А в конце схватки — белое надгробие с именем покойного, и мрачная эпитафия: «Здесь лежит глупец, пытавшийся оседлать Восток».
Я отправлял запросы на разрешение поездок в более отдаленные страны региона. Я учился; я знал, что если бы я написал: «Я хочу отправиться в ваш оперативный регион, чтобы найти информаторов», — то ответом руководителей Управления было бы испуганное: «Нет!».
Поэтому я добивался одобрения, заявляя резидентурам, что мне нужно зайти на их территорию, чтобы заниматься бизнесом, связанным с программными продуктами. Чтобы убедить людей в том, что я настоящий программист, утверждал я, мне придется ездить по их региону, продавая наше программное обеспечение.
Оказавшись на чужой территории, я усыплял благодушие руководителей Управления, отправляя скучные отчеты о проделанной работе. Руководство считало меня безобидным, и я мог наращивать темп и масштаб своих операций еще до того, как оно успевало заметить происходящее.
Закаты на Ближнем Востоке были прекрасны, пыль в воздухе усиливала яркие красные и оранжевые цвета. Перед тем как отправиться на полуночный рейс в другую страну региона, я всегда выходил на пробежку по окрестностям, чтобы расслабиться.
Я бегал по окраинам шиитских деревень. Вражда между шиитами и суннитами накалилась, и в шиитских поселениях было неспокойно. Однажды группа шиитских подростков бросила в меня несколько камней, выкрикнув оскорбления. Я зарычал и сделал вид, что преследую их, и они бросились врассыпную. «Вряд ли это сработает еще несколько раз», — подумал я. Тем не менее, даже в неспокойные времена бóльшая часть региона была безопасной — в отличие, скажем, от Багдада.
Я отправился в город Маскат, столицу Омана, самую красивую из арабских стран Персидского залива. В Маскате есть придорожные скульптуры и произведения искусства, а здания построены с мастерством и вниманием к деталям. В других странах этого региона дома зачастую представляют собой не более чем функциональные шлакоблочные сооружения. В остальных странах Персидского залива мужчины носят белые халаты летом и серые или черные зимой; в Омане же мужчины носят бледно-лавандовые одежды.
Не увидев большого количества потенциальных информаторов, я отправился в Сирию, где жил, будучи ребенком. Я был очень мал, и, конечно, мои воспоминания были смутными, но мне захотелось увидеть те места снова. Взяв напрокат машину, я поехал по Дамаску.
Я вспомнил название района в Дамаске, в котором жил более двадцати лет назад, и поехал посмотреть на него. Ко мне вернулись воспоминания. Свернув за несколько углов, я увидел многоквартирный дом, в котором жил. Старые здания быстро ветшали, и жители этого района обычно строили новые, а не занимались ремонтом. Наше старое жилье теперь использовалось рабочими-иммигрантами. На нашей лестничной площадке стояли дополнительные двери, свидетельствующие о том, что квартира была разделена, а за дверями выстроилось двадцать пар обуви. Цементные блоки, на которых мой отец установил качели для соседей, все еще лежали там, но сами качели, вероятно, были разобраны много лет назад.
Через дорогу находилось скопление «временных» шлакоблочных зданий, построенных для палестинских беженцев в 1960-х годах. Я помню, как однажды направлялся в пекарню с несколькими монетами в кармане, а навстречу мне двинулась толпа палестинских мальчишек. Я побежал, но с противоположной стороны набежало еще больше пацанов. Тогда я взял монеты, на которые собирался купить хлеб, и подбросил их в воздух. Толпа сменила направление, как стая рыб, и устремилась за монетами, дав мне время скрыться.
Во время Шестидневной войны 1967 года наши палестинские соседи поверили сообщениям арабских радиостанций о том, что арабские армии теснят израильтян к морю. Они загрузили свои машины и отправились домой, но еще вдали от границы их остановили с известием, что дела идут не так уж и хорошо. Но палестинцы обладают удивительной способностью поддерживать проигравшую сторону. Во время первой войны в Персидском заливе палестинцы в Кувейте поддержали Ирак, и когда кувейтцы вернулись к власти, они быстро их изгнали.
Будучи полицейским государством, Сирия держала наших людей в напряжении. В то время мне не удалось разработать в этой стране оперативные мероприятия, хотя в последующие годы мне удалось проработать пару незначительных целей.
В Кувейте, вскоре после иракской оккупации, все еще были видны разрушения, нанесенные войной, в виде разбитых бункеров и сгоревших зданий. Отношения Управления в Кувейте, похоже, были налажены только для связи между двумя правительствами, и лишь немногие операции ЦРУ не зависели от кувейтского правительства. Не увидев там ничего полезного для себя, я отправился дальше.
Дубай был процветающим портовым городом, находившемся прямо в разгаре огромного строительного бума. Принято считать, что он занимает лидирующие позиции в Персидском заливе в качестве оффшорного банковского центра, а сегодня даже конкурирует с Нью-Йорком и Лондоном в качестве финансового хаба.
Дубай также был торговым центром региона. Иран находился под различными санкциями, его рынки не функционировали, поэтому местом ведения иранского бизнеса стал Дубай. Когда иранцы хотели купить военную технику или оружейные технологии, они обычно отправляли их сюда, а затем переправляли в свою страну.
Когда я только начал посещать этот город, Управление объявило о прекращении операций против иранцев — ситуация, продолжавшаяся несколько лет. Истоки такого решения были туманными, но, судя по всему, в штаб-квартире опасались, что иранское правительство резко отреагирует на вмешательство ЦРУ. Неясно, какую форму должно было принять это возмездие — может быть, терроризм; может быть, агрессивная слежка за дипломатическими объектами США — но в любом случае для иранцев наша «остановка» означала только то, что они нас сломили, так и не сделав ни единого выстрела.
В разговорах со штаб-квартирой и местными начальниками я намекал, что во время продаж программных продуктов сталкиваюсь с разными людьми. Таким образом, моя деятельность казалась менее рискованной. Мне казалось, что в Дубае есть серьезный оперативный потенциал, поэтому я звонил по телефону, стучался в двери и назначал встречи.
Новые руководители ЦРУ в регионе согласились со мной, что мы не должны прекращать работу по иранским объектам только потому, что это связано с опасностью. Совместными усилиями нам удалось обойти политику «остановки», пока, наконец, мы не получили разрешение на возобновление полноценной деятельности.
Я ездил в Дубай не чаще раза в неделю, останавливаясь в отеле «Мариотт» в аэропорту и назначая встречи с сомнительными иранцами и возможными банкирами-террористами по всему городу. Часть старого города еще существовала, но ее быстро сносили, чтобы освободить место для строительства новых офисных и жилых высотных зданий. По скоростным гонкам на моторных лодках, полям для гольфа и русским проституткам было легко понять, для чего служит этот город.
Я наведался в офис торговой компании, занимающейся поставками компонентов для оружия в Иран.
— Я Ишмаэль Джонс, — заявил я, — из компании Acme Software Solutions. Нам нужно доставить в этот регион некоторые наши продукты, и я хотел бы получить несколько предложений по ценам и условиям поставки.
Я не был уверен, является ли этот офис иранским правительственным учреждением или же он действительно занимается легальным бизнесом, но двое пакистанцев ответили на мои вопросы, и мы обменялись визитными карточками.
В ЦРУ избегали вербовать арабов из стран Персидского залива, опасаясь, что, если что-то пойдет не так, их правительства будут оскорблены. Пакистанцы же были идеальным вариантом: они находились в стране исключительно для того, чтобы зарабатывать деньги, бóльшую часть которых они отправляли домой своим семьям. Арабы Персидского залива считали их неполноценными людьми, и в моей ситуации я считал их находкой.
Выйдя из офиса, я через несколько дней позвонил более осведомленному из двух встреченных мною людей.
— Я все еще оцениваю различных грузоотправителей, — сказал я. — Но звоню вам по другому поводу… Ну, позвольте мне сказать прямо. У вас сильный английский. Вы, очевидно, знаете свое дело. Моя компания закрепилась в этом регионе, и я хотел бы узнать, не заинтересованы ли вы в работе на нас. Я хотел бы поговорить с вами подробнее, разумеется, конфиденциально.
Как я и ожидал, он согласился встретиться. У пакистанцев не было гарантий занятости, и они стремились быть в курсе новых возможностей. Мы встретились в номере моего отеля. Я объяснил, что мне нужен такой человек, как он, чтобы помогать моей компании в Дубае, информируя меня о торговых потоках в регионе. Я вручил ему 500 долларов, чтобы он обдумал мое предложение, после чего резко закончил встречу, чтобы создать впечатление, что я очень занятой человек, и мы договорились встретиться на следующий день. Разрешения от штаб-квартиры заплатить этому человеку я не получал — на это не было времени.
Во время нашей следующей встречи я объяснил, что мне от него нужно: описание товаров, которые отправляла его компания, и места, куда они доставлялись. Он согласился предоставить эту информацию.
Дело перешло в обычную рутину шпионажа. Мы встречались в гостиничных номерах, где он скармливал мне кипы материалов. Я тщательно изучал их и оформлял результаты в отчеты. Я также изучал книги и периодические издания, чтобы узнать, какие из материалов применимы для изготовления оружия, а мой пакистанский друг помогал мне, указывая, какие из грузов были неправильно маркированы или содержали предметы, не указанные в декларациях. Некоторые детали вооружений казались обычными или имели иное коммерческое применение. Например, небольшой охладитель оказался компонентом системы наведения ракет, используемым для охлаждения их систем наведения, чтобы сделать их точными. В фильмах пар, просачивающийся из головок ракет при подготовке к запуску, вызван именно этими охладителями.
По мере продвижения операции пакистанец все больше беспокоился о своей безопасности, поэтому мы стали проводить встречи в оазисе Эль-Айн, расположенном на границе с Оманом. (В переводе с арабского Эль-Айн означает «источник».) Оазис был хорошим местом, чтобы посмотреть на старую архитектуру в стиле Эмиратов, но там было, как всегда, жарко, только влажность на побережье сменялась сухой жарой в глубине страны. В Эль-Айне мы обычно встречались в гостиничном номере, но иногда собирались в оазисе. В финиковой роще казалось, что уже почти стемнело, а температура падала на добрых 30 градусов.
В Дубае я продвигался вперед, но, кроме моментов затишья в Эль-Айне, послеобеденные часы были скучными, неподвижными, палящей жарой и одиночеством — в это время я больше всего скучал по своей семье.
Чтобы организовать дальнейшую оперативную работу, я посетил Пакистан. Во время полета в Карачи я оглянулся и увидел «Крестного отца», сидевшего через несколько кресел от меня. Он узнал меня и подмигнул. Демонстрируя свою харизму, этот человек знакомился и вовлекал в разговор всех, кто сидел рядом. Он жил в самолетах и в гостиничных номерах, находясь, казалось, везде и сразу.
За пределами аэропорта Карачи «Крестный отец» скрылся в ожидающем его лимузине, пока я пробирался сквозь толпу конкурирующих таксистов. Карачи был похож на постапокалиптическую британскую деревню, с британской планировкой улиц и организацией движения. В отеле повсюду были сотрудники, которые суетились на каждом этаже. Стены, абажуры, книги и прочее выглядели так, будто к ним приложили тысячи рук.
Проспав несколько часов, я проснулся с желанием исследовать город. Автобусы в городе были красочно украшены, и было много трехколесных такси. Я арендовал одно такое на целый день, и водитель отвез меня в зоопарк, где мы понаблюдали за львами, резвящимися за пугающе хлипкими ограждениями. Затем мы направились к огромному мавзолею Мухаммеда Али Джинны — отца-основателя Пакистана, сыгравшим важную роль в разделе Британской Индии, в результате которого сотни тысяч людей были убиты, а миллионы покинули свои дома. Сегодня его почитают — возможно, отчасти потому, что он умер задолго до того, как последствия его политики стали ощутимыми.
Постоянно находясь в поисках нового места на случай, если мое нынешнее задание сорвется, я оценивал каждую новую страну на предмет того, насколько легко я смогу перевезти туда свою семью в случае необходимости. Я оценивал местное жилье и школы. Район Клифтон-Бич был неплохим. У некоей правительницы Беназир Бхутто, убитой в декабре 2007 года, был дом в Клифтон-Бич с собственной орудийной башней. На берегу реки Карачи, словно лоскутное одеяло, раскинулась огромная прачечная под открытым небом — с разными цветами для разных баков с красителем.
В конце поездки я отправил в штаб-квартиру длинное донесение с перечислением самых скучных подробностей поездки, чтобы усыпить их бдительность и заставить думать, что мой визит не представляет никакой опасности. Но мне не удалось наладить в Пакистане оперативную работу. Бюрократия Управления не отвечала. Слухи в ЦРУ свидетельствовали о разладе среди наших людей там. Вскоре один сотрудник получил домой билет в один конец за неправильное обращение с огнестрельным оружием, другой — за связь с местной девушкой, на которую пожаловался ее отец.
Я путешествовал по региону Персидского залива, посещая различные мероприятия. Я побывал на нефтяной конференции в Бахрейне, где в полной мере проявились характерные для региона одежды. Оманцы носили лавандовые накидки с характерными головными уборами из ткани, без агала — черных петель, используемых другими арабами для фиксации головного убора на месте. Иранцы носили темные костюмы и белые рубашки без галстуков. Саудовцы носили красно-белые клетчатые головные уборы, удерживаемые агалом. Арабы из Леванта предпочитали черно-белые головные уборы в клетку. Арабы из стран южного Персидского залива носили белые головные уборы с черными кистями, свисающими с агала.
Американский посол устроил для гостей конференции коктейльный прием. Он был застройщиком и был назначен на свой пост президентом. Поскольку я не был сотрудником Госдепартамента, посол не знал о моем отношении к ЦРУ и признался, что получил свою должность, пожертвовав 200 тысяч долларов на предвыборную кампанию президента и потом еще 100 тысяч долларов примерно через год. Несмотря на такой способ получения назначения, он казался столь же компетентным, как и карьерный дипломат. Во всяком случае, арабские страны предпочитают иметь послов, имеющих личные связи с президентом.
Чтобы выглядеть занятым на законных основаниях, я назначил себя членом советов директоров нескольких компаний, и отправился на маджлис короля — церемонию, на которой каждый может встретиться с ним или подать прошение, — и встал в длинную очередь, чтобы обменяться с ним поздравлениями с Рамаданом.
Комитет по наблюдению за Луной подготовился к выполнению своего долга. Рамадан — лунный месяц, и для того, чтобы он начался, комитет должен подтвердить появление нового полумесяца. Праздник отмечается дневным постом и вечерним пиршеством. Из Новой Зеландии и Австралии прибывают дополнительные партии живых овец, и скотобойни работают круглосуточно. Многие люди набирают вес и спят бóльшую часть дня.
Во время поездки по Кипру в аэропорту Ларнаки я встретил Макса. Мы взглянули друг на друга, поняли, что никто из нас не находится на оперативном задании, и сели в кафе на открытом воздухе, чтобы наверстать упущенное.
Во время нашего длительного курса обучения Макс очень разумно использовал свое свободное время: он составил курс самообучения с внушительным списком литературы, а в свободные дни посещал штаб-квартиру, чтобы получить у экспертов ответы на свои вопросы, применяя полученные знания в своих зарубежных командировках. Его операции были связаны с насилием; его целью было уничтожение террористов — задолго до того, как это стало столь необходимым, — и его стратегия заключалась в том, чтобы выявить их, а затем передать информацию о них той стране, которая, скорее всего, желает их смерти. В свое время он нашел способ прослушивать вражеский кабель связи, и Управление передало его секретной службе одного из наших союзников. Наш союзник отлично справился с установкой прослушки, но, к сожалению, заминировал ее, чтобы предотвратить вмешательство. Местная полиция и службы безопасности провели расследование, привели в действие мины-ловушки и сорвали операцию.
В ходе другой операции Максу поручили разобраться с агентом, который давал нам хорошие разведданные. Прежде чем взяться за дело, Макс ознакомился с его досье в штаб-квартире и выяснил, что агент был завербован хрестоматийным способом. Оперативник, работавший в Госдепартаменте в качестве дипломата, столкнулся с этим человеком на коктейльной вечеринке в посольстве. Поняв, что человек имеет доступ к разведданным, сотрудник узнал, что они разделяют страсть к гольфу. Через три игры в гольф новый знакомый согласился предоставлять разведданные и стал агентом ЦРУ.
Что-то в этом деле обеспокоило Макса. Оно было слишком идеальным, слишком простым. И все же послужной список агента с момента вербовки был превосходным. Его разведданные часто подтверждались, и когда он говорил, что что-то произойдет, это происходило. Оперативника, который завербовал агента, похвалили, а позже назначили на руководящую должность в Лэнгли.
Тем не менее, Макс без устали допрашивал агента, пока однажды тот не сломался и не признался, что является двойным агентом. Он работал на ту же союзную разведслужбу, которая заминировала кабельный канал.
Наш союзник подставил нас с самого начала. Они знали, как мы действуем; они заметили, что наш сотрудник посещает дипломатические вечеринки, и узнали, что он заядлый игрок в гольф. Они подтвердили, что их человек умеет играть в гольф, и поручили ему встретиться с нашим сотрудником на следующей вечеринке.
Еще один поворот — разведданные, предоставленные двойным агентом, действительно были точными и ценными. Союзная сторона придумала эту операцию, потому что считала, что ЦРУ отнесется к разведданным серьезнее, если они будут исходить от собственного агента, чем если бы они были предоставлены в ЦРУ союзником. Например, если бы турецкое правительство, наш союзник, передало нам информацию о гнусных делах греческого правительства, мы могли бы не принять ее всерьез из-за исторического конфликта между двумя странами. Случай с Максом подразумевает ту же концепцию.
Мы с ним продолжали сравнивать заметки. У Макса было несколько разведсведений, полученных из районов, где у меня были большие надежды получить одобрение штаб-квартиры на работу, а у меня было несколько зацепок для него, и мы продолжали обмениваться идеями, пока не разошлись по своим рейсам.
Я совершил еще несколько поездок в Пакистан и после каждой напечатал безобидный отчет о проделанной работе. Мне не удавалось найти общий язык с нашими бюрократами. Они по-прежнему разрешали мне изредка наведываться туда, но не отвечали на оперативные предложения, которые я начал отправлять. Но я не оставлял свои попытки.
В январе 1993 года нелегальный иммигрант из Пакистана по имени Мир Аймал Каси открыл огонь по сотрудникам ЦРУ в Маклине, штат Вирджиния, которые торчали в пробке в ожидании включения сигнала светофора, чтобы повернуть налево к штаб-квартире. Он убил двух сотрудников Управления и ранил еще троих, после чего скрылся и перебрался в Афганистан.
Поиски Канси (в то время имя Каси неправильно писали как «Канси», и это закрепилось) отодвинули на второй план другие оперативные мероприятия в Пакистане и сорвали мои надежды на проведение там операций. Затем это, как раковая опухоль, распространилось на другие оперативные направления в регионе. Наши люди в Пакистане внезапно перестали терпеть мои просьбы о получении разрешений на обычную разведывательную работу по таким темам, как распространение ядерного оружия. Теперь, когда я отправлял запросы в наши офисы в Пакистане, приходили ответы, в которых говорилось, что у них нет времени на такие вещи, потому что они «гоняются за Канси».
Странная динамика охватила операции ЦРУ в этом регионе. Никто не преследовал Канси по-настоящему; он был не ближе к поимке, чем в январе 1993 года. Скорее, «погоня за Канси» стала новым оправданием для того, чтобы не заниматься основной разведывательной работой. Погоня за Канси давала бюрократам возможность тратить деньги и разрабатывать грандиозные планы, ничего не делая на самом деле.
В одной из авантюр с Канси оказался замешан Мартин, мой коллега по первому заданию. Он отправился в Афганистан с несколькими коллегами, все они выдавали себя за бизнесменов и расспрашивали всех, кто мог видеть Канси. Мартин был потрясен всем этим.
— Мои компаньоны из Управления оставили меня в поле в сельской местности Афганистана, и я не знал, куда они ушли и когда вернутся, чтобы забрать меня. Я дошел до окраины кишлака, ждал и волновался. Наконец, после наступления темноты, они вернулись и забрали меня. Во время операции мы ничему не научились, но все получили медали за хорошую работу.
Преследование Канси на год затормозило мою деятельность. Затем в регион с плановым визитом приехал представитель офиса Генерального инспектора, отставной оперативный сотрудник. Я заехал за ним на своей машине, и, разговаривая, мы поехали по городу. Он спросил, есть ли у меня что-нибудь, о чем я хотел бы сообщить.
— Я думаю, что «погоня за Канси» — это мошенничество, — сказал я. — Наши резидентуры используют ее как причину для того, чтобы избежать разведывательной работы. Фраза «Мы очень заняты, преследуя Канси, и у нас нет времени ответить на ваш запрос» стала шаблонным оправданием.
— Я согласен, — ответил он. — Сотрудники офиса Генерального инспектора уже пришли к такому же выводу. Во время этой поездки я увидел многое из того, о чем вы говорите. Мы намерены положить этому конец.
Вскоре после его визита афера с уклонением от работы «в погоне за Канси» действительно закончилась. Генеральный инспектор проинструктировал резидентуры, что это дело правоохранительных органов, для решения которого ФБР располагает всем необходимым.
В конце концов, Канси был схвачен в июне 1997 года ФБР, когда пакистанцы, знавшие Канси, добровольно выдали его Бюро в обмен на крупное вознаграждение[35]. Канси был казнен в Вирджинии в ноябре 2002 года.
Я так и не смог добиться успеха в операциях в Пакистане, и спросил у «Крестного отца» совета по работе в этой стране.
— Не спрашивай меня, друг мой. Я тоже не смог ничего добиться в Пакистане.
Штаб-квартира отозвала меня с Ближнего Востока для участия в семинаре в Лэнгли. Мы с коллегами прибыли в конференц-центр вечером, и нам выделили комнаты на ночь. Мои соседи-мормоны готовились ко сну, раздевшись до характерного нижнего белья — маек-безрукавок и трусов-боксеров. Не желая иметь соседей по комнате в любом виде, я вышел из комнаты и побродил по зданию, пока не нашел пустую комнату с односпальной кроватью. Написав на карточке «Ишмаэль Джонс, COM/SEC/RRF», я прикрепил ее к двери. Аббревиатуры ничего не значили, но звучали они официально и отпугивали всех.
На следующий день я попросил сообщить мне новости о Рэнди, четвертом сотруднике моей учебной группы — только четыре человека из моего выпуска попали за границу.
— Да, я помню Рэнди, — сказал сотрудник штаб-квартиры. — Мы отправили к нему техника, чтобы обсудить операцию по наблюдению. Техник прибыл в квартиру Рэнди, но когда открыл дверь, там оказалось полно китайцев. Мы не знаем, где был Рэнди. Мы не знаем, что произошло, и никаких объяснений не последовало.
Штаб-квартира выписала Рэнди билет домой в один конец, в отделение ЦРУ в Массачусетсе, где он пробыл несколько месяцев, прежде чем покинуть Управление. Теперь из нашей группы остались только Макс, Йона и я.
Йона выбрался за границу, но, к сожалению, ненадолго. Он стал подозревать, что один из наших коллег работает на КГБ и что руководство это скрывает. Я не верил ни единому слову и догадывался, что Йона начинает выходить из себя. Многие в штаб-квартире были им недовольны. Жена Йоны тоже была недовольна — она сообщила одному бюрократу из Лэнгли, что уходит от него, и впервые Йона услышал о ее замыслах от своего местного начальника: «Мне жаль слышать, что вы с женой расстаетесь». Его паранойя и ухудшающаяся личная жизнь в итоге привели к тому, что Йона получил билет домой в один конец.
Я немного поболтал с Чарлтоном, участвовавшим в одной из самых дорогих заварушек с «погоней за Канси», и в штаб-квартире высоко оценили его работу. Он был в хорошем настроении, никогда не жаловался и даже не сплетничал. Он не мог понять, почему кто-то жалуется, ведь Управление платит так много денег и требует так мало работы.
Джеймс Вулси, в то время директор ЦРУ, прибыл во второй половине дня с группой конгрессменов и мандаринов Управления. Несколько моих коллег выступили с краткими докладами об операциях, которыми они руководили. В то время было принято нанимать иностранцев. Некоторые из моих коллег плохо говорили по-английски, другие рассказывали занимательные истории о приключениях и дерзких делах. Конгрессмены, казалось, не замечали, что большинство оперативников, с которыми они встречались, служили в Соединенных Штатах, что все их захватывающие истории происходили в США. Один из коллег, проходивший стажировку в одном из американских городов, рассказал собравшимся конгрессменам, что ему удалось взломать сеть связи иракской разведки.
Чарлтон заявил конгрессменам, что ему удалось пресечь поток значительного финансирования террористов. Поскольку я работал над тем же проектом, я знал, что его история — полная чушь. Чарлтон выглядел хорошо, улыбался, был совершенно невозмутим. Что ж, обманывать Конгресс — это была специализация ЦРУ.
Другой коллега рассказал историю о том, как он нашел доказательства того, что европейская авиастроительная компания Airbus давала взятки клиентам, чтобы они покупали их самолеты. После распада Советского Союза ЦРУ искало новые задачи, и одной из идей стала «экономическая разведка». Я подозревал, что Boeing может играть в эту игру так же хорошо, как и Airbus — один из моих приятелей, работавших в аэропорту одной из ближневосточных стран, рассказывал мне, что ему приходилось сопровождать арабов из стран Персидского залива через таможню, когда они возвращались из Сиэтла, чтобы удостовериться, что их сумки с наличными не вскрыты.
Когда закончился школьный год, и жара стала невыносимой, я отвез семью в аэропорт, чтобы отправить их на лето. Стоя на скамейке, чтобы их видеть, я махал на прощание, когда они проходили таможню.
Я продолжал свои тренировочные пробежки по окраинам шиитских деревень, расположенных неподалеку от моего дома. Неприятные мальчишки-подростки, которые раньше были просто помехой, бросали в меня камни со все большей силой и точностью. Мой трюк — повернуться к ним и сделать несколько шагов, словно для того, чтобы броситься в погоню, — больше не срабатывал. Вместо того, чтобы бешено убегать, они просто отступали на несколько шагов назад, и все так же бросали камни. Я понял, что пора заканчивать свои пробежки по этой части страны.
Примерно через неделю по моему старому маршруту проходил ежегодный благотворительный марафон. Затаившись в ожидании, мальчишки нападали на бегунов с камнями и дубинками. Пацаны увеличивали интенсивность нападений по мере того, как проходили более медленные бегуны. Травмы были поверхностными, но пугающими.
Моя жена стала сотрудничать с крупной благотворительной организацией. Готовясь к ежегодному собранию, она посетила бальный зал, где оно должно было проводиться, встретилась с персоналом отеля и обсудила требования, такие как столы, стулья и напитки. После того, как она уехала, в тот же день днем в вестибюле отеля взорвалась бомба террориста, выбив окна и изрезав прохожих осколками стекла.
Позже моя супруга осмотрела нанесенный ущерб и решила все равно провести встречу. Министр внутренних дел провинции позвонил ей и поблагодарил за то, что она не позволила террористам повлиять на планы организации по проведению собрания.
Каждую ночь я ездил на встречи с агентами и с «Горацием». Резидент передавал мне пачки водорастворимой бумаги с посланиями из штаб-квартиры о «взаимосвязности», «транснациональности» и «переориентации». В конце 1995-го и начале 1996 года бюрократы штаб-квартиры проводили много времени на выездных мероприятиях — выездах за пределы Лэнгли, где они пытались «распустить волосы»[36] и породить новые идеи, зачастую с помощью мотивационных ораторов. После каждого выезда они отправляли в офисы Управления по всему миру информационное сообщение, в котором рассказывали обо всех положительных моментах, которые они о себе узнали. В этих сообщениях бюрократы высшего уровня назывались по именам. Сообщения информировали меня о различных неделях осведомленности в штаб-квартире и о художественных выставках сотрудников в ее коридорах.
«Гораций» сказал, что на следующей неделе поедет на выездное совещание в Вирджинию, и спросил, не нужно ли что-нибудь передать руководству штаб-квартиры. Я ответил:
— Передайте им, что они должны прекратить устраивать выездные встречи и время от времени поднимать трубку телефона, чтобы назначать встречи с объектами шпионажа.
Я продолжал делать «холодные» звонки и назначать встречи. Большинство организаций поощряют людей за «холодные» звонки, но в Управлении это считалось не более чем риском. Блез Паскаль писал: «Все несчастья человека проистекают только из одного: он не способен спокойно оставаться в своей комнате», — но он наверняка бы удивился, узнав, что на самом деле миллионы государственных служащих вполне счастливы никогда не выходить из своих кабинетов.
Я не был в Бомбее с детства, и все, что мне там запомнилось, — это тяжелое пищевое отравление. Во время беспосадочного перелета рейса AirIndia я заметил, что интерьер салона плохо ухожен, ободран и грязен, и задался вопросом, распространяются ли такие же стандарты качества и на механические части. Я посчитал количество мест до выхода, чтобы успеть выйти, если вдруг салон наполнится дымом. Шумы, доносящиеся из двигателей, казались неправильными. Мой друг, пилот авиакомпании GulfAir, любил повторять: «Индийские авиалинии падают с неба с пугающей частотой».
В аэропорту Бомбея ожидала прибытия толпа счастливых семей. Протиснувшись мимо рекламщиков и зазывал, я нашел такси. В машине пахло так, будто водители в них спали, — обычно оно так и бывало. На полпути к центру Бомбея мы пересекли мост через Дерьмовую реку, огромную открытую сточную канаву, которая, возможно, когда-то была настоящей рекой. На тротуарах лежали спящие люди. Мы проехали мимо предприятия с вывеской «Доставка мертвых тел. Любым способом. Куда угодно. В любое время», затем повернули к отелю «Тадж». Таксист пытался использовать стандартные уловки — «у меня нет сдачи» и «ночью двойной тариф», — но я на них не повелся.
На следующий день я прогулялся по улицам города. Вообще говоря, в Индии было всего две марки автомобиля, обе местного производства. Такси были марки «Падминис», построенные на базе «Фиата» 1950-х годов и окрашенные в обычный черно-желтый цвет. Автомобиль представительского класса под названием «Амбассадор» был создан на базе машины «Моррис Оксфорд» 1950-х годов, производство которого в Великобритании было прекращено несколько десятилетий назад. «Амбассадоры» обычно были белыми. Любая другая марка автомобиля была редкостью.
После обретения независимости Индия перешла к строго регулируемой социалистической экономике, получившей, в отличие от Британского раджа, название «Лицензионный радж». Новая экономика требовала лицензий на производство чего бы то ни было, и клептократы и влиятельные семьи, получившие эти лицензии, могли производить товары в отсутствие конкуренции. В результате на дорогах появилось всего две модели жалких автомобилей, производимых неэффективно и дорого.
Где бы я ни был, я употреблял местную еду. Мне нравилась индийская кухня, особенно вегетарианские блюда.
Влияние Британской империи прослеживается в Бомбее повсюду, особенно в его архитектуре. Британцы построили Бомбей так, чтобы он внушал благоговение, и великолепные здания города продолжают это делать и сегодня. Однако, уезжая, британцы забрали с собой и способность поддерживать город в надлежащем состоянии, так что теперь оживленность города сочетается с разрушающимся, постапокалиптическим ощущением.
Однажды утром я дошел до арки под названием «Ворота в Индию», а затем повернул обратно в город. Нищие были повсеместно, самые настойчивые из них — маленькие девочки, сжимающие в руках полумертвых младенцев. В темных переулках маячили предлагавшие гашиш молодые люди и проститутки. Вокзал «Виктория-конечный» поражал воображение: огромное, украшенное горгульями, здание, через которое ежедневно проходит миллион человек, садящихся на поезда.
Была ли какая-нибудь другая нация так отчаянно бедна на протяжении всей своей истории? Что нужно сделать, чтобы выжить в таких условиях? Я надеялся, что мне никогда не придется это узнать.
На обед я отправился со старым другом. Он был католиком, собирался жениться, и ходил на добрачную консультацию к своему священнику.
Священник внимательно посмотрел на него и взял его за руку.
— Всегда думай прежде всего о жене и детях, а потом уже о родителях, — произнес он.
«Интересно, что он имеет в виду», — подумал мой друг.
— Она будет твоей женой. Теперь она будет твоей семьей. Приказы твоих родителей будут отменяться твоими приказами.
Наконец моего друга осенило: священник советовал отказаться от практики сжигания невест. Родители жениха, если их не устраивает приданое невесты, должны были сами распорядиться об этом.
Индийцы переименовали почти все в своей стране, но многие продолжают пользоваться старыми названиями, хотя со временем новые названия, вероятно, приживутся. Я прошел мимо фонтана Флоры, получившего новое имя, затем через Бомбейский университет, на колокольне которого когда-то звучали «Боже, храни короля» и «Auld Lang Syne»[37]. Я посетил Афганскую церковь — старую англиканскую церковь с мемориальными досками в память о британских солдатах, погибших в давно забытых афганских войнах; зашел в Музей принца Уэльского, построенный в честь принца и хранящий артефакты индийской истории.
Книжный базар, который я искал, обнаружился рядом с университетом. Пока я рассматривал книги, молодой человек, стоявший рядом со мной, завязал разговор. Он сказал, что его зовут Томас, что он христианин и приехал из Гоа, чтобы изучать в университете ветеринарное дело. Еще несколько десятилетий назад Гоа был португальской колонией.
Пройдя до конца книжных киосков, мы продолжили идти на север.
— Сегодня у меня больше нет занятий, — сообщил мой спутник. — Я делаю перерыв в учебе, чтобы сходить на фестиваль.
Он добавил, что на фестиваль приглашаются люди всех религий, и я решил присоединиться к нему.
Мы прошли на запад, мимо «Альянс Франсез»[38] и железнодорожной станции Черчгейт, после чего направились на север, в сторону железнодорожных путей. Томас указал на небольшую церковь, которую когда-то посещала мать Тереза. К местному климату я еще не привык, и к тому же в течение дня ничего не ел и не пил, поэтому чувствовал легкое головокружение.
Мы прошли мимо зороастрийского храма Огня и заглянули туда. Внутрь пускали только парсов, и Томас рассказал немного об их религии[39].
— Парсы родом из Персии, — сказал мой спутник. — Они верят, что в течение жизни человек ест много хорошей пищи, а после смерти приходит время отдать себя земным существам.
Эту церемонию парсы проводят в Башне молчания на Малабарском холме в Бомбее. Они выкладывают на башне тела своих мертвецов, а стервятники поедают их. (Мои друзья в Бомбее не преминули заметить, что к тому моменту, когда останки смывает в море, мясо уже полностью исчезает, но в газетах я читал другое — в последнее время мертвых парсов стало больше, и стервятникам было трудно съесть их всех, и они стали лениться, поедая только лучшие части. Стали жаловаться соседи: хищные птицы хватали часть тела парса, например, ногу или руку, а затем перелетали на балкон соседнего многоквартирного дома, чтобы насладиться пищей наедине).
Мы ускорили шаг, и я начал потеть от жары и влажности. Потом мы миновали ряд религиозных знаков на стене — мусульманский полумесяц, христианский крест и индуистский символ. Томас указал на них как на свидетельство религиозного единства фестиваля. Он сообщил, что ранее в тот же день в Китайском квартале обрушилось здание и погибло более 100 человек, а также рассказал о различных погребальных обычаях, принятых в разных религиях.
Мы прошли мимо штабеля дров на тротуаре. Мой спутник сказал, что их используют для кремации, и еще через несколько ярдов объявил, что мы добрались до фестиваля, и свернули в древний проход, который вел мимо еще нескольких штабелей дров во внутренний дворик.
Постепенно стало ясно, что под словом «фестиваль» Томас подразумевал «похоронную церемонию». Когда мы впервые проходили через «фестиваль», мы миновали мусульманское кладбище (мусульмане хоронят своих умерших без почестей), а когда свернули в небольшую комнату, где на стене висели фотографии индуистских святых, Томас стал поочередно указывать на них, объясняя значение каждого изображения. Когда мои глаза привыкли к свету, я увидел, что комната заполнена мертвыми телами. Некоторые были завернуты в ковры, другие — в простыни, перевязанные бечевкой. Из-под обмоток торчали то рука, то нога.
Я начал заикаться.
— Не беспокойтесь, — произнес мой спутник. — У нас есть разрешение быть здесь. (Все это было очень хорошо и прекрасно, но хотели ли мы быть здесь?)
К нам подошел мужчина, который, похоже, был здесь главным. У него из ушей на добрых два дюйма с каждой стороны торчали волосы, как кустистые усы. Он заверил меня, что я желанный гость, и проводил нас в соседнюю комнату.
Крыши в помещении не было. В нем пылал костер, в котором лежало тело, зажатое между двумя слоями горящих дров. Ветер относил дым в нашу сторону, и мою рубашку покрыл легкий слой пепла. Во второй куче горело еще одно тело. Томас и управляющий повели меня к толпе родственников и друзей покойного.
— Мне здесь не место, — сказал я, но они и слушать не захотели, а указали на табличку с просьбой пожертвовать беднякам на покупку дров. «Я могу сделать пожертвование, а потом убраться отсюда», — подумалось мне.
Мы прошли мимо человеческих погребальных костров и резко свернули на кладбище для младенцев. Индусы не кремируют детей, умерших до второго дня рождения. Кладбище было неорганизованным, ямы были вырыты хаотично и никак не обозначены. Мои проводники показали мне свежие могилы младенцев, похороненных этим утром, и маленькие пустые ямки, ожидающие своего часа. Я почувствовал легкое головокружение.
Через детское кладбище мои проводники вели меня, пока мы не добрались до заскорузлого дерева на дальней стороне. Там мне объяснили, что это дерево имеет мистическое значение, подобно колодцу желаний, однако не стали тратить на это много слов, потому что наступило время пожертвований. Сразу появилось несколько индийцев — мужчины с большими красными точками на лбу, какие носят индианки. За ними виднелась растущая толпа индусов разных возрастов.
— Вы должны сделать пожертвование для этих людей, они слишком бедны, чтобы похоронить своих родственников, — сказали мои проводники.
В оцепенении я достал кошелек и дал первому мужчине 500 рупий, — это около 12 долларов. Столько же я дал и второму, но управляющий и мой проводник сказали, что второй мужчина хоронит в тот день двух человек и ему нужно еще 500, после чего управляющий потребовал еще пожертвований. Ему я тоже дал пять сотен, но этого оказалось недостаточно. И он, и Томас сказали, что это оскорбление, что второму человеку дали 1000 рупий, а управляющий получил только пять сотен.
К этому времени в мой ошеломленный мозг начал просачиваться разум, и до меня дошло, что все это подстроено. Хотя я стоял спиной к дальнему углу кладбища, а толпа находилась передо мной, было понятно, что я смогу легко вырваться. Но они не хотели, чтобы я убегал, — им хотелось только честно обобрать меня. Я начал продвигаться через детское кладбище к выходу, люди настойчиво требовали от меня еще денег «для малышей», но мне удалось протиснуться мимо захоронений и горящих тел наружу и двинуться по улице.
Мой проводник и друг Томас все еще находился рядом со мной. Он разочарованно покачал головой.
— Как вы могли дать управляющему меньше, чем остальным? — спросил он. — Ну что ж, ладно. Не хотите теперь посмотреть Чайнатаун?
Я оглядел улицу вдоль и поперек и убедился, что мы одни.
— Томас, ты отлично справился с задачей одурачить меня, и я должен поблагодарить тебя за урок. Он стóил того, чтобы за него заплатить.
— Тогда дайте мне денег. Вы должны дать мне денег!
Но я проигнорировал его и сел в такси.
Конечно, я не мог сравниться с простым уличным мошенником, и только что получил относительно недорогой урок: никогда не чувствуйте себя самодовольным или круче других, и всегда будьте начеку. Я также понял, что когда есть стимул — когда сталкиваешься с ужасающей нищетой бомбейской улицы, — людям в головы приходят довольно креативные и изобретательные идеи.
Штаб-квартира вызвала меня на совещание. В Лэнгли я обнаружил целый ряд оперативников, оказавшихся в переходном положении: одни получили билеты домой в один конец, другие все еще пытались получить назначение за границу. Человеку, который провалил собеседование с руководителем резидентуры, только что отменили его запланированное назначение. Одна сотрудница получила билет домой, когда в Управлении узнали, что у нее был роман с агентом. Она считала, что они поженятся, но у ее информатора были иные планы. Теперь она планировала подать на ЦРУ в суд.
К этому времени я стал одержим идеей избежать страшного билета в один конец. Причины для получения билета могли быть самыми разнообразными, но их объединяла одна общая причина: бюрократия не хотела видеть за границей оперативников, работающих под неофициальным прикрытием. В Корпусе морской пехоты все зависит от руководства — если каждый из сорока морпехов во взводе не справляется с задачей, Корпус не будет считать, что каждый из них действительно неудачник; он признает проблему с руководством и заменит командира. В ЦРУ неудачи большого количества людей считались именно таковыми. Руководители никогда не привлекались к ответственности.
На обеденном совещании в штаб-квартире я сидел за столом с человеком, на котором были яркие цветастые подтяжки с символикой Уолл-стрит. Он был спортивен, подтянут и динамичен. Обсуждая оперативную работу, которой он руководил в штаб-квартире, человек смотрел мне прямо в глаза. «Подтяжки» действительно впечатляли.
О своей встрече с этим человеком я рассказал своему коллеге. Тот был настроен скептически.
— Я проработал в его группе три года, и ничего особенного мы не сделали. Но за эти три года его дважды повышали в должности, так что, наверное, он что-то делал правильно. Думаю, он хороший докладчик. Он умеет выступать перед группой топ-менеджеров или конгрессменов, выглядеть и звучать так чертовски хорошо, что они не могут не повысить его в должности. Но я никогда не видел, чтобы он проводил разведывательные операции.
Во время этого визита мне не удалось получить в Центре достаточно информации. Штаб-квартира все еще находилась на стадии «выездных заседаний», когда старшие руководители проводили встречи в курортных отелях вдали от Вашингтона, все еще пели, держались за руки и праздновали разнообразие, поэтому я поторопился успеть на ближайший рейс на Ближний Восток.
В наш ближневосточный город прибывал Абдул Кадир Хан, создатель пакистанской атомной бомбы. Пакистанская эмигрантская община была в восторге. Он был национальным героем — этаким пакистанским Джорджем Вашингтоном.
Мы с женой присутствовали на большом приеме в бальном зале отеля и слушали речь Хана. Все были дружелюбны, вежливы и счастливы находиться в присутствии этого великого человека. Я подошел к нему после выступления, пожал ему руку и обменялся несколькими любезностями. Его окружали толпы поклонников, поэтому я отступил в сторону и завязал разговор с молодыми учеными из его окружения. На следующий день я пригласил их на ланч.
После ланча я договорился встретиться с одним из них отдельно — мое первое впечатление было таково, что он с наибольшей вероятностью согласится на вербовку.
Наша резидентура в Исламабаде ничего об этом не слышала. ЦРУ не было заинтересовано в контактах с Ханом или его подчиненными. Я записал некоторые из его высказываний; резидентура яростно и неуместно против них возражала. Хан хвастался большими научными достижениями Пакистана, хотя на самом деле он просто украл или купил бóльшую часть технологии, использовавшейся для создания их бомбы, — вот в чем заключалось главное откровение резидентуры.
«Я не говорил, что согласен с ним, — написал я. — Я просто записал его высказывания. Давайте двигаться дальше. А.К. Хан — один из самых важных интересующих нас объектов».
Наши люди в Пакистане категорически отвергли мои планы по дальнейшим контактам с приспешниками Хана. Они напомнили мне, что заняты «погоней за Канси». Позже ЦРУ выяснило, что Хан был еще более важной фигурой, чем думали в то время. Он продавал и экспортировал технологии создания ядерного оружия другим государствам-изгоям, включая Ливию. Технология, которую он разработал и продал, однажды может быть использована для атаки на американский город. По этой причине моя встреча с Ханом была крайне разочаровывающей и стала хорошим примером того, как Управление отказывается нажимать на курок, когда это было особенно важно.
Мои поездки в Индию продолжались. В индийских городах на улицах было так много людей, что индийские службы безопасности могли создавать сети практически невидимых статичных наблюдателей. Маленький человек, попрошайничающий на углу, мог находиться на жаловании у индийской спецслужбы; как только объект наблюдения исчезал из поля зрения, его мог засечь другой человек, сидящий на корточках на другом углу.
В реальности слежка обычно была более очевидной. Оперативник, за которым велось наблюдение, выходил из дома и обнаруживал человека, который ждал, чтобы проследить за ним. К счастью, враг тоже страдал бюрократией и мог быть таким же неуклюжим, как и мы.
В Китае возникли проблемы, схожие с индийскими. Мои коллеги жаловались, что в такой плотной толпе невозможно заметить слежку.
Я исследовал почти весь регион. В каждом городе были свои «привратники» Управления[40], некоторые из них действовали более агрессивно, чем другие. В некоторых районах меня вообще не пускали, в других пускали, но блокировали обмен информацией. В Пакистане наши «привратники» ничего не делали; в Дубае они делали больше; а в Индии они были лучшими. После нескольких поездок в Индию я заслужил доверие тамошних «привратников».
Большинство из них предпочитало, чтобы оперативный сотрудник умолял и унижался, прося разрешения завербовать информатора. Но только не наши люди в Индии. Они выдали мне «Гленгарри» — список из дюжины объектов, представляющих интерес для ЦРУ, предварительно утвержденный и готовый к работе.
Как только я получил список, то сразу же направился по первому адресу. Это был офис компании, которая продавала потенциальные компоненты биологического оружия. (Эти компоненты также использовались в промышленности). Придумав причину, по которой я должен был там находиться, я обменялся с сотрудниками визитными карточками, после чего вышел оттуда, нагруженный контактами. Позже я пометил карточки тех, кто, как мне показалось, больше всех стремился мне помочь.
В офисе компании-производителя химического соединения, которое используется в программах по созданию химического оружия, один из сотрудников сопроводил меня из кабинета и спустился со мной по лестнице.
— Я хотел бы дать вам свою личную визитку, — сказал он, — на случай, если вы найдете другие возможности для инвестиций в Индии. Я хотел бы принять в этом участие.
Он рассказал о деловой активности своих друзей и родственников и о хороших идеях, которые они могли бы воплотить в жизнь.
Я перезвонил ему и пригласил на обед в отель «Тадж». Похоже, он не так много времени проводил в ресторанах, и вскоре еда покрыла все его лицо и испачкала скатерть концентрическими кругами вокруг его тарелки, однако он охотно помогал мне. Я сказал ему, что мне нужно знать все о том, как ведется торговля в его компании, и что это поможет мне определить, в каком направлении должен развиваться наш бизнес.
Во время этой и последующих поездок в Индию я работал по дюжине объектов и сумел получить разведывательную информацию по каждой из них. Мы узнали подробности о покупателях и продавцах компонентов, используемых для создания химического и биологического оружия, кусочки пазлов, которые можно было сложить вместе, чтобы определить оружие, создаваемое государствами-изгоями, и местонахождение этого оружия. Это было продуктивное время.
После стольких путешествий по Индии я стал узнавать тех же изуродованных нищих на тех же углах. Нищета стала казаться несколько меньшей. Блестящий и предприимчивый индийский народ нужно было только освободить из тюрьмы командной экономики. Индия больше не подчинялась колониальной власти, не была ни диктатурой, ни монархией, ни коммунистическим государством, а просто управлялась бюрократией, которая подавляла свой народ. В этом отношении она ничем не отличалась от самого Центрального разведывательного управления. Шли годы, Индия ослабляла «Лицензионный радж», и на каждый новый дар свободы индийцы отвечали творчеством и энтузиазмом.
Наши люди, контролирующие территорию Индии, были лучшими, но они не были идеальными. Были ядерные объекты, к которым я хотел подобраться, но мне отказали, сказав в 1995 и 1996 годах: «Мы наблюдаем за ними». Но это было не так. Позже, в конце десятилетия, 11-го мая 1998 года, индийцы взорвали серию ядерных бомб, что стало полной неожиданностью для ЦРУ — а все потому, что у нас не было надежных информаторов. Если бы мы знали об этом заранее, правительство США, возможно, смогло бы затормозить индийское правительство и предотвратить гонку вооружений в Южной Азии. В ответ на взрыв Индии, 28-го мая 1998 года Пакистан произвел серию своих испытаний ядерных бомб. Ответ Пакистана был более или менее ожидаем, хотя мы и не предупреждали об этом. Десятилетия бюрократического нежелания ЦРУ рисковать в Пакистане означали, что у нас не было хорошего агента в его ядерной программе.
Однажды вечером, вернувшись домой на Ближний Восток, мы с семьей почувствовали, как по дому прошла мощная волна повышенного давления. Он содрогнулся, и, хотя окна были закрыты, занавески зашевелились, как будто налетел порыв ветра. Ощущения были похожи на те, когда шиитские молодчики взрывали поблизости газовые баллоны, но на этот раз не было слышно ни звука. Я вышел на улицу и увидел, что мои соседи тоже стоят перед своими домами и смотрят друг на друга, недоумевая, что произошло.
Волна стала следствием взрыва, произошедшего в июне 1996 года в здании Хобар Тауэрс в Саудовской Аравии. В здании находились американские военнослужащие; в результате взрыва погибли семнадцать американцев и один саудовец, еще 372 человека многих национальностей получили ранения. Террористы являлись членами саудовского отделения «Хезбаллы». Позднее федеральный суд США установил, что теракт был санкционирован Али Хаменеи, в то время аятоллой Ирана.
Это произошло в то время, когда я уже начал чувствовать, что после пяти лет работы мне пора покинуть этот регион. В то время сотрудники, работавшие под неофициальным прикрытием и не являвшиеся сотрудниками Государственного департамента, были свободны в своем решении продлевать служебные командировки, и я мог оставаться здесь сколько угодно, но мне не терпелось двигаться дальше. Я торговался и договаривался со штаб-квартирой и в итоге получил назначение в Восточную Европу, где нужно было работать с российскими и бывшими советскими гражданами.
Мои оперативные задания не были привязаны к какому-либо географическому подразделению, поэтому у меня было больше возможностей для выбора. Управление было строго разделено, в каждой сфере находились свои мандарины. Оперативник, назначенный в ближневосточный отдел — где не было ни одного приятного задания, — мог всю свою карьеру выполнять неприятные задания, а сотрудник, назначенный в европейский отдел — где все задания были приятными, — мог получать приятные задания всю жизнь. Однако некоторым из наших людей нравилась жизнь на Ближнем Востоке, и я знавал трех наших оперативников, принявших ислам.
Мы проделали хорошую работу по предотвращению отмывания террористических средств банками государств-изгоев. Мы заблокировали производство ОМУ в Индии и Эмиратах. Однако мне не удалось сделать того, чего мне действительно хотелось добиться в этом регионе — я не завербовал индийских или пакистанских информаторов, связанных с ядерным оружием; не завербовал источники в «Аль-Каиде» или иракских агентов. Не удалось это и другим, и я понимал, что это очень серьезная проблема.
За время работы на Ближнем Востоке я оценил свободу поиска и отработки разных версий. Например, в 1995 году секта «Аум Синрикё» использовала отравляющий газ зарин, чтобы убить двенадцать человек в токийском метро. Группа также экспериментировала с ботулотоксином и сибирской язвой[41]. Я был заинтересован в том, чтобы остановить использование этого ужасающего оружия, и начал более внимательно изучать биохимические объекты. Преимущество отсутствия указаний со стороны Управления заключалось в том, что я мог действовать по собственной инициативе.
По меркам ЦРУ, у меня была долгая и успешная командировка в Персидский залив. Я гордился своей живучестью. В процентном отношении из всех известных мне оперативников, действовавших на Ближнем Востоке, и не работавших под дипломатическим прикрытием Государственного департамента, успешными были около 15 процентов. Около 70 процентов тихо провалились, обычно уходя после короткого срока службы. Оставшиеся 15 процентов терпели впечатляющие неудачи, в результате чего их избивали, арестовывали, похищали, тайная полиция выдворяла их из страны или им приходилось эвакуироваться с помощью групп спецназа.
Проезжая мимо отеля, в котором мы остановились в нашу первую ночь в стране, я думал о беспорядках, которые мы видели. Я все еще мог различить дыру, которую оставила врезавшаяся в живую изгородь машина.