И послал их Моисей высмотреть землю Ханаанскую.

Наш самолет заходил на посадку ночью, и можно было видеть газовые факелы, горящие на далеких нефтяных полях. Мы прибыли на Ближний Восток полночным рейсом и заселились в отель к 02:00. Свадебное торжество, происходившее в местном бальном зале, приобрело воинственный характер и вырвалось на улицу с парковкой внизу. Мужчины кружились, кричали и дрались, задирали халаты до бедер и лупили противников сандалиями. В какой-то момент из темноты вынырнула машина и врезалась в густую живую изгородь перед отелем.

Уже через несколько часов из-за смены часовых поясов мы проснулись и наблюдали за восходом Солнца. Небо было красным от пыли и влажности. Потом мы повели наших детей на прогулку на грязную детскую площадку через дорогу, с древней вращающейся платформой и большим ржавым скалодромом — такие в США уже давно были признаны опасными — где они быстро почернели от прилипшей к ним в условиях повышенной влажности грязи. Со всех сторон доносились состязательные молитвенные призывы «Аллах Акбар». Несмотря на это, мы были вне себя от радости, что отправились в наше первое приключение за границу. Наконец-то я стал настоящим оперативным сотрудником, выполняющим разведывательное задание. Но объекты разведки — мишени подвижные; я, конечно, выиграл свою зарубежную командировку, но теперь мне нужно было сделать ее успешной.

Если бы я получил билет домой в один конец из-за невозможности нормально устроиться, это стало бы концом моей карьеры в ЦРУ. Мне было невыносимо томиться в Оуквуде или в американском офисе, молясь, чтобы штаб-квартира одобрила мое очередное зарубежное назначение, и я пообещал сам себе никогда не бродить по коридорам штаб-квартиры вместе с другими прибитыми сотрудниками, не работавшими по линии Государственного департамента. Я должен был сделать так, чтобы это задание сработало.

Мы быстро обустроились, сняли дом, купили мебель и машину. Наш старший ребенок был готов к школе, но в ближайшей британской школе не оказалось свободных мест. По наитию — чувству, обусловленному явно выраженными расовыми и классовыми различиями на Ближнем Востоке, — моя жена взяла сына с собой во время визита туда, и в школе освободилось место. Там просто хотели сначала взглянуть на мальчика.

Я купил скромный автомобиль среднего размера. Он нужен был мне только потому, что моя жена не могла законно водить машину. Я уже догадывался, насколько важным окажется выбор машины, и по мере развития моей карьеры видел, как этот вопрос возникал снова и снова. Ушлые коллеги выбивали из штаб-квартиры большие деньги, убеждая их в том, что сотруднику, занимающему высокую должность, необходим дорогой автомобиль. Скромный автомобиль мог вызвать подозрения. Почему, спрашивали они, у такого важного бизнесмена такая заурядная машина?

Конечно, угроза исходила не столько от того, что думала вражеская контрразведка, сколько от того, как вели себя наши коллеги. Если сотрудник Госдепартамента, которому выдали скромный автомобиль, видел, как другой сотрудник Управления разъезжает на блестящем черном «Мерседес-Бенце», его растущая зависть могла положить конец его командировке. За время своей карьеры я насчитал не менее дюжины ситуаций, когда экстравагантная машина оперативника приводила к билету домой в один конец. С другой стороны, автомобиль мог быть просто симптомом недостаточной рассудительности сотрудника.

Исследуя этот регион, мы с американским коллегой по бизнесу отправились в пустыню, чтобы найти древний оазис, о котором где-то читали. Получив несколько приблизительных ориентиров, в конце концов мы увидели вдалеке зеленое пятно. Оазис пышный, но его окружает песок, и насколько хватает глаз, на нем нет ни единого живого существа, даже травинки. Об оазисе существует множество теорий и легенд. Когда мы подъехали ближе, машина застряла в песке, и пока я перепробовал разные способы ее вытащить, на нас давила 120-градусная жара[31].

— Я вижу смерть, это смерть, — начал бормотать мой друг. К счастью, появился другой путешественник и подбросил нас до города. Оставив своего приятеля рядом с холодильником, полным холодных напитков, в местной ближневосточной версии «7-11»[32], я нанял эвакуатор.

Вести деятельность за границей было дорого, а деньги из штаб-квартиры зачастую шли долго. Я всегда хорошо распоряжался деньгами, у меня были приличные сбережения и кредитные карты, поэтому у меня не было проблем с наличностью. На протяжении всей своей карьеры передо мной возникала задолженность не менее чем в 100 000 долларов, а однажды она «ушла в минус» почти на 300 000 долларов, что обычно эквивалентно зарплате за один-три года. Мне могли бы платить быстрее, если бы я пожаловался, но в штаб-квартире у меня был ограниченный капитал, и мне хотелось тратить его на то, чтобы оставаться активным и работоспособным. Я бы делал эту работу бесплатно, говорил я себе. Штаб-квартира по итогу всегда возмещала мне расходы, так что, позволяя им тянуть время, я приобретал безупречную репутацию человека, который не ноет и не создает административных проблем.

Я всегда садился в самолет сразу же, как только утверждались мои задания, без каких-либо денежных средств от Управления, и таким образом, прежде чем кто-то в штаб-квартире успевал передумать, я уже был на месте. Если бы я ждал несколько месяцев, чтобы получить деньги, то рисковал потерять задание.

Я перебрался на Ближний Восток при первой же возможности, и одним из недостатков было то, что я прибыл без всех необходимых документов, необходимых для проживания и визы. Арабские страны строго следят за своим населением. Если срок действия вашего вида на жительство истекает, вас могут развернуть прямо в аэропорту или отправить восвояси на ближайшем самолете. Местные иммиграционные власти могут даже прийти за вами, чтобы выдворить из страны.

Жили мы в отдельном жилом комплексе, что может навести на мысль об изоляции от местных жителей, однако, как оказалось, такое уединение не является для арабской страны чем-то необычным. Арабы склонны к самоизоляции, большинство домов окружены высокими стенами, здесь нет общения с соседями через забор, как в пригородных районах США.

В соседней стране было больше возможностей для отдыха. Мы отвезли наших детей на Пляж Шейха, в дом короля на берегу моря. Король любезно открыл это поместье для посетителей при условии, что они будут принадлежать к определенной этнической группе. Охрана на входе следила за соблюдением строгого входного кода: белые и жители Восточной Азии допускались, а мусульмане (включая самих граждан страны), индусы и жители Южной Азии — нет. Внутри поместья белые, японцы и китайцы расстилали свои одеяла на одном конце пляжа, а филиппинцы — на другом. Я догадывался, что запрет на посещение этого места мусульманами был связан с тем, что король не хотел их знакомить с пляжной обстановкой в европейском стиле.

Запрет на посещение индуистами был несколько более своеобразным, и возник, как я полагаю, из-за сильного отвращения арабов к индуистскому богослужению. Мусульмане не согласны с христианами и иудеями, но теологически понимают их, но индуистское поклонение множеству богов и их отношение к скоту вызывали у арабов как недоумение, так и отвращение.

У меня был друг-индиец, христианин, и я попросил его поехать с нами на пляж шейха.

— Ни за что, — ответил он.

— Давай, — упрашивал я. — Будет здорово.

— Ты не понимаешь. Охранники у ворот остановят твою машину, покажут на меня и скажут: «Не ты, выходи». Я бы с удовольствием поехал, но они меня не пускают.

Я извинился за свою наивность. Он был христианином, но выглядел как индус, и это имело значение.

— Вот что я тебе скажу, — сказал он. — Почему бы вам не заглянуть ко мне на следующей неделе на Ашуру? Мой балкон выходит прямо через перекресток на главную шиитскую мечеть. У меня отличный вид.

Ашура — это шиитская память о важнейшем событии в истории шиитского ислама, мученической смерти Хусейна, внука Мухаммеда.

На следующей неделе я поехал навестить своего друга, проследовав в сторону базара, проезжая мимо шиитских деревень, на крышах которых развевались черные флаги. Припарковав машину на окраине базара, я прошел по переулкам к дому моего друга. Магазины были заперты, а переулки пустынны.

Мы с приятелем пили пиво из коричневых бумажных пакетов и наблюдали за этим зрелищем. Шииты высыпали из мечети, расположенной через двор от дома моего друга, выстроились в очередь, ожидая, когда их ударят по лбу прямой бритвой. Получив эти церемониальные порезы, они шлепали себя ладонями, чтобы вызвать прилив крови, которая стекала по их лицам, окрашивая белые рубашки в красный цвет.

На протяжении 1990-х годов правители страны были обеспокоены неспокойным шиитским населением. Правительство и бóльшую часть бизнеса контролировало суннитское население. Молодые шииты обычно одевались в западные рубашки и брюки, в то время как сунниты носили традиционный длинный халат. Шииты время от времени проявляли себя, устраивая обычные вспышки насилия на низовом уровне — жгли шины на дороге или устраивали небольшие беспорядки возле предполагаемого места отправления христианского или индуистского культа. Полиция пресекала эти сцены с помощью слезоточивого газа.

Однако в целом Ближний Восток был приятным местом для жизни: изобилие потребительских товаров, низкий уровень преступности, расслабленный образ жизни и дешевый домашний труд. Шиитские выходки не представляли угрозы, потому что у шиитов не было власти. Суннит, обладавший хорошими связями, мог по своей прихоти вышвырнуть меня из страны, если бы счел, что я его оскорбил, или если бы решил, что мой бизнес представляет для него конкуренцию. В штаб-квартире меня учили, как избегать угроз со стороны контрразведки, но не тому, как не оскорблять арабов при деловом общении. Один ирландец, выступая с речью на торговой выставке, попытался разогреть аудиторию шуткой, высмеивающей сходство фамилий Факéр и Фахро с определенным ругательством. На следующий день полиция подвезла его в аэропорт.

*****

Я отправился на встречу с «Горацием», руководителем резидентуры, и по дороге слушал передачу на Радио Катара, вещающем на весь Персидский залив, в которой обсуждались хадисы — сборник изречений пророка Мухаммеда.

— О, Пророк, у меня есть выбор между молодой женщиной и старой женщиной; что мне выбрать? — спрашивал голос по радио.

— Молодую, конечно, чтобы вам было удобнее ее высмеивать, — ответил другой голос.

Проверившись и убедившись в отсутствии слежки, я припарковался и встретил «Горация», который заехал за мной на своей машине. Угроза со стороны контрразведки была невелика, и мы покатались по городу, разговаривая.

Бюрократия в штаб-квартире была невероятно медлительной. Никаких наводок или инструкций не поступало. Мне предстояло самому придумывать наводки на агентуру и оперативные задания. «Гораций» оказался добросердечным человеком из Канзаса.

— Когда я только начинал работать в ЦРУ, — рассказал он, — меня отправили в языковую школу учить румынский язык. После года обучения мой румынский стал довольно хорошим, и меня направили в нашу резидентуру в Бухаресте. Я начал ходить по дипломатическим приемам и познакомился с офицером румынской разведки, которого пригласил его к себе домой на ужин, и мы неплохо поладили. Позже мы играли в теннис и продолжали встречаться за обедами и ужинами. В конце концов, я решил, что есть все шансы, что он согласится работать на ЦРУ, поэтому запросил соответствующее разрешение из штаб-квартиры, чтобы сделать к нему вербовочный подход.

Центр дал добро, и я назначил встречу с румыном. Все казалось в порядке, и я спросил его, не предоставит ли он нам секретные разведданные. Он ничего не ответил, только вытащил фотоаппарат и сфотографировал меня, а затем встал и ушел. На следующий день моя фотография попала на первую полосу местной газеты, меня объявили персоной нон грата и дали 24 часа на то, чтобы покинуть страну.

Я вернулся в штаб-квартиру, где, похоже, никто не хотел со мной разговаривать. Несколько лет я проработал в Лэнгли, пока в конце концов не получил назначение в Рангун, Бирма.

После того как я некоторое время пробыл на новом месте службы, я столкнулся с румыном, обладавшим хорошим доступом к интересующей нас разведывательной информации, и воспользовался своими знаниями румынского языка, чтобы познакомиться с ним. Мы проводили много времени вместе, играли в теннис, и решив, что он готов к сотрудничеству, я получил одобрение штаб-квартиры на его вербовку.

Когда я спросил его, будет ли он работать на ЦРУ, он извлек фотоаппарат и сфотографировал меня. На следующий день моя фотография попала на первую полосу газеты. Бирманскому правительству было все равно, поэтому из страны меня не выгнали, но в штаб-квартире все равно решили меня убрать, и я провел еще несколько лет, протирая штаны в Центре.

Мы обменялись друг с другом посланиями, написанными на водорастворимой бумаге, после чего он высадил меня у машины, и я отправился домой, где засел в ванной своего дома и читал каждое его послание, спуская их потом в унитаз. Бумага растворялась, и маленькие буквы плавали вокруг, как в «алфавитном супе»[33].

*****

«Гораций» был хорошим человеком, и хотя его история предполагала, что он не склонен к риску, он оказался одним из самых агрессивных людей, с которыми я работал. Он не блокировал многие мои операции в этой стране, никогда не давал мне никаких инструкций, идей или наводок, но это было типично для Управления. Это была улица с односторонним движением — я сам придумывал свои оперативные идеи и предлагал их в резидентуре и в штаб-квартире.

«Гораций» работал под дипломатическим прикрытием, которое на Ближнем Востоке может быть эффективным. Вся власть в этом регионе исходит от правительств, и арабы уважают американскую дипломатическую мощь. В маленькой арабской стране американский дипломат имеет бóльший вес, чем в крупной западноевропейской. «Гораций» много занимался выстраиванием коммуникаций, которые подразумевают дипломатическое и открытое взаимодействие представителя Управления со спецслужбами принимающей страны. Работа по выстраиванию коммуникаций представляла собой безрисковый, дружеский обмен информацией за чаем или кофе, на основе которой составлялась бóльшая часть разведывательных отчетов Управления. Некоторые из этих отчетов были полезны, но важно помнить, что большинство из них отбиралось принимающей страной. В ЦРУ таким официальным контактам присваивались зашифрованные клички и заводились досье, как будто эти люди были настоящими тайными источниками информации. Не зная подробностей самого дела, было трудно определить, поступило ли донесение в одностороннем порядке от агента или это сборник дезинформации дружественного правительства.

Работа по коммуникации велась только с дружественными или нейтральными правительствами, но не с вражескими государствами-изгоями, такими как Иран, Северная Корея или Ливия. Если у нас не было посольства в той или иной стране, то у нас не было и офиса Управления. Другими словами, у нас не было резидентур в странах, которые имели для нас наибольшее значение.

Популярным способом повышения активности наших зарубежных резидентур была вербовка в качестве источников разведывательной информации американских граждан. Американцы, как правило, патриотичны и рады помочь Управлению, когда это возможно, и при этом они не несут для ЦРУ особого риска. Как и в случае с официальными контактами принимающей страны, американским гражданам присваивались зашифрованные клички и заводились досье, как будто они были настоящими шпионами. Однако, как и те контакты, они редко когда приносили какую-либо ценную информацию.

Преимуществом того, что я не являлся сотрудником Госдепартамента, было то, что мне не нужно было заниматься официальной коммуникацией, вербовкой американских граждан, ходить в гости или встречаться с другими сотрудниками посольства. У меня оставался только один вариант — разведывательные операции, — и если бы я не справлялся с ними успешно, это стало бы очевидным.

*****

У нас были подозрения, что некоторые ближневосточные банки проводят финансовые операции для террористов и государств-изгоев. Например, правительство Ливии в качестве наказания за свою террористическую деятельность находилось под санкциями США и ООН, поэтому банки, работавшие с ливийской валютой, всегда были хорошими объектами для ведения разведки.

В самом худшем примере терроризма, спонсируемого ливийским государством, сотрудник его разведки заложил бомбу на борт рейса № 103 авиакомпании Pan Am, которая взорвалась 22-го декабря 1988 года, в результате чего самолет упал на Локерби, Шотландия. Погибли двести пятьдесят девять пассажиров, как и одиннадцать жителей Локерби. На борту самолета также находился сотрудник ЦРУ по имени Мэтью Гэннон[34].

Палестинские деньги в то время представляли меньший интерес, поскольку палестинцы стали больше походить на правительство, чем на террористическую организацию. Террористические организации, такие как «Хезбалла» и государства-изгои, использовали банки для приобретения оружия и технологий оружия массового уничтожения. По мере роста популярности исламских банков среди мусульманских вкладчиков, они стали активнее использоваться террористами. Ислам запрещает выплату или взимание процентов, и исламские банки разработали методы ведения банковских операций в соответствии с этими принципами. Одним из наиболее распространенных способов для получения процентных платежей являлось использование посредника, который платил клиенту, не сообщая ему, что деньги получены за счет ростовщичества.

Чтобы изучить банковский вопрос, я окунулся в светскую жизнь нескольких городов региона, посещая коктейльные вечеринки и ужины, чтобы познакомиться с потенциальными информаторами, — не забывая при этом пить из бокала, а не из бутылки. Сотрудниками банков часто являлись граждане Великобритании, Индии или Пакистана, и с ними было легко познакомиться. Многие страны Ближнего Востока испытали влияние Британской империи, особенно в плане языка и правовой структуры, поскольку когда-то были британскими колониями и протекторатами.

Однажды вечером, когда мы с женой готовились к ужину в доме одного из руководителей банка, мы услышали вдалеке взрыв. Молодые шииты регулярно взрывают баллоны с пропаном, зажигая под ними костры. Когда жар достигал определенной отметки, баллоны взрывались, создавая шум, но не приводя к большим разрушениям. Лишь в редких случаях кто-либо страдал.

Мы услышали еще один взрыв, на этот раз сопровождаемый ударной волной, которая пронеслась по дому.

— Похоже, этот взрыв был всего в нескольких сотнях ярдов от нас, — сказала моя жена. Она выглянула из окна второго этажа нашего дома, чтобы лучше видеть. — Не похоже, чтобы у кого-то отключилось электричество.

Движение было нормальным, и мы поехали в дом банковского руководителя. Обстановка всегда была одинаковой: гости собирались в гостиной и выпивали несколько коктейлей, а затем переходили в столовую. В гостиной стояли диваны и кресла вокруг низкого столика, но не было телевизора; в столовой всегда стоял большой стол на восемь или более персон, посудный шкаф и буфет. Ужин подавался слугами из Южной Азии и включал бесчисленные бутылки вина. Портвейн, сигары и напитки после ужина также являлись неотъемлемым атрибутом.

Экспаты любили зажигательные званые вечера. Акценты становились все более и более высококлассными по мере того, как длился вечер. В тот вечер, после многочисленных бокалов, я был громче всех и развлекался тем, что высмеивал других гостей, их национальные особенности, их президентов, диктаторов, королей и религии. Я загнал в угол человека, который занимался сокрытием денег государств-изгоев, и спросил его, что, черт возьми, происходит в этом банке; я кричал, потом вызвал одного мужчину на поединок по армрестлингу. Бокал вина пролился, столовое серебро и тарелка упали на пол.

На следующее утро и в течение всех выходных, когда я печатал результаты своей «общественной деятельности», мне было плохо и стыдно.

В субботу утром, в начале недели на Ближнем Востоке, я отвез наших детей в школу. Я знал, что некоторые из тех, кого я оскорбил, будут в школе в то утро, и спрятался, как мог, в углу двора.

Вдалеке я увидел британку, которая направлялась прямо ко мне. Она тоже была на той вечеринке. Я искал пути к бегству, но избежать столкновения оказалось невозможно.

— Мы хотели бы пригласить вас и вашу жену на ужин в этот четверг, — сказала она. — К нам приедут из Лондона директора нашего банка. Нам было так весело с вами в тот вечер. Очень надеемся, что вы сможете прийти.

*****

Наши отношения с британским правительством, близким союзником, запрещали нам шпионить за их оперативниками. Наша резидентура в Лондоне была идеальным предпенсионным местом для мандаринов Управления, потому что риск там был невозможен — более того, он был специально запрещен. Из лондонской резидентуры приходили только каблограммы со словом «отбой», в которых сообщалось, что мы не можем вербовать британских граждан, не можем проводить встречи в Британии, не можем делать практически ничего.

Мы не могли официально вербовать британских граждан, но могли сообщать обо всем, что они говорили добровольно, поэтому я встречался с ними, где мог, и вступал с ними в беседу.

Однако банкиры в государствах-изгоях были неаккуратны и легко становились мишенями нашей разведки. Они слышали множество угроз от правительства США и заработали немало дурной славы, но им редко когда противостояли. Кроме того, они могли верить, что их действия на самом деле не являются незаконными, и поэтому не испытывали стыда, который мог бы заставить их быть более осмотрительными. Один из наших целевых банков утверждал, что у него отсутствуют деньги государств-изгоев, а через несколько недель похвастался, что заморозил 700 миллионов долларов в их деньгах. Банки по возможности использовали неамериканскую валюту, но избежать хранения больших сумм было невозможно.

Я отправился в один из банковских центров региона и пригласил банкира, потенциального источника информации, в индийский ресторан. Во время ужина мы не очень хорошо понимали друг друга из-за оркестра, игравшего музыку, от которой закладывало уши. После ужина мы отправились гулять по многочисленным барам, спрятанным в маленьких отелях в районе базара. Ночная жизнь на базаре была на самый разный вкус: Здесь были арабские бары, индийские бары, бары для западных людей.

Мы выбрали индийский.

— Вам туда нельзя. Это индийский бар, — сказал швейцар. Он не хотел показаться враждебным: если мы действительно хотели, то могли зайти, он лишь имел в виду, что нам не понравится его музыка и атмосфера.

Он направил нас в другой отель, в который можно было попасть, пройдя прямо через бар. Мы прошли к двери в дальнем конце, которая вывела нас в коридор, и на середине пути услышали музыку, доносившуюся с противоположного конца. Запахи индийских специй рассеялись. На столах показались чипсы и соус и мы узнали, что это заведение в стиле Дикого Запада.

Группа, игравшая музыку в стиле кантри, была родом с Филиппин, но звучала она не хуже любого коллектива из Нэшвилла. Это был священный для мусульман месяц Рамадан, и особые правила, налагаемые на барные группы в это время, предписывали, чтобы одновременно играли только два участника группы. Остальные участники сидели по краям сцены, ожидая своей очереди.

После нескольких пинт стаута банкир, к моему удивлению, начал облегчать душу. Он рассказал о методах, которые использовал, чтобы скрыть движение средств государства-изгоя, и назвал некоторые организации, для которых предназначались деньги. Я поддавливал на него, как мог, не переигрывая. Ничего записать было нельзя, но информация была простой и легко запоминалась.

Это был солидный прорыв.

К нам присоединились общие знакомые. Выпивка пошла на убыль, египетский друг начал дремать. Один человек оказался диабетиком, но настаивал на продолжении. Когда он поднялся со стула, я увидел, что он мокрый — он испачкался.

Расстались мы в три ночи, и уже через несколько часов я встретился за завтраком с пакистанцем из того же банка, что и информатор предыдущей ночи. Озвученная им схема перемещения финансовых средств государства-изгоя была еще более подробной, к тому же у него было больше новостей о политическом аспекте: в министерстве финансов знали, но особо не заботились о деньгах государства-изгоя. У меня уже было достаточно информации для отчета, поэтому я отправился домой и напечатал его на водорастворимой бумаге.

По телефону-автомату я назначил срочную встречу с главой резидентуры. «Увидимся в среду в 22:00», — сообщил я. На тренировках нас учили назначать встречи не на то время, когда они будут происходить на самом деле: среда в 22:00 на самом деле означала вторник в 21:00. Во вторник я ждал его в установленном месте встречи в 21:00, но он не появился. Я знал, что он, должно быть, не сверился с планом связи, и подумал, не вычел ли он 24 часа вместо 25, и вернулся через час, но его там не было. Следующей ночью нужно было попробовать еще раз.

Начальству нравились эти сложные процедуры, но они были не очень полезны, если никто не помнил, как их использовать.

На следующий вечер я чуть было не опоздал на встречу. По дороге туда я увидел арабскую женщину, которую сбила машина. Она была полностью закутана в традиционную черную абайю и чадру и упала на землю, как мешок с углем. К ней подбежали прохожие и подняли ее на ноги, но она снова упала. Из-за закрытого лица невозможно было оценить ее состояние. Я вызвал «скорую», убедившись, что никто другой этого не сделал, и попросил толпу прекратить дергать ее, на случай если у нее травмы позвоночника или шеи. Я поднял с нее чадру, чтобы лучше видеть ее и общаться. Это была женщина средних лет, плотного телосложения, она морщилась, но дышала и была настороже. Казалось, никто не возражал против того, что я снял с нее чадру. Я сказал ей, чтобы она успокоилась, и через несколько минут приехала машина скорой помощи.

Я покинул место аварии как можно скорее и смог вовремя добраться до места встречи. Шеф появился в 22:00. Он таки не проверил план связи.

— Я не был уверен, что это вы, — сказал он, — но все равно решил приехать.

Мы поездили по окрестностям, избегая района отеля «Шератон», поскольку там проходил съезд арабских разведывательных организаций.

Шеф прочитал мои отчеты и сказал, что в штаб-квартире оценили по достоинству мою разработку банковских дел. Мои сведения попадали в систему.

*****

Информации о целевых банках из штаб-квартиры поступало мало. Все, что они присылали, — это служебные записки, содержание которых неизменно оказывалось бесполезным. Начальник ближневосточного отдела гордился тем, что не было ни тревог, ни захвата заложников. Шеф секретной службы отправился в Лондон в свой пышный предпенсионный тур. Отпускные дни отныне должны были рассчитываться таким-то и таким-то образом. Время от времени монотонность рутины нарушалась предупреждением о контрразведывательном режиме в каком-нибудь малозначимом месте вроде Камеруна.

После моего отъезда за границу в штаб-квартире произошло серьезное сокращение бюджета. В наших водорастворимых сообщениях вдруг стали описываться «досрочные увольнения», когда сотрудникам предлагалось уйти, а также такие понятия, как «синергия» и «сотрудничество» для достижения этих организационных целей. Среди них было письмо от сотрудника, который решил уйти «досрочно», где он рассказал, как здорово прошел для него весь процесс досрочного выхода на пенсию. «Лучше поторопиться, это ненадолго», — посоветовал он. В другом послании обсуждалось обвинение, выдвинутое конгрессвумен из Калифорнии Максин Уотерс в том, что ЦРУ породило эпидемию крэк-кокаина в США. Более позднее расследование опровергло это абсурдное обвинение.

Штаб-квартира и мой начальник резидентуры были мной довольны. Я продолжал подливать выпивку пьяницам и выслушивать нескромные разговоры, которые возникали вновь и вновь. В то же время мне было трудно получить разрешение на то, чтобы предложить своим источникам работать на Управление. Я не понимал, почему штаб-квартира должна так стесняться проводить операции против государств-изгоев — особенно тех, которые задирают нос перед санкциями США и ООН.

В Центре опасались, что если мы закроем крупный банк, наша принимающая страна может объявить нашего резидента персоной нон грата, а он не хотел, чтобы этот статус затронул его снова. Шеф признался мне, что он утаил некоторые из наиболее уличающих сведений, которые я ему передал.

Посочувствовать я не мог — я сам всегда находился в пределах 24 часов от того, чтобы быть выдворенным из страны. Однако перед сотрудниками посольства у меня было одно преимущество: принимающая страна обо мне не знала, поэтому, если бы они разозлились на правительство США, им бы не пришлось искать способы, как наказать меня за это.

Во время нашей следующей встречи в машине я надавил на шефа, чтобы он одобрил официальное привлечение нескольких источников информации из банковских кругов. Он занервничал и расстроился, и в ответ на это свернул на обочину, обругав нескольких пешеходов. Это была напряженная встреча.

Я говорил о «Крестном отце», пытаясь побудить шефа быть более агрессивным, но шефу он не нравился. Энергичный стиль «Крестного отца» пугал некоторых сотрудников ЦРУ. Кроме того, «Крестный отец» был высокомерен и не терпел трусливых интровертов. В штаб-квартире он мог сунуть любому, кто находился поблизости, пачку квитанций и сказать: «Вот, займитесь моей бухгалтерией». Однажды он так поступил и с шефом. Тот ныл: «Я отправил сотрудника-женщину работать с “Крестным отцом” над одним делом, а он начал приставать к ней, пока они в гостиничном номере готовились к операции».

Когда мне казалось, что я слишком на него наседаю, я отправлял ему сообщения, в которых не было ничего существенного, — сообщения, которые выглядели официальными, но не требовали никакой работы. Я называл их «письмами счастья», и они никогда не подводили.

Со временем мои разведданные дали положительный эффект. На основе моих отчетов правительство США смогло найти и заморозить деньги государства-изгоя, что ударило по прибыльности одного банка. Другой банк был закрыт после давления США на местные власти, и хотя это финансовое учреждение было относительно незначительным игроком в денежной игре государств-изгоев, оно выпускало дорожные чеки, которые использовались для финансирования многих террористических атак.

*****

Зима на Ближнем Востоке была в основном приятной и прохладной. В течение нескольких месяцев появлялись рои мух, из-за которых было неприятно находиться на улице. В прежние времена мухи откладывали яйца в глаза, что могло привести к слепоте — болезни, которая была очень распространена среди стариков. Поскольку осадков было мало, не было и ливневых стоков; когда зимой шли дожди, иногда по две недели подряд, страна превращалась в грязную пойму.

Все шло как обычно. Я обходил посольства и отдельные объекты разведывательного интереса. В какой-то момент я вызвался отправиться в Сомали, но мой руководитель удержал меня: он боялся, что отсутствие сотрудников в его подчинении подорвет его власть. Помимо операций, которые я проводил сам, местная резидентура поручила мне работу с несколькими агентами. Этих парней в прошлом завербовали другие оперативники; моя обязанность заключалась в том, чтобы собирать и обрабатывать поступающую от них разведывательную информацию. Это были агенты низкого качества, но я делал все, что мог, чтобы курировать их должным образом. Перед тем как встретиться с ними, я провел обширную работу по выявлению слежки. Это была благотворная среда, и я никогда ничего не замечал, но ради их безопасности нужно было поддерживать дисциплину.

Обычно я встречался со своими агентами по ночам. Они приносили еду на вынос: бургеры с бараниной, шаурма, заправленная картофелем фри, или мясные каши с мозгами и хлебом, пропитанным жиром. Я любил экзотическую еду и с нетерпением ждал каждого вечернего сюрприза. Мы пили газировку, предварительно вытирая пустынный песок с крышек банок с помощью влажных салфеток. Зачастую мои агенты отравляли места наших встреч средствами от насекомых. В другом месте мы охлаждались с помощью «иранского кондиционера» — многовекового метода, при котором горячий воздух поднимался вверх по ветряным башням, а холодный опускался в дом.

В ЦРУ мне доводилось слышать истории о том, как оперативники придумывали ложных агентов, а не занимались их вербовкой. Они создавали правдоподобные разведывательные отчеты и вводили их в систему. Сам я никогда не видел ни одного полностью выдуманного оперативного досье, чаще мне попадались слабые агенты, чья работа была раздута, чтобы выглядеть более впечатляюще.

Я продолжал заниматься своими местными информаторами и работать с другими объектами, в том числе с банками. Я стимулировал активность, но понимал, что мне нужно выехать в регион, чтобы поймать рыбу покрупнее.