него проблемы дома? Что он думает о встрече с новым куратором? Где ваша оценка?»
«Не волнуйтесь, это простая операция. Нужен ему новый куратор или нет — у агента нет выбора. Я познакомлю его с Мейбл, и все пройдет отлично. Она компетентна, и хорошо понимает суть операции».
Я понял, что в офисе в штаб-квартире сидит дюжина начальников, стремившихся руководить передачей дел. Телефон продолжал трезвонить, и начальники требовали новостей.
Я перестал отвечать на телефонные звонки, встретился с агентом за ужином и познакомил его с Мейбл. Все прошло хорошо. Я знал, что моя коллега прекрасно справится с работой.
На следующее утро мой телефон снова зазвонил. Я решил поднять трубку.
— Боже мой, Ишмаэль, вчера мы просидели в офисе до семи вечера, ожидая новой оценки! — сообщили из штаб-квартиры. — Почему вы не отвечали на наши электронные письма?
Я проверил адрес Yahoo. Конечно, он оказался завален неистовыми сообщениями из штаб-квартиры. Там были в панике. Я ответил:
— Послушайте, передача дел прошла нормально, и Мейбл знает, что делает. Агент, похоже, был рад с ней познакомиться. Я попрощался с ними, и когда уходил, они разговаривали и прекрасно ладили.
— Вы не должны были ничего делать, пока не предоставите нам оценку.
— Неужели мне придется вернуться туда и дать кому-то пинка под зад?
Произнес я это с улыбкой, но говорят, в каждой шутке есть только доля шутки, и мой посыл был ясен. В штаб-квартире перестали звонить мне и обратили внимание на Мейбл, которая работала в Управлении сравнительно недавно, и к которой было легче прикопаться. Позже мы с ней встретились, чтобы проанализировать, как прошла передача агента. Все прошло хорошо.
— Однако в Центре посходили с ума, — сообщила она. — Надеюсь, у меня не будет проблем.
— Вы отлично справились, и операция прошла хорошо. Думаю, просто многие начальники слонялись по штаб-квартире от нечего делать.
Когда я вернулся в штаб-квартиру, один из руководителей вручил мне каблограмму с планами по передаче дел. Она была написана сразу после того, как мы с Мейбл уехали в Филадельфию, поэтому у нас не было возможности ее прочитать. В ней говорилось, что я должен встретиться с агентом, оценить его настроение, а затем отправиться в офис Управления, расположенный неподалеку, в Трентоне, штат Нью-Джерси, и напечатать отчет с описанием ситуации. На основании этой информации штаб-квартира должна была решить, способствует ли настроение агента его переходу к новому сотруднику. Если да, то я должен был встретиться с ним и обсудить с ним вопрос о передаче оперативного дела новому сотруднику. Затем я должен был вернуться в офис Управления в Трентоне и написать еще один отчет о том, что агент в принципе готов принять нового куратора. После этого штаб-квартира должна была решить, следует ли проводить встречу с новым сотрудником.
Другими словами, мы с Мейбл провели передачу дел без согласования. Все прошло хорошо, все были довольны.
Но я понял, что смысл поведения штаб-квартиры заключался в том, чтобы переложить ответственность на нас, если что-то пойдет не так. Там, где есть желание избежать ответственности, всегда найдется и способ.
Сотрудники ЦРУ ежегодно получают письменные аттестации, похожие на табели о рангах. Аттестации — это важные документы, используемые для принятия решений о продвижении по службе и назначении на должность. Составитель аттестации — это начальник, который может продвинуть или разрушить карьеру сотрудника. Источником системы ежегодных аттестаций стала военная система оценки уровня физической подготовки, в которой солдата оценивает его командир.
У моих ежегодных аттестаций было много авторов. Когда я проводил операции на чужой бюрократической территории, они часто добавляли к моей аттестации свои комментарии. Как правило, они были благоприятными, и я их ценил.
К сожалению, многочисленные сотрудники штаб-квартиры также имели возможность дописывать мою годовую аттестацию, которая стала напоминать блог, где каждый дурак вставлял свое мнение независимо от его обоснованности. Различные административные работники, например, бухгалтеры, контролировали свои разделы. Если им не нравилось, как я заполняю отчеты, они могли написать неприятные комментарии. С некоторыми из этих людей я никогда не встречался; все они были ниже меня по должности. Некоторые были приняты на работу недавно, после окончания школы или колледжа.
Когда я вернулся из Филадельфии со встречи по передаче дел, женщина, отвечавшая за ведение моей отчетности, Флора, вызвала меня на совещание в конференц-зал штаб-квартиры. Я сел в пустой комнате, и через несколько минут я услышал жужжание электромотора, когда она выехала из-за угла на передвижном кресле. Флора была огромной, краснолицей, приветливой женщиной.
— Ваши отчеты выглядят хорошо, — сообщила она. — У вас хорошая репутация в штаб-квартире.
Я уже знал это: я приложил немало усилий, чтобы эти люди были довольны.
— В штаб-квартире увлекаются коллекционированием, — добавила Флора. — Я коллекционирую кукол Cabbage Patch[60]. Это моя навязчивая идея. По выходным я хожу на выставки кукол и ищу гаражные распродажи.
Она призналась, что ее коллекция отнимает у нее много денег. Есть несколько красивых вещей, например, розовое платье и аксессуары для кукол, которые она хотела бы купить, но сейчас не может себе этого позволить. У ее детей были плохие зубы — слабость зубов была наследственной в ее семье, а лечение зубов стоило дороже, чем могло обеспечить Управление.
Наша встреча закончилась, и она повторила, что я — ее любимый оперативный сотрудник, потому что у меня нет личных проблем и жалоб. Как обычно, моя зарплата была просрочена примерно на год, и я только что закончил перетасовывать некоторые инвестиции, чтобы пополнить свой расчетный счет. Моя способность бесконечно долго не получать зарплату была одним из самых важных инструментов моего долголетия за границей.
Всего несколько резких слов в адрес любительницы «капустных кочанов», — и мне бы заплатили. Но, учитывая, что она была одним из многих авторов моей ежегодной аттестации, она была, по сути, моим начальником. Поэтому, не поднимая шума, я мог оставаться за границей и выполнять свой долг перед страной.
Я заглянул в «отстойник» в штаб-квартире, чтобы узнать, нет ли в городе друзей.
Женщина-оперативник находилась в заточении из-за сексуальных отношений со своим агентом доступа. Другой сотрудник передал агенту крупную сумму на покупку недвижимости, требуемой для проведения операции, после чего тот исчез вместе с деньгами. Третий человек рассказал своей девушке, что он шпион, а затем сообщил в штаб-квартиру о том, что он наделал. Четвертый рассказал о том, что он шпион, старому другу по колледжу, а затем сообщил в штаб-квартиру.
В Вашингтоне с рутинным визитом находился Ломан, арендовавший в аэропорту «Мерседес». Мандарин из штаб-квартиры заметил, как он разгуливает вокруг машины, и вызвал Ломана на разборки.
Группа оперативников вернулась после попытки установить «жучок» в офисе нашего объекта, где все пошло наперекосяк. Рации не работали, поэтому парни, дежурившие у здания, не могли предупредить о том, что кто-то идет; человек, который должен был задержать всех, кто может появиться, запаниковал и сбежал; группа скрылась в неправильном направлении; когда прибыла полиция, оперативники сообщили, что они из Австралии, хотя у них были только американские паспорта. Все это напоминало сцену из ситкома «Копы из Кейстоуна» и «Уотергейт».
С приближением 2000 года Управление засуетилось, готовясь к ожидаемой проблеме — которая не стоила выеденного яйца, но давала массу возможностей потратить деньги и показаться занятым. По-прошествие лет легко забыть о главном страхе 2000 года: в первый день нового года весь мир должен был остановиться. Компьютеры были запрограммированы на представление года только двумя цифрами, и поэтому могли понимать даты только до 1999 года. Самолеты должны были упасть с неба, электростанции — взорваться, а баллистические ракеты с ядерными боеголовками — стартовать. В Управлении выделялись на подготовку к этому огромные ресурсы.
В проблему 2000 года оказался глубоко вовлечен Чарлтон. Из Лэнгли присылали ему огромные кучи денег для оплаты обширных и дорогостоящих проектов «2000», за которые он не обязан был предоставлять квитанции. Чарлтон сделал еще один шаг вперед и убедил Управление, что нам нужно следить и за 9 сентября 1999 года, потому что цифра 9/9/99 тоже может привести к сбоям в работе компьютеров.
Вернувшись в Восточную Европу после долгого отсутствия, я был рад оказаться дома. Вечером накануне моего приезда жена услышала шум на улице. Она выглянула в окно и, поняв, что перед ней лицо грабителя, она закричала на незваного гостя и вызвала полицию. Полицейские приехали через полчаса и рассказали, что этой ночью злоумышленники пытались проникнуть в три дома по соседству. В первом доме грабителей спугнула сигнализация, а в другом — местный житель. Им удалось проникнуть в один дом, но и там житель прогнал их.
В день, когда я приземлился, позвонила моя секретарша и сообщила, что наш офис и квартира в центре города ограблены. Я побежал в квартиру и обнаружил, что там все в порядке. Другие квартиры и офисы в здании оказались разграблены, а на нашей двери были следы от взлома, но воры, видимо, сбежали, не успев проникнуть внутрь. После падения коммунизма преступность в Восточной Европе возросла, пока разные страны приспосабливались к новым правительствам. Вину за рост преступности возложили на цыган, но арестованные грабители никогда не были цыганами. Грабитель, которого видела моя жена, не был цыганом.
Управлению нравится идея «троллинга» в поисках агентурных наводок путем посещения светских мероприятий[61]. Я же полагал, что большинство объектов нам уже известно и нужно просто начать им звонить, но время от времени все же занимался «троллингом». Я подумал, что неплохо было бы сходить на индийские танцы — мероприятие, спонсируемое индийским посольством, чтобы дети могли погулять, а я — познакомиться с новыми возможностями. Артисты танцевали вяло. Индийцы, обычно такие теплые и дружелюбные, выглядели замкнутыми и несчастными. Поговорив немного с индийским дипломатом, я понял, почему.
— Восточноевропейцы считают нас цыганами, — сказал он. — Они относятся к нам как к грязи.