С двумя конными стрелками я завернул к усадьбе Ноландта. Никого, кроме работницы, потрясенной нашим появлением, мы не нашли здесь. Готовясь оставить дом, я выслал своих подлужан наружу, к коням, а сам попросил женщину указать мне комнату Анны.　

— У вас тут до последнего дня проживала… — начал я и смешался, не зная, под каким именем Анна скрывалась в семье адвоката.　

Работница ожидала, кутаясь с головою в огромную, как конская попона, шаль. Вспомнив, со слов адвоката, что он выдавал Анну за приезжую из Бежецка родную племянницу, я поднял голос:　

— Покажите мне, где находилась у вас племянница…　

— Ах, нету, нету ее! — подхватила женщина, приметно вздрагивая. — Вчера выбыла, а куда — не сказалась…　

— Да, но где жила она? Слышите?! — прикрикнул я, видя, что понять меня не собираются.　

Растерянно бормоча про себя, женщина сорвалась с места. Я последовал за нею.　

— Тут жила барышня… — проговорила она, впуская меня в угловую, с окном и стеклянною дверью на балкон, комнату. — Тут! А только, убейте меня, ничего не знаю.　

Я отстранил ее, прихлопнул за собою дверь и закружил по комнате.　

Тяжелая у стены софа закидана постельным бельем. Между дверью и нарядным, в бронзе, шкафчиком что-то вроде туалета, с тазом, еще хранившим следы мыльной пены. На письменном столе — дешевенький гребень, из тех, какие носили в своих прическах слободские девушки Шугаевска.　

Анна! Здесь жила Анна Рудакова… Ее нет и она здесь, каждая вещь вокруг согрета ее дыханием, касаниями ее рук.　

Мое состояние должно быть понятно всякому, кто, подобно мне, перенес мучительную разлуку, не раз в мыслях прощался навеки с любимою и потом, неожиданно, оказался в комнате, где та провела много дней.　

Взглянув через стеклянную дверь в глубину парка, я вышел на балкон.　

Старые темностволые липы, аллея из лип, уходящая вдаль; остатки — ближе к дому — затейливой клумбы, решетчатая ограда в отсветах глухой зари, — все это встречало Анну ежедневно, утро и вечер, на всем этом несчетно раз останавливался взгляд милых опечаленных глаз ее. Сюда, по этим ступеням, она спускалась в парк, шла к той вон клумбе, озиралась по сторонам… Вздрогнув, я широко раскрываю глаза. Когда-то я уже видел Анну в этой аллее, вблизи этой решетчатой ограды, за тою вон клумбою! Но когда, при каких обстоятельствах?　

То, о чем еще вчера слышал я от Мальцева и что непрестанно бередило мое сознание, вновь нахлынуло на меня, неуловимое в своей загадочности. Я возвращаюсь в комнату и мечусь из угла в угол, заглядываю всюду, рывком выдвигаю ящик стола, запускаю в глубину ящика руку. Так и есть! Впопыхах Анна не успела проверить стол. В ящике — книга, стопка писчей бумаги, плотный голубой конверт с тщательно выведенною надписью: «Лично, Анне Георгиевне Обориной». Под адресом — лиловый штамп с неясным обозначением штаба какого-то, не то полевого, не то запасного полка.　

«Оборина, Анна Оборина!» — Я тискаю между пальцами конверт и ощущаю на скулах жгучий румянец. На сердце у меня смятение.　

Анна под вымышленным именем племянницы адвоката, Анна в необычной обстановке, странная игра ее, эта переписка: «Лично, Анне Обориной…» Конверт был вскрыт до меня, он пуст.　

«Спокойствие, спокойствие», — говорю я себе и продолжаю бегать глазами по столу, по софе, закиданной постельным бельем. У меня нестерпимое желание перевернуть все, сбросить с софы простыни, ощупать наволочки на подушках. «Опомнись, Никита! — останавливаю я себя. — На кого ты похож?..»　

Я не узнаю себя, вернее, узнаю в себе кого-то, кто тайно, несмотря ни на что, жил во мне все эти годы. Подполье, тюрьма, мои мечты об особенном, совершенном мире человека, громкие фразы в моих писаниях, в разговорах с близкими, — все падает, отступает, погружается в сумрак. И это — при одной мысли, что тот, кого я считал своим безраздельно, имел что-то скрытое от меня, подчиненное своим собственным понятиям и целям… Ну да, целям! Потому что ведь не для развлечения же сидела Анна у Ноландтов, не ради же себя терпела она это паскудное окружение, получала эти голубые конверты со штампами…　

Я сознаю всю дикость моей тревоги, темной, въедчивой, но не нахожу сил, чтобы отделаться от нее, и чувствую, как во мне подымается неприязнь к Анне. Словно не я, Глотов, а она, только она одна, повинна была в поднятой со дна моего сознания мути. Кажется, мне было бы легче видеть здесь, в чужом доме, следы самых тяжких ее страданий, только не эти… знаки загадочной ее деятельности среди ненавистных мне людей, врагов наших.　

Гегель! Она читала Гегеля… Я вскидываю извлеченную из ящика стола книгу, тормошу ее, подымаю корешком вверх. С легким шорохом на стол падают сухие листья клена, а с ними — голубоватый, одного цвета с конвертом, обрывок бумаги: записка!　

«Дорогая Анна Георгиевна», — читаю первую строку и, не заглядывая дальше, комкаю записку, опускаю ее вместе с конвертом в карман, рядом с наганом. Туда же прячу гребень Анны. Зачем, к чему? Очевидно, с тем только, чтобы возвратить все это Анне… За порогом, вскрикнув, отступает от меня работница. Должно быть, я кажусь ей кем-то, кто способен на всё самое страшное, а этот дом и каждая вещь, что в нем, отданы были ее попечению. Перепуганная насмерть, она все же отваживается брести за мною, ощупывать взглядом мои карманы. Чорт! Я оглядываюсь, как бы намереваясь заговорить, и тогда она остается на месте.　

Первое, что бросается мне в глаза у крыльца, было: стоя подле коней, опустив к ногам винтовки, стрелки мои утоляют голод, рвут зубами куски добытого где-то мяса. Породистый, с отвратительной мордою, пес пристально следит за ними из-под крыльца, тихонько рычит. Покончив со своею костью, один из подлужан кидает ее псу и, отирая пальцы о полы шинели, кричит куда-то в сторону:　

— Эй, там! Вот — начальник…　

Из-за крыльца показывается человек. Он в пальто, в сапогах по колена, в фуражке с техническим значком на околыше. Приблизившись, говорит:　

— Инженер Ноландт, сын присяжного поверенного Льва Ноландта, хозяина дома.　

Плотная, как бы из металла отлитая бородка, уши, тесно прижатые к вискам, темные, без блеска, глаза… Что-то было вызывающее в нем, в его манере держаться — независимо и лениво, вразвалку.　

— С кем имею? — заканчивает он сообщение о себе.　

Не отвечая, я подхожу к нему вплотную:　

— Оружие?　

— Не располагаю! — Инженер снижает голос: — Два слова к вам, только… наедине!　

Кажется, он готов взять меня под руку, но во-время ловит недоброе движение в моем лице и торопливо продолжает:　

— Видите ли, в доме — офицер гарнизона, состоял при генерале адъютантом. Персона!　

Я молча ожидаю, он продолжает:　

— Бежал из города… В пути ранен… Стойте! — подымает он руку при попытке моей повернуть к дому. — Во-первых, адъютант не здесь… Во-вторых, я попросил бы вас запомнить… Но вы не сказали мне, с кем имею?..　

Поняв, что и на этот раз не добьется ответа, он произносит менее уверенно:　

— Итак, прошу запомнить: вы нашли меня в усадьбе… То есть я сам вышел к вам и… открыл вам адъютанта штаба, хотя вы… готовились покинуть дом.　

Последняя его фраза звучит двусмысленно: он как бы напоминает о моем неосторожном поведении в военных условиях.　

— Отлично, — кидаю я хмуро, — где же этот?　

Глазами инженер указывает на противоположный конец двора:　

— Адъютант пожелал устроиться…　

— В этой избе? — заканчиваю я за него. — Идемте!　

Отшатнувшись, инженер выдавливает сквозь зубы:　

— Прошу уволить… Адъютант — лежачий, вход открыт.　

Один из стрелков, вскинув винтовку, делает за мною шаг, но я киваю головой на инженера и отправляюсь к избе один.　

Из тесных, пахнущих плесенью сеней дверь ведет внутрь избы. В сумраке, какой тут держался благодаря прикрытому снаружи ставню, мне удается рассмотреть стол, за ним, у стены, койку, заваленную подушками.　

— Аркадий, ты? — слышится хриповатый голос, и над горою подушек приподымается голова, обвитая бинтами, как чалмою.　

— Спокойно, — произношу я негромко и одну руку — с наганом — направляю через стол к койке, а другою — свободною — с силою толкаю в раму окна.　

С грохотом ставень распахивается, человек поворачивает ко мне голову. Мы узнаем друг друга немедля.　

— А-а… — стоном вырывается у адъютанта, и все на его лице как бы устремляется в бегство.　

Да, я узнал его с первого взгляда и тут же вспомнил: фотография! Тюрьма, допрос в штабе, человек во френче, дикая его болтовня о близкой мне женщине, фотографический снимок в его руках, а на снимке — она, Анна! Так вот где я видел ее: аллея парка, цветочная клумба… Шла от клумбы к ограде, испуганно оглянулась, улыбнулась вслед, и так это осталось — испуг, улыбка.　

Тогда, возвратясь с допроса в камеру к себе, я охотно соглашался с Владиславом: Анна еще не выслежена, а фотографию контрразведчики могли добыть случайно — при обысках в нашем общежитии, у любого из наших знакомых. И вот — аллея в парке, цветочная клумба, решетчатая ограда вдали, — всё, как на снимке, а снимок в руках человека из штаба! По приказу подполья Анна следила за гостями адвоката, гости — за нею, и вот — фотография у этого гнуса… Но откуда проведал штаб обо мне, какими путями ухитрились там связать меня, Панфилова, арестанта, с Анною Обориной, племянницей адвоката?　

Я испытываю желание схватить человека за горло и тут же, без промедления, распутать жуткую загадку. Но — сдерживаю себя. «Терпение, Никита, ты при исполнении обязанностей!»　

Некоторое время мы молча глядим друг на друга, затем голова в бинтах валится на подушки, и я слышу:　

— Так вы… бежали… господин Панфилов?　

В тоне вопроса равнодушие отчаянья. Я откликаюсь:　

— Бежал, господин адъютант, но… более удачно, чем вы!　

— А город? — не слыша или не желая слышать моего замечания, продолжает он.　

— Город взят, генерал с обозами также… Слушайте! — порываюсь я через стол к нему. — Прошлый раз, когда я находился в ваших руках, вы изволили… морочить мне голову… Помните: называли имя женщины, угрожали… Кто тут, собственно, подразумевался?　

Он снова подымает голову, впивается в меня глазами.　

— А вы… разве вы… не видели ее?　

Должно быть, по выражению на моем лице он читает ответ. Из груди его вырывается вздох облегчения.

— Ах, я говорил тогда вам о мадемуазель Обориной, ближайшей родственнице господина…　

Он мог не продолжать, мне все ясно, или почти все. Однако что-то беспокойное, как предчувствие беды, заставляет меня задать еще вопрос:　

— Скажите… ваши молодцы из контрразведки… Как удалось им связать меня…　

— С мадемуазель Обориной? — восклицает он. — Но, повторяю, она сама назвала вас, сама… понимаете?　

Я гляжу на него и от бешенства теряю способность говорить. Он еще смеет играть со мною, издеваться, пятнать грязью ту, которая…　

— Довольно! — кидаю я с тем спокойствием, за которым обычно у меня следовал взрыв: еще одно с его стороны слово, и… я не ручаюсь за себя. — Довольно, господин, вы не у себя в штабе… И потрудитесь встать, мне придется доставить вас в город.　

— В город? — глухо вторит он за мною. — Но я… не имею сил… Дорога означала бы мой конец…　

— А вы надеялись избежать его? — подхватываю я.　

На одутловатых щеках адъютанта вспыхивает румянец, румянец сменяется сизым землистым тоном.　

— Мое положение… военнопленного… — лепечет он.　

— Ошибаетесь! — обрываю я его. — Речь идет об участнике вооруженного восстания… против народной власти… Еще несколько дней назад…

Теперь он не дает мне закончить. Всхрапывая, как при острой боли, адъютант приподымается на койке.　

— Да, несколько дней назад я… сохранил вам жизнь…　

— Ты… мне… жизнь? — срываюсь я на крик.　

Помигивая, точно под занесенным ударом, он выдерживает мой взгляд.　

— Да, жизнь… — твердит он. — Вы были обречены, я вырвал вас у нашей контрразведки… настоял на зачислении в заложники… И вообще… Не верите? Вот!　

Он откидывает руку к столу, нащупывает что-то среди наваленной здесь рухляди, овладевает бумагой, протягивает ее мне. Рука его, знакомая, оранжерейная рука, прыгает, как в приступе озноба.　

«Срочно, секретно! О выполнении донести…» — машинально пробегаю я глазами по измятой, полуразорванной бумаге. — «Со всеми прочими, без исключения, приказываю… в порядке военного времени… вне всякой пощады…»　

Так вот чему обязан был я своим путешествием из тюрьмы в город под конвоем! И если бы мне тогда не удалось бежать… Догадки Ермила Мальцева имели основание. Но я хочу знать все! Впрочем, нет, я ничего не хочу знать, я не желаю слушать этого негодяя, я сумею заткнуть ему глотку.　

Волнение мое не могло остаться незамеченным для него. В мутных, воспаленных глазах его загораются огоньки. Он цепляется руками за край стола, садится в постели.

— Терпение… Я открою вам все…　

Имя, которое в те предсмертные тюремные дни я произносил как жалобу, как зов к кому-то, кто был бесконечно дорог мне, вылетает из чужого горла вместе со стоном, исторгнутым страхом. Белотелый выродок этот смеет защищаться именем Анны, он цепляется за нее окровавленной лапой, он прячется за нее, как за щит.　

Чутьем преследуемого животного он проник в меня, подслушал меня без слов и понял, верно, что отступать ему некуда. А если так, то…　

— Анна, Анна Оборина, она же Рудакова… — выкрикивает он в лицо мне. — Что, слышали о такой? Знайте же: ей, только ей, обязаны вы головою!　

Моя рука судорожно сжимает наган, но я молчу, как если бы язык отнялся у меня. И человек во френче пользуется этим, он спешит, он приготовил себя ко всему. Его ненависть ко мне, к тому, что мне дорого, сильнее страха смерти. В его ярости нет ему равных, за ним — ложь, предательство.　

— Да, я проиграл, господин Панфилов… Проиграл вам, но выиграл… где-то еще. Это был договор сердца, и я взял свое… Я взял все, что могла… дать… женщина!　

Он говорил и дальше, притоптывая, вскрикивая, не спуская с меня глаз, явно наслаждаясь властью надо мной, мстя мне за то последнее, что ожидал от меня и что бессилен был предотвратить. И я не выдержал.　

Рванувшись к нему через стол, я вскинул руку с наганом и вдруг увидел: не отрывая　от меня искаженных ненавистью глаз, он тянулся рукою к изголовью, под тряпье. С силою я нажал спуск в нагане.