Сидра шла по улицам Слоуна, держа в руке корзину с лекарствами. На пороге каждой двери, мимо которой она проходила, лежало подношение духам. Там были резные фигурки и небольшие кучки торфа, чтобы дух огня мог гореть и танцевать, колокольчики из рыболовной лески и стеклянных бусин, чтобы дух ветра мог слышать свое дыхание, маленькие лепешки и чашки с молоком для духов земли, а также соленая сельдь и украшения из ракушек для духов воды.

Отчаяние висело в воздухе, словно туман, и мысли Сидры были мрачными.

Она думала о двух девочках, Элизе и Аннабель, пропавших без вести, похищенных духами. Она гадала, может ли девочка стать деревом, старея не как все смертные, а лишь со сменой времен года? Может ли девочка стать полянкой диких цветов, возрождающейся каждую весну и лето, чтобы увянуть с приходом морозов? Может ли стать морской пеной, вечно накатывающей на берег, или пламенем, танцующим в очаге, или крылатым ветром, вздыхающим над холмами? Может ли она вернуться к своей семье после такой жизни, и, если да, вспомнит ли она своих родителей, свою прошлую жизнь, свое имя?

Печаль захлестнула Сидру, когда она вновь обратила внимание на улицы города. Она приезжала в Слоун дважды в неделю, чтобы навестить своих пациентов. Первым из них была Уна Карлоу, и Сидра последовала за звуком молота, ударяющего по наковальне.

Она подошла к кузнице Уны и немного постояла на солнце, наблюдая, как кузнец работает в своей мастерской. Воздух был насыщен запахом горячего металла, искры летели во все стороны, когда Уна ковала длинный стальной клинок. Каждый удар отдавался у Сидры в зубах, пока кузнец, наконец, не окунула лезвие в чан с водой, и пар от него не вырвался с шипением.

Уна вынула меч и передала его своему ученику – краснолицему и потному от работы с мехами. Сидра подумала о том, что огонь всегда горел в кузнице, угли никогда не остывали и не становились послушными. Если кто и был близок с огнем острова Каденция, знал его нрав, силу и тайны, так это Уна.

Она была одним из немногих кузнецов на Востоке, кто не боялся накладывать чары на сталь. Уна брала тайну и слиток, расплавляя их вместе на обжигающем огне и придавая им форму единого целого на наковальне. Как только зачарованный клинок был готов, она всегда заболевала лихорадкой и иногда по несколько дней не могла встать с постели.

– Сидра, – поприветствовала ее кузнец, снимая толстые кожаные перчатки. – Как дела у вас с Мэйзи?

– Все хорошо, – ответила Сидра. Она понимала истинный смысл вопроса Уны. – Мэйзи сейчас с Грэмом, я благодарна ему за то, что он может приглядеть за ней, пока я в отъезде.

– Это хорошо. – Уна присоединилась к ней на пороге кузницы.

– А как поживают твои дети? – Сидра полезла в корзинку за укрепляющим средством, которое приготовила для поддержания жизненных сил Уны. – Давненько я не видела этих двоих.

– Они слишком быстро растут, – с улыбкой ответила Уна. – Но они довольны. Когда дети не в школе, они либо здесь, со мной, либо проводят время с моей женой Аилсой в конюшне, желая узнать все лошадиные секреты.

Сидра кивнула, понимая ее предосторожность, хотя сын и дочь Уны уже были подростками. Достаточно взрослыми, чтобы соблюдать строгие правила, которые мать внезапно стала устанавливать после исчезновения девочек.

Когда Сидра протянула бутылочку с тоником Уне, та удивила ее, сказав:

– Ты когда-нибудь задумывалась, не участвуем ли мы в игре духов, сами того не подозревая? Что, если они двигают нас, как пешки на доске, и получают удовольствие, вызывая наши страдания?

Сидра колебалась. Она заглянула вглубь себя и поняла, что ответ – да. Она и сама так думала. Но ее набожная натура мгновенно подавила эти опасные мысли. Девушка боялась, что земля почувствует ее недоверие, когда она в следующий раз будет работать в огороде, измельчая травы для приготовления лечебных мазей.

– Это тревожная мысль, – ответила Сидра. – Думать, что они наслаждаются нашими мучениями.

– Иногда, когда я смотрю, как горит огонь в кузнице, – продолжала Уна, – я представляю, каково это, быть бессмертным, не бояться конца, танцевать и гореть вечно. И я думаю, как же скучна была бы такая жизнь. Мне кажется, ради того, чтобы снова ощутить ее остроту, можно было бы пойти на все.

– Да, – прошептала Сидра. Она была слишком напугана, чтобы сказать что-то еще, и Уна почувствовала это.

– Не буду тебя задерживать. Спасибо за тоник. Завтра мне поручили изготовить зачарованный клинок, так что это поможет мне справиться с последствиями.

Сидра попрощалась с Уной и продолжила свой путь. День складывался именно так, как она и планировала, пока в город не ворвался холодный северный ветер.

Целительница остановилась, наблюдая, как он сплетается с дымом, переворачивает корзины на рынке, гремит ставнями и дверьми.

Темные волосы Сидры спутались, упав на лицо, пока она стояла посреди улицы.

И в этот момент девушка услышала слабый шепот, похожий на взмах крыльев.

Ветер принес новости.

* * *

Джек ждал Адайру в замке в полдень, как она и просила. Слуга привел его в музыкальную башню, сообщив, что наследница прибудет с минуты на минуту. В нетерпении Джек прошелся по книжным полкам, выбрав несколько томов, чтобы полистать. Он нашел книгу, наполненную музыкой, которую сразу узнал. Это были «Баллады клана» – песни, которые Лорна когда-то пела на праздничных вечерах.

Джек улыбнулся, читая ноты. Он с теплом вспоминал эти песни; они сопровождали его все детство, все те дикие дни, когда он бродил по зарослям вереска и исследовал морские пещеры. И ему было приятно обнаружить, что даже спустя годы эта музыка по-прежнему вызывала в нем ностальгию. Возвращала его в те моменты, когда он слушал баллады в зале и даже мечтать не мог о том, чтобы стать бардом или познать секреты музыкальных инструментов.

В конце концов юноша закрыл нотную тетрадь и поставил обратно на полку. Она была покрыта пылью. Осознав, что он, должно быть, первый человек, коснувшийся этой книги за долгие годы, Джек внезапно загрустил и подумал о том, каким тихим стал Восток без Лорны.

Он подошел к арфе в центре комнаты, но играть не стал.

Джек заметил, что стол убран; все бумаги и книги, которые лежали на нем вчера, исчезли, за исключением запечатанного письма.

С любопытством он присмотрелся к пергаменту. Письмо было адресовано Адайре, и на нем был изображен герб из двух мечей в кольце можжевельника – символ Брекканов.

Джек испуганно отшатнулся. Зачем западному клану писать ей?

Он мерил шагами комнату, пытаясь отбросить мысли о письме, но беспокойство не покидало его. Чего могли хотеть от нее Брекканы? Странно, но первая мысль, пришедшая ему в голову, была о браке.

Обеспокоенный, Джек остановился перед балконными дверями, вспомнив легенду о Джоан Тамерлейн, погибшей в объятиях Файнгэла Бреккана. Мечтают ли Брекканы о мире после стольких лет раздоров?

Он задумался, возможно ли вновь объединить остров, но считал это слишком невероятным.

Судя по солнечным часам, прошел целый час. Где же Адайра?

Из окна открывался вид на главную улицу Слоуна, и, когда Джек окинул ее взглядом, он заметил, что внизу творится какая-то суматоха. Люди собирались на рынке, несколько человек побежали, а торговцы начали закрывать свои прилавки раньше времени. Похоже, школу также внезапно распустили; мальчики и девочки спешно отправлялись по домам. Джек поискал взглядом Фрей среди расходившихся учеников, но ее ярко-рыжих волос нигде не было видно.

«Она сегодня с Мирин, – вспомнил юноша, и напряжение в плечах ослабло. – Она в безопасности».

Джек продолжал наблюдать за оживлением на улицах, а затем решил уйти, ведь Адайра не пришла на встречу, и поспешил через двор к рынку.

– Что происходит? – спросил он у одной из женщин, закрывающей свою пекарню.

– Вы не слышали новостей? – ответила она. – Еще одна девочка пропала.

– Кто? – потребовал ответа Джек.

– Пока неизвестно. Было названо несколько имен, но мы ждем подтверждения от капитана Торина.

В тот же миг все внутри оборвалось, кровь застыла в жилах, а мысли разлетелись, как осколки стекла. На Большой земле Джек не боялся ничего, кроме неудачи. Провалить экзамен, не закончить университет, не угодить своей возлюбленной. Его страхи касались только его самого и его успехов. Теперь он осознал, каким эгоистичным был все эти годы. С тех пор, как он вернулся домой, то понял, что не может жить одной лишь музыкой, что ему небезразличны и нужны другие вещи и люди, даже если их появление в его жизни стало для него настоящим потрясением, как распускающиеся после долгой зимы луковицы.

Он почувствовал, как внутри зарождается глубокий страх, появившийся всего несколько дней назад.

Фрей могла пропасть.

Джек не стал терять ни минуты – бросился бежать по дороге и не остановился, даже когда дыхание превратилось в огонь в легких, а бок начало колоть. Он бежал до самого крофта Мирин и, перепрыгнув через забор, ворвался в дом матери.

Юноша остановился, оставив следы грязи на полу. Мирин замерла у ткацкого станка, изумленно распахнув глаза. Фрей была дома – она лежала на диване и читала книгу. В косы девочки были вплетены цветы.

Джек уставился на младшую сестренку, словно не веря собственным глазам, и, закрывая дверь, понял, что дрожит. Его захлестнуло облегчением, которое тут же сменилось чувством вины от осознания, что это была не Фрей, а другая девочка.

– Джек? – позвала Мирин. – Джек, что случилось?

– Я думал… – Он не мог говорить – сглотнул и с трудом перевел дыхание. – Я слышал, что пропала еще одна девочка.

– Какая девочка? – воскликнула Фрей, закрывая книгу.

– Точно не знаю, имен пока не называли. – Джеку не понравился страх, промелькнувший на лице Фрей. – Возможно, это всего лишь слухи. Ты же знаешь, как ветер любит сплетничать.

Мирин перевела взгляд на дочь.

– Все будет хорошо, Фрей.

Джек был потрясен, видя, как лицо Фрей исказилось от страха. Девочка была на грани слез. Он не знал, что делать, если она заплачет, и это было мучительно. Еще в университете он понял, что бывают моменты, когда слов недостаточно, и направился в свою спальню. Арфа все еще лежала в чехле, ожидая, когда ее освободят.

Он принес инструмент в гостиную и сел в кресло напротив Фрей. Несколько слезинок скатились по ее щекам, но она смахнула их, когда поняла, что именно брат держит в руках.

– Хочешь послушать песню, Фрей?

Она решительно кивнула, откинув с глаз прядь волос.

– Почту за честь сыграть для вас с мамой, – сказал Джек, борясь с искушением взглянуть на Мирин, которая опускала челнок своего ткацкого станка. – Но должен предупредить… я впервые играю на острове. Возможно, получится не так хорошо, как на Большой земле.

На самом деле он имел в виду, что впервые играет в присутствии Мирин. Он боялся, что она не будет впечатлена его мастерством, которое он оттачивал годами. Но Мирин, никогда не покидавшая свой ткацкий станок посреди работы, отошла от него и присоединилась к Фрей на диване.

– Тогда позволь нам самим судить, – ответила Фрей, шмыгнув носом. Ее ресницы были влажными, но слезы уже не лились. Она внимательно наблюдала, как Джек достает свою арфу. Инструмент впервые вдохнул воздух острова.

Эту арфу он получил на пятом году обучения. Она была вырезана из ивы, выросшей рядом с девичьей могилой. Ее древесина была легкой и упругой, а звук – сладким, леденящим и звонким. По бокам были вырезаны виноградные лозы и листья – простое украшение по сравнению с другими арфами его сокурсников. Но эта арфа взывала к нему давным-давно.

Настраивая колки, Джек осмотрел тридцать медных струн и подумал обо всех тех часах, которые он провел на Большой земле, играя на этом инструменте, извлекая из его сердца грустные, задумчивые баллады. Из трех музыкальных жанров, которые могла исполнять арфа, Джек предпочитал самые печальные, но сейчас не хотел усугублять ситуацию. Он хотел сыграть либо для радости сердца, либо для успокоения, а может быть, и для того, и для другого. Песню, в основе которой лежит надежда.

Его старый плед был накинут на колени, пока он продолжал настраивать арфу, и Мирин обратила внимание на ткань.

Джек прислонил арфу к левому плечу.

– Что мне сыграть для вас? – спросил юноша.

Они потеряли дар речи.

– Что угодно, – в конце концов ответила Фрей.

Джек почувствовал отголосок боли, когда понял, что его сестра не знает ни одной старой баллады. Ей было всего три года, когда Лорна умерла, – слишком мало, чтобы запомнить музыку барда. И Джек невольно вспомнил о балладах, которые он обнаружил сегодня. Песни, на которых он вырос. Детство Фрей было лишено этой музыки.

Юноша начал играть и напевать одну из своих любимых песен – «Балладу о временах года». Живая и радостная весенняя мелодия, перетекающая в плавную и мелодичную летнюю тему. Те, в свою очередь, становились отрывистым осенним пламенем, которое превращалось в печальный, но изящный куплет зимы, потому что Джек не мог противиться печали. Когда он закончил и его последняя нота растаяла в воздухе, Фрей восторженно захлопала в ладоши, а Мирин утерла слезы.

Джек подумал, что никогда еще не чувствовал себя таким довольным и наполненным.

– Еще! – попросилась Фрей.

Мирин погладила ее по волосам.

– Пора ткать, Фрей. Нам нужно поработать.

Фрей поникла, но не стала жаловаться. Она последовала за Мирин к ткацкому станку, но сама бросала тоскливые взгляды на арфу в руках Джека.

Джек решил, что он ведь может продолжать играть, пока они работают, и исполнял песню за песней, пока Мирин и Фрей трудились за станком. Он хотел, чтобы сестра знала все эти баллады. Несколько раз Фрей отвлекалась, слушая музыку, но Мирин не укоряла ее за это.

К тому времени, как Джек отложил арфу, день уже клонился к вечеру. Вдалеке гремел гром, ветер заставлял ставни дребезжать, и в воздухе сильно пахло дождем.

Джек достал из футляра для арфы пергамент, который Адайра дала ему накануне. Он не знал пропавших девочек, не знал, что произойдет, когда он сыграет эту волшебную музыку. Ответят ли ему духи? Но ведь он всегда стремился доказать, что достоин имени клана Тамерлейн. Хотел быть нужным, чувствовать свою принадлежность чему-то большему, чем он сам.

Музыка когда-то дала ему дом и цель в жизни.

Пока Мирин и Фрей ткали, Джек принялся усердно изучать «Песнь приливов».

* * *

Это оказалась Катриона Митчелл, и ей было всего пять.

Младшая дочь рыбака и портнихи, она помогала отцу чинить сети на пристани, а затем отправилась на северное побережье поиграть со старшими братьями и сестрами. Никто из них не видел, как она ушла, но Торин нашел ее следы на песке незадолго до того, как их смыло приливом.

Воин шел по ее следу. Девочка была на побережье, а потом решила подняться на холм, где Торину стало труднее идти за ней. Он осматривал траву и камни, пытаясь понять, что могло побудить ребенка покинуть братьев и сестер.

Его внимание привлек алый росчерк.

Торин присел, сначала испугавшись, что это кровь, но, отодвинув траву в сторону, увидел, что это всего лишь цветок. И цветок этот был прекрасен – четыре алых лепестка с золотыми прожилками. Никогда Торин не видел ничего подобного.

Он нахмурился, изучая его. Капитан хорошо знал восточные ландшафты и был знаком с растениями, которые произрастали на этой стороне острова. Однако этот цветок был странным и неуместным, как будто дух нарочно оставил его здесь, чтобы его нашли.

Торин задумался, не является ли цветок порталом в мир духов, и осторожно сжал его в ладони.

Цветок лежал на земле, уже срезанный, и воин подумал, не это ли увидела Катриона? Не это ли побудило ее подняться на холм?

Торин еще раз осмотрел окрестности в поисках следов того, куда девочка направилась дальше. Ему удалось обнаружить несколько маленьких следов, ведущих к холмам острова. Босые ножки примяли траву, но затем девочка словно исчезла. Больше не было никаких признаков ее присутствия, кроме еще одного красного цветка, лежащего на земле, как капля крови.

Капитан подобрал его, стараясь не раздавить лепестки в руках. Он обшарил землю, камни и пучки травы в поисках маленькой потайной двери.

Несомненно, духи открыли портал, приглашая Катриону в свои владения. Куда еще она могла деться?

Он почувствовал странное напряжение в животе. Это был страх, который он давно научился усмирять, но решил, что сейчас ему нужно собственными глазами увидеть Мэйзи.

Торин приказал своим стражникам отметить тропу и продолжить прочесывать местность в поисках следов или возможных порталов, а сам поехал домой.

Он с облегчением обнаружил Сидру за кухонным столом. Перед женой были разложены травы, словно карта, которую он никогда не смог бы прочесть. Она готовила снадобья для пациентов. Черные волосы были небрежно заплетены в косу.

Сидра подняла взгляд, когда он вошел.

– Торин, – выдохнула она. – Есть новости?

Видеть эту отчаянную надежду в ее глазах было невыносимо.

– Катриона Митчелл. Она пропала сегодня утром. Я нашел оборванный след, а также кое-что, в чем ты можешь помочь.

Сидра тут же отложила работу и подошла к нему. Он осторожно достал два красных цветка из кожаного мешочка и положил их на ладонь жены.

– Ты можешь определить, что это за цветок? – с надеждой спросил он.

Сидра изучила цветы и нахмурилась.

– Нет. Никогда раньше не видела таких, Торин. Где ты их нашел?

Он объяснил, внезапно чувствуя усталость и поражение. Еще одна девочка исчезла, пока он был на посту. Еще одна девочка пропала, оставив за собой лишь странный цветок.

Катрионе Митчелл было всего пять лет. Столько же, сколько и Мэйзи.

Торин поднял голову. Он мог заглянуть в спальню, потому что Сидра оставила дверь открытой. Мэйзи крепко спала на кровати.

Торин подошел ближе, чтобы опереться о дверной косяк и посмотреть, как спит его дочь. В груди болело.

– Торин? Не хочешь немного отдохнуть? – тихо спросила Сидра.

Он вздохнул и повернулся к жене. Девушка потянулась за чайником и поставила тарелку с печеньем, пропитанным патокой. Последний раз он нормально ел за этим столом, когда привел Джека домой.

– Нет, у меня нет времени, – прошептал воин, опасаясь, что если разбудит Мэйзи, то не сможет уйти.

Сидра оставила чайник, обеспокоенно глядя на мужа. Он направился к двери, но остановился, взглянув на красные цветы, которые она положила на деревянную разделочную доску. Цветы резко выделялись на фоне других трав, собранных Сидрой, и явно хотели привлечь к себе внимание.

– Я не знаю, что делать, Сид, – сказал он. От этого признания горчило во рту. – Я не знаю, как найти этих девочек. Я не знаю, как заставить духов отдать их. Я не знаю, как утешить их семьи.

Сидра подошла к нему, обняла за пояс. Торин на мгновение прижался к жене, закрыл глаза и вдохнул аромат ее волос.

– Я посмотрю, что можно узнать об этих цветах, – пообещала она, отстраняясь, чтобы посмотреть в его уставшие глаза. – Не теряй надежды. Мы найдем девочек.

Воин кивнул, но за последние несколько недель его слабая вера окончательно пошатнулась.

Не зная, во что верить дальше, он поцеловал костяшки пальцев Сидры и ушел.

Солнце ярко светило, но тучи на западе начали сгущаться. Надвигалась гроза, что значительно затруднило бы поиски следов Катрионы.

Торин уже собирался сесть на коня, когда его взгляд привлек холм слева. Он порос вереском, а посередине пролегала тропинка, которая вела к крофту его отца по соседству. Торин решил, что должен зайти к Грэму.

Прошло несколько лет с тех пор, как Торин навещал своего отца. Он редко приходил, потому что воспоминания, словно призраки, витали в доме его детства. Они с отцом всегда придерживались разных мнений. Их разрыв начался после того, как Торин и Донелла тайно поженились.

«Ты ведешь себя как дурак, Торин! – злился Грэм, когда узнал о планах своего сына. – Тебе нужно спросить родителей Донеллы, прежде чем давать ей клятву».

Торин, двадцатилетний и влюбленный, не прислушался к совету Грэма. Они с Донеллой делали то, что хотели, и это действительно вызвало переполох в клане и почти разрушило шансы Торина на повышение до капитана.

После гибели Донеллы дни Торина стали мрачными, словно зима, которая никогда не заканчивалась. Мэйзи была младенцем, кричащим у него на руках, и Торин, отчаявшись, наконец принес свою дочь к Грэму.

«Помоги, отец. Что мне делать? Она только и делает, что плачет. Я не знаю, как мне быть».

Торин не плакал, когда Донелла умерла от потери крови после родов, не плакал, когда смотрел, как ее завернутое в саван тело обретает последний покой в могиле, не плакал, когда впервые держал Мэйзи на руках. Но все слезы прорвались в тот момент, когда он передал дочь в руки отца и признался в своей беспомощности.

Как это с ним случилось? Донелла умерла, он остался один с ребенком на руках и даже не представлял, как растить дочь. Это был не тот путь, который он себе представлял.

Грэм держал Мэйзи на руках, потрясенный слезами сына не меньше, чем сам Торин. Измотанный и убитый горем, тот сидел в отцовском кресле в гостиной. Тогда Грэм произнес слова, которые Торин не хотел слышать, слова, которые заставили его ожесточиться:

«Твоей дочери нужны заботливые руки, Торин. Найди ей мать – женщину с острова, которая сможет тебе помочь. Найди ее, как если бы она росла на дереве, как если бы она была плодом, который можно сорвать».

Прошло всего три месяца с похорон Донеллы.

В ярости Торин выхватил Мэйзи из рук Грэма и ушел, поклявшись, что никогда не вернется к отцу за помощью.

В тот вечер ворон принес записку к двери Торина. Он знал, что это дело рук его отца: Грэм отказывался покидать свое поместье с тех пор, как мать Торина бросила их.

«Подогрей козье молоко, проверь его на запястье, чтобы убедиться, что оно не слишком горячее, и только потом корми ребенка. Ходи с ней и пой, когда она плачет. Укладывай ее на спину на ночь».

Торин разорвал записку на кусочки и кинул их в огонь, но сделал все так, как велел отец. Постепенно Мэйзи стала меньше плакать, но все еще была для Торина непосильной ношей. А потом, несколько месяцев спустя, он встретил Сидру в долине.

Теперь он снова, охваченный отчаянием, поднимался на холм. Взобравшись на гребень, Торин добрался до крофта отца. Двор порос сорняками, хотя Сидра приходила раз в неделю, чтобы ухаживать за садом Грэма. Торин заметил, что крыша нуждается в починке, ставни висели криво, на одном из карнизов птицы свили гнездо, а дождевая вода в бочке выглядела мутной. Все казалось запущенным и неухоженным до тех пор, пока Торин не приблизился к двери отца.

Тогда сорняки отступили, обнажив каменную дорожку. Увядшие виноградные лозы, обвивающие дом, превратились в жимолость, взбирающуюся по решетке. Дикие цветы росли среди капусты и трав. Паутина исчезла, ставни были ровными и свежеокрашенными.

Наблюдая, как дом и двор меняют свой облик с его приближением, Торин задумался. Он вспомнил те времена, когда судил о состоянии усадьбы издалека, проходя мимо. Она выглядела разрушенной и неопрятной. Почему отец не мог о ней позаботиться? И все же все это время она была красивой и ухоженной; Торин просто этого не замечал.

Он задался вопросом, видела ли Сидра сквозь гламур[6], и когда заметил, как аккуратно расположены ряды овощей, понял, что да. Она, вероятно, прочувствовала сердце этого места с самого начала.

Духи земли, охраняющие этот двор, похоже, были очень проницательны.

– Сидра? Сидра, это снова ты? – позвал Грэм из дома, прежде чем Торин успел постучать. Видимо, двор выдал его присутствие. – Скажи Мэйзи, что ее кораблик готов. Заходи, заходи! Я как раз собирался испечь овсяные лепешки…

Торин вошел. В гостиной царил беспорядок, и на этот раз это не был гламур. У его отца была огромная коллекция вещей: груды книг, кипы разрозненных бумаг, намокшие свитки из другой эпохи, сложенные в хаотичные стопки. Пять пар модных сапог на шнуровке, которые он почти не носил, и куртка цвета огня, подбитая клетчатой тканью. Баночки с золотыми булавками, шкатулка с оставленным матерью жемчугом. Карта королевства, прибитая к полу, потому что стены уже были заняты рисунками, заплесневелыми гобеленами и картой северных созвездий. Все это были вещи из прошлой жизни Грэма, когда он был послом на Большой земле.

Торин пробрался сквозь лабиринт и подошел к большому столу у очага, за которым в ожидании сидел Грэм. В его руках была прозрачная бутылка с замысловатым маленьким корабликом.

– Торин. – Грэм чуть не выронил бутылку. Рот его приоткрылся от изумления, и мужчина поднялся. – Сидра и Мэйзи с тобой? Я закончил кораблик для нее. Видишь? Мы с ней работали над ним вместе, когда Сидра приводила ее в гости.

– Я один, – ответил Торин, который ничего не мог с собой поделать – он не сводил глаз с отца.

Грэм выглядел старше, чем пять лет назад, черты его лица стали мягче. Он всегда был высоким и широкоплечим, как и его брат Аластер. Но если Аластер был темноволосым, энергичным и любил фехтовать, Грэм был светлым, сдержанным и тяготел к книгам. Один брат стал лэрдом, другой – его помощником, представителем на юге. Борода Грэма уже поседела, волосы были собраны в небрежную косу. Одежда была мятой, но чистой. Морщинки в уголках глаз говорили о том, что он, должно быть, улыбался чаще, чем обычно, – скорее всего, когда Сидра и Мэйзи приходили в гости.

Он разительно отличался от своего брата. Аластер с годами стал таким изможденным и бледным, что Торин сомневался, узнал бы Грэм его, если бы увидел.

– Зачем ты пришел? – спросил Грэм так вежливо, как только мог.

– За советом.

– О. – Грэм осторожно поставил бутылку с корабликом и начал перебирать море хлама на своем столе. Пустые бутылки, ожидающие наполнения, крошечные железные инструменты, кусочки дерева, банки с краской, куски ткани.

«Вот как он проводит свои дни», – подумал Торин.

– Садись… садись сюда. Хочешь чаю?

– Нет.

– Хорошо. Тогда чем я могу тебе помочь?

– Пропала еще одна девочка, – ответил Торин. Он снова почувствовал биение пульса, остро ощутил, что время поджимает. – Это уже третья за три недели. Я нашел несколько следов, но больше ничего. Только два красных цветка, словно ее кровь превратилась в лепестки. Я ищу дни и ночи напролет. Я обыскал морские пещеры и омуты, глены, горы, тени среди холмов. Девочки исчезли, и я должен узнать, как заставить Народ вернуть их.

– Духов? – Грэм нахмурился. – При чем здесь они?

– Потому что духи забрали этого ребенка так же, как и двух других до нее. Они проводят девочек через порталы, которых я не вижу.

Грэм задумался, потом тяжело вздохнул.

– Значит, ты винишь духов.

Торин нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

– Да. Это единственное объяснение.

– Так ли это?

– Как еще мог ребенок бесследно исчезнуть?

– Действительно, как еще.

– Ты собираешься помочь мне или нет? Наверняка у тебя есть какие-то знания о духах во всех этих… – Торин махнул рукой на стопки книг и бумаг. По большей части это был мусор с Большой земли, но, несмотря на это, Грэм Тамерлейн когда-то знал все. Он был полон удивительных историй как о духах, так и о смертных. Он мог бы стать друидом, если бы захотел.

Грэм запустил пальцы в бороду, все еще погруженный в свои мысли.

– Мы видим то, что хотим видеть, в зависимости от нашей веры, Торин. Неважно, духи это или нет.

Гордость Торина была задета. Его отец всегда знал, что сказать, чтобы разозлить его, поставить на место. Знал, как заставить Торина снова чувствовать себя восьмилетним мальчишкой.

– Только сегодня утром я разговаривал с женщиной, которой на вид было девяносто, но голос у нее был, как у юной девушки. Когда она была молода, то увидела блеск золота на дне озера и нырнула, чтобы его достать. Вот только озеро оказалось бездонным – это был трюк водного духа. Вернувшись на поверхность, она поняла, что прошло сто лет. Все, кого она знала и любила, были мертвы, и ей больше не было здесь места.

– Действительно, грустная история, – печально сказал Грэм. – И тебе следует быть осторожным, поскольку ответ кроется в том уроке, который она вынесла.

– Каком? Что духам доставляет удовольствие обманывать нас?

– Нет. Конечно же нет. Существует множество добрых духов, которые даруют нам жизнь и равновесие на острове.

«Тогда каков правильный ответ, сэр?» – хотел потребовать Торин, но сдержался, ожидая, пока отец все объяснит.

– Если ты ищешь портал, дверь, которая приведет тебя в царство духов, – начал Грэм, – тебе потребуется одно из двух: приглашение или чтобы у тебя открылись глаза.

Торин поразмыслил над этим, прежде чем ответить:

– Но мои глаза открыты. Я знаю эту землю, несмотря на ее капризную природу. Я прочесал каждый глен, каждую пещеру, каждый…

– Да, да, ты видел своими глазами, – прервал его Грэм. – Но есть и другие способы узреть, Торин. Другие способы познать этот остров и секреты духов.

Торин молчал. Он чувствовал, как краска заливает его лицо; дыхание со свистом вырывалось сквозь зубы.

– Как же тогда мне открыть глаза? Поскольку я сомневаюсь, что меня пригласят.

Грэм ничего не ответил, но начал рыться в стопке старых книг. В конце концов он нашел одну и вложил ее в руки Торина.

Капитан в глубине души надеялся, что это какая-нибудь карта, схема линий разлома и потайных дверей на Востоке. Но был сильно разочарован. Книга была написана от руки, половина ее отсутствовала, а страницы были потрепаны и измяты. На некоторых виднелись следы пепла, на других – пятна от воды, словно книга прошла через множество рук.

Он попытался прочесть одну из страниц, и его раздражение улеглось, когда он узнал название – «Леди Вереск из Полевых Цветов».

Читая о духе земли, он испытывал искушение достать деревянную фигурку, которую все еще прятал в кармане.

«Леди Вереск из Полевых Цветов никогда не хвасталась, но когда Туманник с Вересковых Пустошей проснулся поздно от зимнего холода, она бросила ему вызов – побороться за долину у берега. И Туманник, стойкий и гордый, счел ее слова справедливыми, думая, что сможет победить ее последней луной старого года, когда сердце холода ярко билось в воздухе».

– Это детские сказки, – сказал Торин, перевернув страницу и обнаружив, что она испачкана. Но он был уверен, что Вереск перехитрила Туманника. – А где вторая половина книги?

– Пропала, – сказал Грэм, наливая себе чашку чая.

– Ты не знаешь, где она?

– Если бы я знал, не думаешь ли ты, что я бы нашел ее, сын? – Грэм добавил щедрую порцию молока себе в чай и встретился взглядом с Торином, отпивая из чашки. – Возьми ее, Торин. Прочти. Возможно, ответ, который тебе нужен, кроется на этих страницах. Но я надеюсь, что ты вернешь эту книгу мне в срок, если только она не нужна Сидре или Мэйзи. Тогда они могут оставить ее себе.

Торин приподнял бровь, ощутив легкий укол обиды. Он заметил косой луч света на полу и понял, что задержался здесь гораздо дольше, чем намеревался.

– Тогда Сидра и Мэйзи благодарят тебя за книгу. – Он поднял ее как тост, несмотря на то что этот визит был пустой тратой времени.

Пробираясь обратно через беспорядок, Торин был удивлен, что Грэм проводил его до двери.

– Когда-то она принадлежала Джоан Тамерлейн, – заметил Грэм. – Она была написана до того, как образовался клан.

Торин остановился у ворот, нахмурившись.

– О чем ты говоришь?

– О книге в твоей руке, сын.

Торин снова взглянул на нее.

– Это книга Джоан?

– Да. И она находится на Западе.

– Кто?

– Вторая половина книги. – Отец закрыл дверь, не сказав больше ни слова.

* * *

В тот вечер Джек сидел за письменным столом и при свете очага изучал балладу Лорны. Юноша уже хорошо знал ее ноты. Они гудели в его голове, требуя быть сыгранными, и он уже собирался погасить свечу, как вдруг задребезжали ставни.

Он замер.

У него не было клинка, чтобы защититься. Его глаза обежали комнату и наткнулись на старую рогатку. Юноша подхватил ее и, хотя у него не было речных камней, чтобы стрелять, с яростью распахнул ставни.

Послышалось карканье и хлопанье крыльев.

Джек вздохнул с облегчением, когда понял, что это всего лишь ворон. Птица отступила, затем, сделав круг, приземлилась на его стол с возмущенным карканьем.

– Что тебе нужно? – спросил он, заметив свиток пергамента, прикрепленный к ее лапке. Юноша осторожно развернул его, но птица продолжала ждать, и Джек прочел:

«Прости, что пропустила нашу сегодняшнюю встречу. Как ты понимаешь, я была поглощена исчезновением Катрионы. Но я все еще хочу поговорить с тобой, мой давний соперник. Позволь на этот раз мне прийти к тебе. Встретимся завтра вечером у Мирин перед тем, как ты сыграешь для духов».

Подписи не было, но только один человек называл его «давний соперник». Адайра, должно быть, ждала ответа, потому что и ее ворон все еще ждал, наблюдая за ним глазами-бусинками.

Джек сел за стол и написал:

«Ваши извинения приняты, наследница. Моя сестра будет рада увидеться с тобой. Мама будет настаивать на том, чтобы накормить тебя. Приходи голодной».

Он начал было подписывать свое имя, но передумал. С лукавой улыбкой он написал:

«Твой единственный и неповторимый Д.С.».

Он свернул пергамент и привязал его бечевкой к лапке ворона. Птица взлетела, взмахнув иссиня-черными крыльями.

В ту ночь Джеку снились духи моря. Ему снилось, что он открывает рот, пытаясь спеть для них, но вместо этого тонет.