Свобода заменяет древнюю вражду между народами с помощью вежливости и мира. Свобода — это победитель.
Со своим новым боссом, Стефаном, я встретился в небольшом конференц-зале штаб-квартиры с голыми стенами и без окон.
— Вы будете подчиняться непосредственно нашему офису в штаб-квартире, — сообщил он. — Это избавит вас от опеки местной резидентуры в том регионе, где вы будете жить, и сделает порядок подчиненности более четким.
Я сразу увидел, что это динамичный, целеустремленный и физически подготовленный человек. Он служил на захватывающих и опасных постах, и у него было солидное военное прошлое, предшествующее работе в Управлении.
— Здесь, в штаб-квартире, вас будут полностью поддерживать эксперты, — заявил он. — Они будут выбирать и анализировать ваши объекты. Мы не будем заниматься поиском зацепок, мы уже знаем, кто нам нужен, и мы пойдем прямо к ним.
Его заместитель, Бетти, кивнула в знак поддержки. Она была такой же ясноглазой и энергичной, преисполненной идей. Мне хотелось работать по крупным целям, по-настоящему разрушительным — объектам ядерного, химического и биологического оружия и их командным структурам. Работа в новом подразделении со Стефаном и Бетти была идеальным вариантом. Тот факт, что я буду подчиняться непосредственно им, а не местной резидентуре, как на Ближнем Востоке, упрощал работу, и я знал, что такая схема значительно повысит эффективность.
Мне не терпелось приступить к работе над новыми проектами. Во время перехода на работу в Восточную Европу я познакомился на коктейльной вечеринке с одним русским. Его биография меня заинтриговала, и я попросил штаб-квартиру проверить его. Конечно, там определили, что он бывший офицер КГБ. Офицеры КГБ, естественно, представляли для нас интерес, и я был полон решимости выяснить, не являются ли бывшие офицеры КГБ еще лучше.
Чтобы дать старт новой программе, Стефан и Бетти организовали в штаб-квартире конференцию.
На ней я занял место рядом с Мартином, моим старым другом по работе на родине. Он не мог долго бодрствовать, находясь в теплом помещении, и почти сразу же начинал подремывать. После нескольких вступительных слов Стефана и Бетти в конференц-зал уверенно вошел один из начальников штаб-квартиры и встал перед нами в армейской позе. Это были «Подтяжки».
— Ваша задача, — заявил он, — будет заключаться в вербовке наших самых важных информаторов в бывшем Советском Союзе и Восточной Европе. Управление предъявляет самые высокие требования к иностранным лидерам и командованию, которые должны быть удовлетворены, а также к ядерному, химическому и биологическому оружию. Нам нужны люди среди высших руководителей и их кабинетов, а также среди высшего военного командования.
Когда он продолжил описывать наши цели и срочность задачи, я подумал: «Это именно то, что я хотел».
В конце своей речи он сделал, казалось бы, случайное замечание:
— Нам нужны источники и в разведывательном сообществе. Более того, нас также интересуют любые бывшие сотрудники КГБ, с которыми вы можете столкнуться. Хотя они могут не обладать доступом к самой свежей информации, в их памяти может содержаться огромное количество сведений.
Тут я вскочил со своего места, заставив Мартина проснуться.
— Ваш человек найден, — крикнул я. — Я встретил его только на прошлой неделе!
«Подтяжки» подтвердили мои слова легким кивком головы, и продолжили говорить. Я сел обратно, с нетерпением ожидая окончания его выступления. Когда он, наконец, закончил, я отбросил в сторону пару подхалимов, чтобы добраться до него. («Подтяжки» быстро продвигался по служебной лестнице и уже был на пути к званию мандарина Управления).
— Я опаздываю, — сказал он. — Мне нужно идти на следующую встречу.
Он вышел из конференц-зала, и я последовал за ним, едва втиснувшись в лифт. Когда дверь лифта открылась, он бодро зашагал по вестибюлю.
— Что вы думаете о бывшем офицере КГБ, с которым я только что познакомился? — спросил я. — Похоже, он как раз тот, кого мы ищем.
Шаги «Подтяжек» удлинялись, пока он не перешел с бодрого шага на медленный бег. Он продолжал идти такой походкой, пока мы не добрались до его машины. Держа ключи в руках, он быстро открыл дверь и сел внутрь.
— Мы с вами свяжемся, — бросил он через окно машины, после чего умчался прочь.
Я медленно вернулся через парковку и поднялся на лифте наверх.
В конференц-зале меня встретила волна смеха. Мои коллеги наблюдали за тем, как «Подтяжки» рысит по парковке, и не могли понять, о чем идет речь, но что бы это ни было, они видели, что это заставило его поспешно убраться.
После визита «Подтяжек» конференция продолжилась, и на ней, как обычно, присутствовал парад сотрудников ЦРУ, которые вели беседу без записей и планов занятий. Мы узнали, что многие бывшие советские ученые-оружейники теперь безработные и ищут способы свести концы с концами. К счастью, большинству из них оставалось жить считанные годы, но другие продавали свои услуги государствам-изгоям.
В наши посольства пришло несколько добровольцев с информацией о химическом оружии. Один из докладчиков предположил, что эти добровольцы были мотивированы самой мерзостью биохимических материалов; одна только мысль об этом ОМУ могла вызвать у ученого из государства-изгоя укоры совести. За исключением этих нескольких человек, у нас не было ничего, кроме «подстав» — агентов, выдававших себя за добровольцев в попытке предоставить ложную информацию и потратить время наших оперативников.
Последним докладчиком на конференции был растущий руководитель штаб-квартиры, отвечающий за программы по борьбе с распространением оружия массового уничтожения. Он не стал обсуждать вопросы борьбы с распространением, а вместо этого дал нам совет по поводу продвижения по службе.
— Когда я был молодым сотрудником, — сказал он, — продвижение по службе было для меня очень важно. Я не просто сидел и ждал, когда меня повысят. Даже если вы молодой пробивной оперативник, — а я им был, — вам нужно продвигаться по службе. Я изучил требования. Я нашел отдел в штаб-квартире, который занимался вопросами продвижения по службе, пришел туда и сказал: “Скажите мне, что я должен сделать”? И мне ответили.
И он, в свою очередь, очень подробно рассказал нам об этом. Я хотел услышать о противодействии распространению ОМП и о том, что мы можем сделать, чтобы остановить его, а не о том, какой суперзвездой был этот оратор. Но он обладал определенной харизмой, и его визит запомнился. Его слова запомнились мне, и с годами я время от времени вспоминал о нем.
Мы с семьей прилетели в Восточную Европу. Прибыли мы во второй половине дня и поселились в отеле недалеко от центральной площади города, где потом отдыхали в кафе на открытом воздухе. Стояла приятная погода конца лета, дети играли. Возле статуи, стоявшей в центре площади, дети нашли несколько старинных монет, зажатых между булыжниками. Я истолковал это как предзнаменование грядущей удачи.
Вечером я отправился на пробежку в парк, находившийся через реку от городской площади. Статуя босса коммунистической партии в парке была демонтирована и временно заменена статуей Майкла Джексона.
На следующий день, сосредоточившись на мирских, но важных делах, мы записали детей в школу, и с облегчением увидели, как учителя кладут на парты бейджики и приветствуют их. Из-за неопределенности наших заграничных поездок и выдачи большого количества билетов в один конец детям многих моих коллег было очень трудно учиться в школе. Они часто их меняли, иногда в середине учебного года. Устроить детей в школу было главным приоритетом для меня и моей жены, поэтому мы почувствовали себя хорошо.
На деньги Управления мы купили машину. Как и на Ближнем Востоке, я выбрал достаточно скромную машину, чтобы не вызывать зависти у других сотрудников ЦРУ.
Прежде чем найти дом, мы провели месяц в гостинице. Поскольку она была спроектирована как место отдыха боссов коммунистической партии, ее номера были огромными, аляповато украшенными и заставленными громоздкой и грубой мебелью. Отель находился на окраине города в тихом районе. Ходили слухи, что в отеле есть секретные подземные ходы и бомбоубежища, чтобы защитить коммунистических боссов в случае ядерной атаки.
В Восточной Европе, где коммунисты построили бетонные многоквартирные дома с крошечными квартирами, выбор жилья был очень скудным.
После долгих поисков моя жена нашла хороший дом. Хозяин построил его в последнее десятилетие коммунистического правления. Коммунисты не разрешали людям строить собственные дома, но разрешали «пролетариату» строить «социалистическое кооперативное жилье», поэтому он подписал под это дело группу родственников. Его мать, брат и двоюродные братья вдруг стали «социалистическим народным кооперативом», и в итоге дом должен был выглядеть как набор маленьких квартир, поэтому раковины, кухни и ванные комнаты были разбросаны по дому в необычных местах. У него были проблемы с поиском строительных материалов, и он использовал все, что мог и когда мог найти. Дом напоминал титульный автомобиль «Кадиллак» из песни Джонни Кэша о рабочем, который каждый день берет домой деталь, и в итоге собирает модели 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62 годов.
Нашему домовладельцу было тяжело наблюдать за тем, как переезжает новый квартирант. Он оставил личные вещи в маленькой комнате внизу и пообещал вывезти их через месяц или два. Я знал, что он хотел сначала выяснить, порядочные ли мы люди, и боялся убирать из дома все следы своего пребывания. В этой посткоммунистической неразберихе законы собственности были не совсем понятны, и я догадывался, что он никогда бы не сдал дом другому гражданину своей страны, опасаясь хитроумных махинаций с «правами скваттера».
В нашей новой квартире было много странностей, но это было лучшее из того, что можно было найти, и мы были довольны. Неподалеку удалось присмотрели красивый дом — фактически рядом с замком, — но у нас были насчет его плохие предчувствия. Гораздо позже удалось узнать, что хозяин дома, живший по соседству, заходил в него посреди ночи и бродил там, пугая своих жильцов.
Субботний утренний футбол для детей начался в сентябре, и уже было холодно. В противоположном конце парка длинный ряд людей тренировал своих собак для нападения. Выкрикивая Hundekommandos — что по-немецки означает «собачьи команды», — хозяева приказывали своим собакам: Komm! (иди), Voraus! (идти), Aus! (отпустить). Инструктор был одет в мохнатый защитный костюм с плотной подкладкой. По его команде хозяева приказывали своим собакам атаковать, и рычащие псы прокусывали человеку мягкие руки и ноги. Мне подумалось, что каждая страна — это чашка Петри, а ее политика — это культура: коммунизм породил боязливых людей, которые дрессировали злобных собак для своей защиты. Со своей стороны, мы приютили бездомную кошку.
Переход на новое место службы был критическим периодом для сотрудника, работавшего под неофициальным прикрытием. Именно в этот момент большинство моих коллег сталкивались с проблемами. Всегда существовали препятствия, разные в каждом месте и для каждого человека. При каждом последующем переезде их настигал закон средних величин, так что, хотя многие оперативники в конце концов прибывали на свое первое место работы, лишь немногие добирались до второго, почти никто не добирался до третьего, и я никогда не слышал ни о ком, кто успешно получил бы четвертое место службы подряд. Мы с Максом были единственными выпускниками нашей первоначальной учебной группы, все еще находившимися за границей.
Одним из препятствий, которое меня беспокоило, был наш дом. Моя жена начала жаловаться, что он мрачный и угрожающий. Меня это не очень беспокоило: в нем было тепло, и у нас была крыша над головой. Дом находился недалеко от леса, и мы могли водить детей играть у ручья. Но главное, чтобы моя семья устроилась — от этого зависел успех нового оперативного назначения.
Однажды зазвонил телефон, и мужской голос спросил:
— Это вы новые жильцы дома № 13 по улице Дзержинского?
— Да, это мы.
— Я снимал этот дом полгода назад, — произнес голос. — Это было ужасно. Хозяин дома — просто кошмар. Он неуравновешен и опасен. Отключил электричество и отопление и заставил мою семью съехать оттуда.
Звучало не очень хорошо.
— А счета за электричество он оставил на свое имя?
Я ответил, что так и есть. Хозяин обещал, что так будет лучше.
— Он сможет отключать электричество по своему усмотрению. Он хранил какие-то личные вещи в комнате внизу? — В этот момент я начал волноваться. Мужчина продолжил: — Он будет использовать доступ к этой комнате, чтобы обеспечить себе возможность приходить и уходить из дома по своему усмотрению.
— Проблемы с ним были не только у меня. То же самое происходило с тремя предыдущими жильцами: китайским дипломатом, немецким банкиром, директором французской международной школы. Мы вместе подали иск, и вы можете ознакомиться с нашими показаниями под присягой.
На следующий день мы получили копии показаний под присягой и разложили их на полу для изучения. Все показания под присягой рассказывали одну и ту же историю: хозяин дома иррационально злился на квартирантов, отключал им электричество и посылал банду головорезов преследовать жильцов, пока те не съезжали.
Мы были обеспокоены, но у нас не было никаких идей, а у меня была работа, на которой я должен был сосредоточиться.
Периодически я возвращался в штаб-квартиру на совещания, и каждый раз во время полета представлял, с какими сценариями я могу столкнуться по прибытии. Бюрократия всегда была полна сюрпризов. В приемной меня мог ждать оператор полиграфа, готовый подключить меня к «ящику»; сотрудники штаб-квартиры могли затащить меня в конференц-зал и сообщить, что КГБ раскрыл мою личность.
Я сидел в самолете, погрузившись в свои мысли. Сидевший рядом со мной бывший функционер коммунистической партии снял ботинки, и вонь вернула меня к реальности. Я пересел на другое место. Большинство других пассажиров были угрюмыми бывшими партийными боссами в фиолетовых костюмах. Хорошие манеры были признаком буржуа, а буржуа — враг пролетариата, поэтому боссы культивировали то, что они считали манерами рабочего человека: неприятные запахи и плохие манеры.
Когда я приехал в свой гостиничный номер в Вашингтоне, мой собеседник из штаб-квартиры позвонил мне по телефону.
— Есть проблема, — сообщил он. — К вам уже едут люди из комплексной проверки, они встретятся с вами в гостиничном номере через тридцать минут. Это не ваша вина. Они обнаружили кое-какие вещи, представляющие интерес для штаб-квартиры. Послушайте, что они скажут. Решение еще не принято.
Я начал перебирать в уме различные варианты: попробовать ли мне сымпровизировать выполнение задания или сразу же уволиться из Управления?
В мою комнату вошли двое мужчин средних лет с округлыми животами и присели на край кровати. Один из них бросил на меня неодобрительный взгляд и наклонился, чтобы включить телевизор — люди из штаб-квартиры считали, что громкие телевизоры являются хорошим приемом, поскольку маскируют разговоры.
— Мы из отдела комплексной проверки, — сказали они. — Вы Билл Джонс?
Я кивнул. Уже теплее. Один из пришедших пошел в ванную, второй вытащил блокнот.
— Вы владеете двумя объектами недвижимости, — сказал он. — Снимаете квартиру. Ваши дети ходят в епископальную школу Святого Марка. Ваши родители в разводе, и ваша мать живет в Портленде. Ваш отец живет в Сиэтле. Вы любите читать книги о Гражданской войне.
Мужчина одарил меня кривой улыбкой. Я потерял дар речи. Его напарник вернулся из ванной.
Он сказал:
— Вы играете в гольф и имеете небольшое увечье. В бакалавриате вы изучали историю, получили степень бакалавра в университете Чико в Калифорнии и степень магистра в Университете Джорджа Вашингтона. Ваша жена родом из штата Мэн. Она окончила колледж Смита, где была членом женского студенческого братства «Альфа-Дельта-Пи».
Закончив читать свои списки, они закрыли блокноты.
— Мы нашли эту информацию с помощью новой компьютерной программы ЦРУ по проведению комплексной проверки. Эта информация дает вам представление о том, как много можно узнать о человеке из общедоступных баз данных, к которым имеют доступ и враждебные иностранные спецслужбы. Найденные нами личные данные показывают, что для КГБ вы просто открытая книга. Эти данные не согласуются с теми оперативными подходами, которые вы применяете. Мы думаем, что если серъезная разведывательная служба — а КГБ является серъезной разведывательной службой — внимательно присмотрится к вам, то сорвать ваше прикрытие будет проще простого. И поэтому мы считаем, что вам может быть опасно ехать в Россию.
Для пущего эффекта они сделали паузу.
Я почувствовал облегчение от того, что это был единственный сюрприз, который мне приходится пресекать.
— Билл Джонс — это псевдоним, — ответил я, — и я еще даже не начинал составлять для него документы и легенду прикрытия. Я еще никогда им не пользовался. Похоже, вы собрали случайную информацию о человеке или нескольких людях с таким именем. Я выбрал Билла Джонса, потому что это такое распространенное имя. Если вы проведете поиск по базе данных по этому имени, то получите столько информации, что это может быть кто угодно. Но на сегодняшний день я только выбрал имя, я еще ничего с ним не сделал. Ни одни из собранных вами сведений не являются точными или даже близкими к этому.
Выражения их лиц потускнели.
— С псевдонимом Билл Джонс я также использую небольшую маскировку, — добавил я.
— По мне, так это маскировка, — сказал один из пришедших, — но она может сработать только против неопытного глаза.
На самом деле, на мне не было маскировки[42].
Поблагодарив проверяющих, я закончил встречу, после чего опрометью бросился к телефону и позвонил своему связному в штаб-квартире. Слух о том, что «Ишмаэль попал в поле зрения КГБ», мог быстро распространиться среди бюрократии и преследовать меня годами, если я не подавлю его в зародыше. Я рассказал о случившемся своему связному и попросил его предупредить Стефана и Бетти о том, что слух следует пресечь. Им потребовалось для этого несколько дней, но они смогли это сделать.
Оказалось, что комплексная проверка — это ранняя версия поисковой системы в Интернете, которая могла собрать множество информации о человеке, как, например, о призрачном «Билле Джонсе». Представьте, сколько «хитов» выдал бы поиск в Google.
Ключ к оперативным псевдонимам в наши дни — использование распространенных имен. Если человека зовут Билл Джонс, подтвердить разные результаты поиска затруднительно. Управлению нравятся необычные имена типа «Ксавьер X. Ксилофон», чтобы гарантировать, что два оперативных сотрудника никогда не используют один и тот же псевдоним, но именно обычное имя и обеспечивает настоящую анонимность.
Каждый раз, посещая штаб-квартиру, я обнаруживал, что внешний вид Стефана ухудшается. Он набирал вес, толстея от пончиков и кока-колы на завтрак, и выглядел так, будто редко спал. Его голова стала шире и тяжелее.
Как-то я заметил его вместе с еще одним человеком в комнате для совещаний.
— Привет, Стефан! — сказал я, — Выглядишь так, будто не спал всю ночь! Эти твои подружки не дают тебе покоя?
Стефан и его собеседник, мандарин из штаб-квартиры, подняли головы и одарили меня мрачными взглядами. Я понял, что они углублены в разговор, и пожалел, что так грубо пошутил, и, извинившись, вышел из комнаты.
Я забрел в помещение штаб-квартиры, которое использовалось как «отстойник» для сотрудников, застрявших в бюрократическом тупике. Это была комната без окон с голыми, обшарпанными стенами, освещенная люминесцентными потолочными светильниками. Воздух был затхлым. Каждое утро сюда приходили люди и занимали небольшие столы, раскладывая на них свои бумаги, ручки и прочие безделушки. Многие из них были моими друзьями, и я разговаривал с ними, чтобы узнать, что пошло не так, чтобы помочь им или хотя бы самому избежать их ошибок.
Я всегда начинал с безобидных вопросов, вроде: «Как вам вчерашняя игра?». Мои коллеги выглядели ранимыми и нервными. Я демонстрировал открытый язык тела. Мы все знаем о невербальных сигналах, но люди, находящиеся в напряженном психологическом состоянии, воспринимают язык тела очень остро — например, скрещенные на груди руки могут показаться им угрожающими. Бюрократия, образно говоря, прижигала этих парней сигаретами, и я хотел убедиться, что они не считают меня одним из плохих парней.
В одной из каморок сидело расплывшееся, бесформенное существо, и я с ужасом понял, что это мой коллега, с которым я встречался на конференции несколько лет назад, опытный спортсмен.
— Мой брак распался, — сообщил он. — Это было отвратительно. Я встречался с другими женщинами. Потом штаб-квартира приказала мне закончить задание и возвращаться сюда. Я пытаюсь понять, что делать дальше. Я долгое время находился в состоянии сильного стресса; я не чувствовал себя здоровым и, наверное, позволил себе немного потерять форму.
Я отошел на несколько каморок и увидел Мартина.
— Осторожнее с этим парнем, — сказал он. — Он сказал своим подружкам, что работает на ЦРУ. В штаб-квартире считают, что он также сообщил им личности некоторых других наших коллег. Подружки не являются гражданками США. Похоже, все, кто работал с ним, получат билет в один конец. Этот парень доставляет много неприятностей многим людям.
Мартин только недавно оправился от перелома ключицы и сотрясения мозга.
— Я получил травму, прыгая на банджи с моста, — сообщил он. — Сильно ударился и повредил запястье. Я не мог понять, что пошло не так, потому что я всегда использую трос одной и той же длины в одной и той же точке моста. Через месяц я снова прыгнул с того же моста, и на этот раз ударился очень сильно. Тогда я и получил травму. Мне потребовалось время, чтобы понять, в чем дело: я набрал пятьдесят фунтов, поэтому падал быстрее и сильнее, чем мог выдержать трос.
Не умея печатать, он надиктовывал жене отчеты об операциях.
— Мой шеф был в ярости, когда узнал, что мои отчеты печатает жена. У нее не было никакого допуска к секретным сведениям, и он обвинил меня в том, что я посвятил супругу в таинственные тайны. Но штаб-квартира пришла на помощь и сообщила моему начальнику, что для сотрудников, работающих под неофииальным прикрытием, ситуация иная. Там ему сказали, что нашим супругам разрешен более широкий доступ в зависимости от ситуации. Поскольку никого из сотрудников Управления рядом не было, она могла печатать мои отчеты.
В этом он был прав. Я обсуждал операции с женой всякий раз, когда мне требовалось альтернативное мнение.
Работа Мартина не была похожа на веселье. Его начальник заставлял его каждый день отправлять почасовой отчет о проделанной работе.
— Мой босс отошел от вопроса о том, что моя жена печатает отчеты, но, должно быть, злость осталась, потому что он также сказал мне, что я не умею хорошо писать и здесь, в штаб-квартире, должен пройти курс повышения квалификации.
Именно этим Мартин и занимался в тот день — корпел над упражнениями по набору текста, которые часто поручают новым стажерам. Казалось, у него нет другой цели, кроме как унизить себя. Он хорошо справлялся с работой во время нашего внутреннего задания, но почему-то личность, которую наши американские руководители сочли остроумной и креативной, показалась его зарубежным руководителям странной и резкой.
Предсказание Мартина сбылось: несколько сотрудников, знакомых с нашим коллегой, были отозваны с полевых заданий и возвращены в штаб-квартиру. Через несколько недель начальник Мартина, воспользовавшись новостями о проступках нашего коллеги, решил, что Мартин тоже прокололся, и выдал ему билет домой в один конец. Похоже, в резидентуре было много вражды, и не только с Мартином. Через пару месяцев шеф тоже был отозван. Ходили слухи, что наш коллега был осужден еще до своего появления в ЦРУ, что Управление знало об этом, но все равно решило взять его на работу.
Я внимательно изучал препятствия, с которыми сталкивались другие оперативники, и думал о том, как избежать или преодолеть их, если они когда-нибудь возникнут на моем пути.
Еще в Восточной Европе у меня назревала проблема с арендодателем. Жилья не хватало, и мы не думали, что сможем найти лучшее место. Мы перечитали показания под присягой, которые дали четыре предыдущих арендатора. В каждом случае арендатор просил арендодателя что-то исправить, а тот отказывался, что побуждало жильца угрожать отказом от выплаты арендной платы.
Мы с женой разработали план: быть добрыми к домовладельцу. Не просить его ничего чинить; никогда, ни при каких обстоятельствах не угрожать удержанием арендной платы. Я не возражал против самостоятельного ремонта. Единственным камнем преткновения для приятных отношений было то, что я не мог допустить, чтобы он жил с нами в доме, и мы решили попросить его убрать свои вещи из комнаты на нижнем этаже. Если он согласится, мы останемся, если нет — съедем.
Вместо того чтобы арендовать офис, я снял небольшую квартиру, которая могла бы использоваться как рабочий кабинет. Таким образом, в случае непредвиденных обстоятельств я мог временно поселить в нем свою семью.
Наступили холода, и соседи разожгли в подвалах своих домов угольные печи. Восточноевропейцы все еще использовали для отопления уголь, который в этом районе был особенно грязным. Он сильно пыхтел из дымоходов и отравлял воздух. Бытовые источники отопления быстро переводились на газ, но достаточно было одной старомодной угольной горелки, чтобы превратить воздух района в пепельницу.
В других отношениях ситуация быстро улучшалась. «У нас редко были апельсины, и почти никогда зимой, — рассказывал один приятель. — Но однажды в самый темный сезон в местный магазин приехал грузовик, полный апельсинов. Мы, дети, получили по два. Никогда не забуду эту сладость, какое это было наслаждение».
Я продолжал ездить на Ближний Восток и в Индию и таким образом поддерживал свою оперативную деятельность. Это была одинокая работа, много долгих авиаперелетов и ночей в одиночестве в мрачных гостиничных номерах. А вот коллегам из моего подразделения повезло меньше. У них не было постоянных операций, и они могли только сидеть и ждать.
Я так и не получил от штаб-квартиры ответов на свои оперативные предложения по объектам в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе. Я ожидал от подразделения Стефана в штаб-квартире быстрого и агрессивного наведения на цель, но пока это была просто еще одна черная дыра.
Я встретил своего начальника в штаб-квартире. Выглядел Стефан совершенно иным человеком; ухудшение его физического состояния было поразительным. Он набрал сорок килограммов и выглядел изможденным, с ярко выраженными мешками под глазами. Его речь была пустой и неорганизованной. Он посоветовал мне набраться терпения; оперативные разрешения придут.
Когда я жил на Ближнем Востоке, я лишь несколько раз посещал штаб-квартиру, и был более или менее осведомлен о том, что происходит в организации. Теперь, когда я стал чаще бывать в Лэнгли, я узнал, что начало и середина 1990-х годов были периодом интенсивного сокращения бюджета и персонала во всем Управлении.
Однако в подразделения, не относящиеся к Государственному департаменту, деньги продолжали поступать. С тех пор, как я пришел в ЦРУ, в нем действительно наметилась тенденция к увеличению числа оперативных работников, направляемых за рубеж. Учебные группы середины и конца 1980-х годов были ликвидированы, но количество новых сотрудников продолжало расти, и к середине 1990-х годов число оперативников вновь достигло уровня конца 1980-х годов.
В организации постоянно велись споры о том, не слишком ли дорого обходится сотрудник, работающий под неофициальным прикрытием. Традиционная мудрость гласила, что это гораздо дороже, чем служащий Госдепартамента. Я же считал, что это значительно дешевле. Основные расходы были одинаковыми: зарплата, аренда, школа, машина. Офис я снимал, в то время как у них в посольстве или другом здании Госдепартамента он был бесплатным, так что эти расходы могли быть для меня даже больше.
Но главной статьей расходов, которая уже была стратосферной и продолжала расти в геометрической прогрессии во время моей работы в Управлении, была безопасность. Миллиарды долларов были потрачены на наши посольства-крепости, чтобы сделать их более защищенными от террористических атак. На мою же безопасность не тратили ни цента.
Даже в те годы, до 11-го сентября, расходы на защиту посольств от электронного продслушивания были огромными. Самым дорогим сооружением на Земле было посольство в Москве[43]. Все зависело от того, как обращаться с цифрами. В штаб-квартире утверждали, что им нужно огромное количество руководителей и административного персонала, чтобы обеспечивать работу на местах таких оперативных сотрудников, как я. Я же считал, что никто из этих людей не нужен. Они были просто слоями бюрократов, задачи которых невозможно было внятно определить. Например, была женщина, которая должна была присылать мне зарплату, но которая обычно приходила с опозданием на год. Я не считал справедливым обременять нас расходами на содержание всех этих людей в штаб-квартире.
У оперативного сотрудника, работавшего при посольстве, был целый штат помощников, которых у меня не было и которые мне были не нужны: человек, который организует для вас аренду квартиры; люди, управляющие военторгом, и прочие. Каждый из этих людей стоил сотни тысяч долларов в год.
Посольство содержало центр по уходу за детьми для своих сотрудников. Американские налогоплательщики не обязаны были содержать детский сад для моих детей.
Мой секретарь обходился в 1000 долларов в месяц. У моего коллеги в посольстве затраты на секретаря с заграничной зарплатой и пакетом льгот исчислялись сотнями тысяч долларов в год.
Можно было с уверенностью сказать, что работники посольства лучше справляются с работой по опустошению казны Управления, если не сказать больше.
В конце 1996-го и начале 1997 года в разведывательном сообществе распространился резонансная новость, вызванная арестами Эймса и Николсона. В феврале 1994 года агенты ФБР вытащили «крота» ЦРУ Олдрича Эймса из его «Ягуара»[44] и арестовали его. Сидя на заднем сиденье машины ФБР, Эймс повторял про себя:
— Думай, думай, думай[45].
Хотя позже Управление заявило, что Эймса выследила группа ловких ловцов шпионов в штаб-квартире, на самом деле предатель был раскрыт благодаря информации, полученной от русского источника[46]. Об Эймсе и его девяти годах безудержного шпионажа в пользу КГБ было написано немало. Когда в 1985 году советские источники ЦРУ были арестованы и казнены, мандарины Управления не предприняли никаких эффективных действий.
Способность КГБ раскрывать шпионов Управления в России создавала впечатление его всемогущества. Не зная, что КГБ способен раскрывать операции ЦРУ, используя источники в самом Управлении и ФБР, некоторые наши сотрудники стали считать, что КГБ разработал передовую форму слежки; они называли ее «ультрадискретным наблюдением»[47]. Это объясняло учебные упражнения, в ходе которых инструкторы сообщали нам, что мы находимся под наблюдением, хотя на самом деле это было не так, чтобы вызвать у нас трепет перед силой «наружки».
В ноябре 1996 года был арестован еще один «крот», Гарольд Дж. Николсон. И Эймс, и Николсон были сотрудниками, продававшими секреты КГБ. За время своей карьеры они имели доступ к настоящим именам многих секретных сотрудников Управления, а также к личным делам некоторых оперативных сотрудников во время рассмотрения их кандидатур. Некоторые из моих коллег работали с ними на конкретных операциях, другие встречались с ними у руководства или на учебных курсах.
ЦРУ стремилось сохранить в тайне личности своих оперативников, но при огромном количестве уровней бюрократов в штаб-квартире сделать это было непросто. Если сотрудник имел доступ к личности оперативника, то и его многочисленные руководители тоже. Одной из причин, по которой было трудно вычислить Эймса как «крота» в советских программах Управления, было наличие огромного числа бюрократов в штаб-квартире, имевших доступ ко всей информации о советских агентах[48].
Эймс получил практически идеальный доступ, и в 1985 году он «предал все активные шпионские и контрразведывательные операции, которые Соединенные Штаты проводили против Советского Союза в то время»[49].
По крайней мере, с 1985 года Советскому Союзу были известны личности информаторов ЦРУ в странах советского блока. После падения коммунизма в Восточной Европе мы узнали, что восточным немцам были известны личности всех наших агентов на их территории. (Бóльшая часть разведданных, предоставленных этими агентами, являлась дезинформацией). Вполне возможно, что на протяжении почти всей истории ЦРУ у Советов был доступ к большинству наших агентов. Начиная с 1961 года и до середины 1970-х годов[50], советские агенты исчезали целыми группами.
— Эймс выглядел как любой другой парень в штаб-квартире, — сказал Йона. Его знания о штаб-квартире были лучше моих, и он подумал, что Эймс был бы просто еще одним серым человеком в руководстве, если бы не культура самой организации. В каждой организации есть 10 процентов тех, кто пасет задних. Морская пехота может взять свои 10 процентов и превратить их в героев. Управление же, похоже, столкнуло свои крайние 10 процентов с обрыва. Как ни странно, возможность стать предателем дала Эймсу то, в чем он мог быть хорош. КГБ вознаградил его и дал ему положительные отзывы, которых он не получал в Управлении. Я не хочу оправдывать Эймса — я считаю, что его следовало казнить, — но если бы им правильно руководили и мотивировали, он, возможно, не пошел бы против своей страны.
Работа Николсона на КГБ была не столь разрушительной, как у Эймса, потому что доступ Николсона был не таким полным. Бюрократы ЦРУ распространили историю о том, что Николсон, как и Эймс, был неудачником, карьера которого шла в никуда. Йона не соглашался с этим:
— У Николсона была хорошая репутация, его вовремя повышали в должности, и у него были хорошие политические связи в Управлении.
Дело Николсона стало в ЦРУ в некотором смысле более пугающим, чем дело Эймса, потому что Николсон имел репутацию хорошего оперативника.
Эймс и Николсон прошли все свои проверки на полиграфе. Позже сторонники таких проверок в ЦРУ тщетно доказывали, что более тщательное изучение графиков Эймса показало, что на самом деле тест он не прошел.
Перед одной из проверок на детекторе лжи Эймс нервничал и попросил своего куратора из КГБ подсказать ему безошибочный способ ее пройти. Тот посоветовал ему расслабиться и установить хороший контакт с оператором «ящика». Эймс был разочарован. Комитет государственной безопасности был самой сложной разведывательной службой в мире, и это было лучшее, что они могли посоветовать?
Потом он остыл и понял, что КГБ действительно был лучшей разведслужбой в мире — если ему говорили что-то сделать, он это делал. И это было все, что ему потребовалось для прохождения проверки.
Штаб-квартира проинформировала всех оперативников, которые могли быть скомпрометированы Эймсом или Николсоном, о том, что они больше не смогут выполнять операции за границей. Им было предложено найти другую работу в штаб-квартире ЦРУ.
Вернувшись в Лэнгли на очередной раунд совещаний в штаб-квартире, я обнаружил, что каморки заполнены сотрудниками, проходящими проверку. Я присоединился к группе из четырех человек, сидевших за столом.
— Ты прошел проверку, Ишмаэль? — спросил пожилой мужчина.
— Не думаю, что мне нужно это делать. По крайней мере, я ничего об этом не слышал. Я вернулся сюда на оперативные совещания.
— Полагаю, ты вернулся сюда, чтобы посмотреть, как всех нас чистят, Ишмаэль. Тебе это нравится, не так ли? Для тебя это означает просто пространство для карьерного роста, правда?
Остальные присутствующие рассмеялись. В Управлении было ограниченное количество старших должностей, поэтому открытие «пространства для роста» за счет увольнения старших по званию оперативников означало, что меня быстрее повысят.
— Это неправда, ребята. Я пришел в Управление не ради повышения. Я здесь только для того, чтобы работать, — возразил я.
— Чушь, Ишмаэль, тебе нравится все это новое пространство для роста.
— Место для головы, место для Ишмаэля! — начали смеяться и скандировать трое остальных.
Штаб-квартира провела «чистку» эффективно, встретив каждого проверяемого оперативного работника специальной комиссией: парой начальников, финансистом, кадровиком и психологом. Комиссия пресекла сопротивление, твердо сообщив оперативникам, что решение будет бесповоротным. Не обошлось и без размолвок: один из отстраненных сотрудников во время этой встречи поднял стул и швырнул его в стену. Но мало кто из проверяемых покинул ЦРУ. Они взяли билеты в один конец и остались работать в Лэнгли.
— Я знал, что меня «зачистят», и не возражал против этого, — сказал пожилой мужчина. — Я находился в гостиничном номере в опасной стране, готовясь к встрече с важным агентом. Моя встреча должна была состояться только через час, поэтому я включил телевизор, чтобы посмотреть новости. На экране мелькнула уродливая рожа Николсона, и я понял, что мне конец. Ведь я хорошо его знал и работал с ним во многих операциях. Он наверняка сдал бы меня в КГБ, а местная полиция имела с КГБ тесные связи. Я помчался в аэропорт и уехал оттуда; мне не хотелось идти на фабрику ногтей.
В кабинет вошла симпатичная блондинка по имени Валери и села за наш стол. Она сказала, что получила сообщение о необходимости вернуться в штаб-квартиру, и поинтересовалась, в чем дело. Мгновением позже группа руководителей пригласила ее присоединиться к ним в конференц-зале.
— Ее собираются «зачистить», — сообщил пожилой мужчина. Через двадцать минут женщина вернулась, тихонько плача.
В то время существовала теория, что чистка не имела ничего общего с безопасностью после событий с Эймсом и Николсоном — она была строго обусловлена бюджетом. Бюджет разведывательной программы, не относящейся к Государственному департаменту, был перерасходован, и в эпоху крупных бюджетных сокращений нужно было что-то менять. Отзыв оперативников с мест и перевод их обратно в штаб-квартиру позволил сократить расходы. Поначалу я отверг эту теорию, потому что она звучала слишком конспирологически — наверняка никто из наших руководителей не мог быть настолько коварным. Но со временем два высокопоставленных мандарина, оба начальники отделов, подтвердили мне эту теорию в отдельных частных беседах, и сегодня я убежден, что чистка стала результатом бюрократических планов. В конце концов, свою должность сохранил «Крестный отец», хотя его личность была известна множеству враждебных спецслужб. (Огромный объем разведывательных операций «Крестного отца» и вербовка им такого большого числа иностранных шпионов не оставили иностранным правительствам иного выбора, кроме как признать, что «Крестный отец», вероятно, является сотрудником ЦРУ). В результате этой чистки была сокращена половина наших сотрудников за рубежом, работавших под неофициальным прикрытием.
Наш домовладелец продолжал проскальзывать в дом и прохлаждаться в своей маленькой комнатке внизу. Мы скрестили пальцы, чтобы он съехал насовсем.
Каждый раз, когда я его видел, я радостно с ним здоровался. Мы дарили ему бутылки вина, он подарил нам копченого лосося и книжку с картинками. Мы слушали и делали вид, что согласны с его теориями политических заговоров. Я писал ему «письма счастья», как когда-то посылал своему старому шефу «Горацию», — записки, полные радостных новостей, которые не требовали от него никаких действий. Мое имя ассоциировалось у него с прекрасными чувствами. Я продолжал платить за квартиру вперед и никогда не просил его что-либо чинить.
В конце концов, он сдал маленькую комнату и вывез свои вещи. Мы были счастливы. Пока что я понимал его правильно — ему просто нужны были деньги за аренду, и он не хотел никаких проблем. Мы убедили его, что не являемся злом, и таким образом решили проблему с арендодателем. Повседневные препятствия, подобные этому, заканчивали заграничные командировки многих оперативных сотрудников.
В разгар восточноевропейской зимы, на востоке Германии, в Дрездене, я назначил встречу с агентом, который должен был приехать с Ближнего Востока, и взял с собой семью. Мы проехали через Словакию, в Чехию, а затем на север через разрушающиеся деревни бывшей Судетской области. Примерно в двадцати милях от границы с Германией вдоль дороги появились проститутки — некоторые стояли в дождевиках с зонтиками; другие, на которых было мало одежды, сидели за окнами.
— Почему в такую холодную погоду эти дамы одеты в кофты с короткими рукавами и шорты? — спросила моя маленькая дочь.
Дети проголодались.
— Почему бы нам не остановиться и не пообедать? — ответил я, и мы стали искать ресторан.
Мы остановились у «Райской остановки» и ресторана «Майами-Бич», но они оказались борделями, поэтому пришлось вернуться в машину и поехать дальше.
После пересечения границы Германии мы наконец-то нашли настоящий ресторан. Дрезден был прекрасным городом, и бóльшая часть разрушений, нанесенных войной, была восстановлена. Я оставил семью в отеле, пока проводил встречу с агентом, а потом забрал их, и мы отправились домой.
Обратно мы возвращались тем же маршрутом. До Второй мировой войны около трети населения Чехословакии составляли этнические немцы, и наличие этого многочисленного немецкого населения послужило поводом для вторжения Гитлера в 1939 году. Во время Второй мировой войны чешские города не подвергались бомбардировкам, а чешские мужчины не призывались в армию. В мемуарах немецких солдат описываются путешествия по стране, проходившие без трудностей.
Как и население многих других регионов Восточной Европы, чехи помогали немцам выявлять и вылавливать евреев; служили охранниками в лагерях, где содержались евреи и цыгане, прежде чем их отправляли в лагеря уничтожения в Польше.
Концентрационные лагеря для цыган были задуманы, построены и укомплектованы исключительно чехами, а один из таких лагерей под названием Леты, был задуман чешским правительством еще до вторжения нацистов в Чехословакию. Из Леты в Освенцим отправили 500 цыган; из другого лагеря для цыган, Годонин, — 863.
Официально о существовании лагерей стало известно только в начале 1990-х годов. За исключением нескольких выговоров, никто из тех, кто управлял этими лагерями, наказан не был. (В 1994 году одна из участниц конкурса красоты привлекла внимание мировой общественности, заявив, что планирует поступить на юридический факультет, чтобы стать прокурором и решить «цыганскую проблему». Восточноевропейская аудитория горячо приветствовала ее комментарии, посчитав их глотком свежего воздуха).
Сопротивление нацистской оккупации было незначительным, и Рейнхард Гейдрих, нацистский губернатор Богемии и Моравии, один из главных архитекторов Холокоста, часто ездил в одиночку в автомобиле с открытым верхом. В 1942 году на него было совершено покушение двумя чешскими диверсантами, прошедшими подготовку в Великобритании. В отместку нацисты уничтожили город Лидице, расположенный недалеко от Праги, и убили 340 его жителей. После этого в Чехословакии до конца войны сопротивления практически не было.
Хотя преступления против чехов были относительно легкими, немецкая оккупация все же унизила их, и чешское население мрачно размышляло об этом на протяжении всей войны. В мае 1945 года, после поражения немецкой армии, чехи напали на свое этническое немецкое население и подвергли его пыткам, убийствам или изгнанию. К концу года с насиженных мест было переселено около трех миллионов немцев, треть довоенного населения, их имущество было конфисковано. Большинство немцев переехало в Баварию, где они с тех пор жалуются на обращение с ними в 1945 году. Несколько немецких политиков, имеющих большое число избирателей из числа судетских немцев, высказывают свое мнение, но больше никому в мире нет до этого никакого дела.
Оценки количества немецких гражданских лиц, убитых чехами, разнятся — называются цифры от 10 000 до 100 000 человек. Убийства были личными, с применением оружия, топоров и ножей. Оно не спонсировалось государством, а представляло собой совокупность отдельных актов насилия.
Мы вернулись в наш город назначения, и в тот же вечер отправились на ужин с нашим американским другом. Его бабушка и дедушка были уроженцами этой страны, и когда он приезжал сюда в 1980-х годах, то разыскал дальних родственников.
— Я нашел их адрес и постучал в дверь. Не пригласив меня войти, они попросили меня немедленно уйти. Они были напуганы. На прошлой неделе я снова навестил их. На этот раз они оказались более любезны, вспомнили, кто я такой, пригласили меня войти и извинились за то, что не приглашали меня, когда я приходил раньше. Они объяснили, что на следующий день после моего визита к ним приходила тайная полиция, отвела каждого члена семьи в отдельную комнату и допросила их. Думаю, тайная полиция была удовлетворена, потому что на этом все и закончилось.
Друг, который в 1956 году ребенком бежал из своей деревни, сказал:
— Я возвращаюсь в свою деревню, чтобы повидаться с друзьями, а они выглядят на двадцать лет старше меня. Некоторые умерли, остальные спилось, часть из них безработные, большинство потеряли зубы. Они выглядят как черти, и рядом с ними тоскливо находиться.
Люди реагируют на набор правил, которым они подчиняются. Жители Индии при Лицензионном радже и жители Восточной Европы при коммунизме напомнили мне моих коллег в ЦРУ. Подвергаясь лабиринту ограничительных бюрократических правил и процедур, люди блокируют творческий потенциал и продуктивность.
Молодые поколения Восточной Европы, освободившиеся от ограничений коммунизма, росли, ничем не отличаясь от молодежи Западной Европы. Экономика быстро росла, а жизнь значительно улучшалась.
Я продолжал проводить операции на Ближнем Востоке и в Южной Азии, но пока ни одно из моих оперативных предложений по Восточной Европе и России не находило отклика в штаб-квартире. Те ответы, которые я получал из Центра, были уклончивыми. Я ругался и вышагивал по полу. Пробелы в нашей разведке были огромны — предстояло проделать так много работы.
В город, где я работал, прибыл один из моих коллег, и почти сразу же заметил слежку. Но вместо того чтобы вести самую обычную жизнь, чтобы наскучить наблюдателям и заставить их думать, что он обычный бизнесмен, он собрал несколько своих друзей и столкнулся с группой наружного наблюдения.
— Какого черта вам нужно? Почему вы преследуете меня? — заявил он именно так, как нас учили не делать. Он доложил в штаб-квартиру о том, что сделал, и руководство наградило его билетом в один конец до Оуквуда. Казалось, в человеке живет непреодолимая потребность, укорененная в гордости, сообщать наблюдателям, что вы знаете об их присутствии. Трудно было поддерживать самодисциплину, необходимую для того, чтобы заставить группу наблюдения скучать.
Я решил снова отправиться в штаб-квартиру, чтобы узнать, что можно сделать для продвижения оперативной работы. Жена подвезла меня до аэропорта, но когда я открыл дверь машины, чтобы выйти, ее край ударился о борт такси. Я извинился перед водителем, но он вышел из автомобиля и начал кричать. Я вышел из себя, покрыл его проклятиями и оттолкнул с дороги. Вокруг начали толпиться другие таксисты, и один из них встал перед машиной моей жены, не давая ей уехать. Супруга, будучи выпускницей курсов контраварийного вождения ЦРУ, поехала прямо на него, заставив его отпрыгнуть в сторону. Я оттолкнул самого громкого водителя со своего пути и добрался до безопасного места в терминале аэропорта, прежде чем маленькая толпа смогла продвинуться дальше.
Приехав в штаб-квартиру, я отправился на встречу со Стефаном, где прождал его целый час, но он так и не появился. Вместо него пришел худой седоватый мужчина.
— Стефан ушел, — сказал он.
— И?
— Не могу об этом говорить. Это все, что я могу сказать. Его больше нет.
Я приставал к руководителям в штаб-квартире, чтобы выяснить, что случилось. Официальная линия, что его больше нет и что никто не должен задавать вопросов, удовлетворила большинство моих коллег. Все боялись мести со стороны мандаринов. Если руководство ЦРУ считало, что Стефан должен исчезнуть, их это вполне устраивало.
Наконец я нашел руководителя, готового поговорить. Он объяснил, что Стефан провалил экзамен на «ящике» вскоре после моего перехода в новое подразделение. Управлению потребовалось много времени, чтобы принять решение, что с ним делать. В течение многих месяцев, которые ушли у ЦРУ на размышления о его судьбе, Стефан переживал, испытывал стресс и перегружал себя работой, ошибочно полагая, что проявления духа и преданности делу спасут его от провала на полиграфе.
Когда в Управлении наконец уволили его, прибыли люди из службы безопасности, чтобы вывести его из здания. Позже до меня дошли слухи о причинах его увольнения, наиболее вероятной из которых было то, что у него была несанкционированная связь с русской подружкой. О своих девушках мы должны были сообщать в штаб-квартиру, особенно если они были русскими. Я вспомнил, как невесело пошутил о подружках при Стефане, когда тот разговаривал с мандарином из штаб-квартиры. Неудивительно, что она прозвучала так неудачно.
Вся информация об уходе Стефана была лишь слухами. Бетти не могла ничего рассказать, и ни один слух не подтверждался. Его внешний вид был похож на вид «лабораторной крысы», который появляется у человека, когда он теряет контроль над своей жизнью. Они отвратительно питаются, плохо спят и постоянно беспокоятся.
Я разыскал друга Стефана.
— На прошлой неделе я был у него дома, чтобы повидаться с ним, — сказал он. — В штаб-квартире приказали мне не ходить к нему, но я объяснил, что это хорошая идея — присматривать за уволенными коллегами. Иначе они могут сойти с ума, как Эдвард Ли Говард. Стефан, конечно, никогда бы так не поступил, но мое объяснение подействовало, и руководство разрешило мне нанести визит. Стефан рассказал мне, что за ним постоянно следили сотрудники ФБР. Он ходил на пробежки и бегал как черт, чтобы группам наблюдения было трудно за ним угнаться. Выполняя поворот, он заметил над головой вертолет. Теперь он думает, что за ним следили с вертолета.