Сидра проснулась в пустой постели. Она задержалась под одеялом на мгновение, давая глазам привыкнуть к утреннему свету. Потом провела рукой по той стороне постели, где обычно спал ее муж, и обнаружила, что та остыла, словно Торина не было уже долгое время.

С тяжелым сердцем Сидра поднялась. Она с удивлением обнаружила, что в очаге горит огонь, в котелке варится каша, а в чайнике кипит вода. Но Торина нигде не было видно, и целительница, нахмурившись, выглянула в окно. Двор был пуст, лишь растения танцевали на утреннем ветру.

Она подошла к задней двери и приоткрыла ее.

Воин стоял на коленях в саду. Сидра с удивлением наблюдала, как в одной руке он держал котенка, а другой вырывал сорняки. Он выкорчевывал все дикие растения, которым она позволила вырасти среди трав и овощей, и складывал их в кучу. Она опустила взгляд, почувствовав, как что-то зацепилось за ее чулок, – остальные кошки собрались на крыльце, где Торин оставил для них миску с молоком.

Сидра не знала, что и думать, но улыбнулась, снова посмотрев на мужа.

Он не слышал, как открылась задняя дверь, и упорно продолжал работать, в конце концов отпустив котенка, чтобы собрать сорняки. Затем он подошел к краю сада и перебросил их через каменную ограду. Сидру это позабавило – она всегда относила сорняки в кучу вниз по склону. Целительница вышла, чтобы поприветствовать мужа.

Торин заметил ее, когда возвращался. Уголок его рта дернулся, словно он был смущен, что его застали за работой в огороде.

– Ты рано встал, – заметила Сидра, надеясь услышать его голос.

Он лишь поднял свою испачканную землей руку, и девушка заметила, что рана на его предплечье все еще кровоточит. Настроение мгновенно испортилось, и она позвала мужа в дом.

Торин вымыл руки, прежде чем сел за стол и позволил Сидре осмотреть себя. Она заметила, что рана на его плече затянулась за ночь, оставив после себя холодный блестящий шрам – чары страха. Но рана, лишившая его голоса, все еще гноилась, и Сидра, сглотнув, нанесла на нее новую мазь и перевязала.

– Возможно, мне стоит найти для тебя другого целителя, – прошептала она, собирая грязные бинты.

Торин быстро остановил ее, схватив за сорочку. Он решительно покачал головой. Его вера в нее была абсолютной, словно ему и в голову не могло прийти, что она не сможет вернуть ему голос.

Чтобы отвлечь жену от мрачных мыслей, он встал и принес котелок с кашей. Затем жестом пригласил Сидру сесть и наполнил ее миску слипшейся овсянкой.

– Я и не знала, что ты умеешь готовить, – призналась она.

Торин сделал жест рукой, как бы говоря: «Какой островитянин не умеет готовить кашу?»

Овсянка немного подгорела, но Сидра добавила сливки и ягоды и смогла проглотить пару ложек, а потом и Торин попробовал свое блюдо. Он поморщился, но выскреб миску дочиста.

К нему вернулся аппетит, он стал выполнять работу по дому, чего никогда раньше не делал. Сидра знала, что он пытается показать ей, что ему стало лучше, чтобы целительница разрешила ему сопровождать Адайру в полдень.

Вместе они вымыли миски и котелок, ко дну которого прилипла подгоревшая овсянка. Затем оделись, и Сидра попросила мужа снова накинуть и закрепить на ней шаль. Она принялась перечитывать старый бабушкин лечебник, а Торин вернулся во двор, полный решимости освободить сад от сорняков. Он оставил заднюю дверь открытой, чтобы время от времени видеть Сидру.

Она наблюдала за ним, размышляя, насколько сильно он изменился за последние дни. Девушка закрыла глаза, когда боль внутри усилилась настолько, словно она наступила на острие меча.

Четыре года назад она дала Торину клятву, решив связать с ним свое будущее, потому что знала, что жизнь с капитаном будет хорошей. У нее наконец-то появится свой собственный дом для занятий целительством и участок для выращивания любимых растений. У нее будет маленькая спутница в лице Мэйзи, а отец и брат больше не будут ее опекать. Это место казалось ей своим, потому что Торин редко бывал дома, что поначалу даже нравилось Сидре.

Но он всегда приходил, если она нуждалась в нем. Достаточно было встать в саду и произнести его имя на ветру. Торин всегда узнавал ее голос, независимо от того, дул ли ветер с севера, юга, востока или запада.

Иногда ему требовались часы, чтобы добраться, но он всегда надежно отвечал ей.

Она вспомнила один случай: весенний вечер, она позвала его, и он появился уже через пару минут. Торин стоял на пороге с растрепанными волосами и обеспокоенным взглядом, решив, что что-то случилось. Но ничего не произошло. Они просто остались одни в тихом домике с бузиновым вином на столе и расстегнутой сорочкой Сидры, готовой вот-вот соскользнуть.

Но даже тогда это была не любовь, а скорее голод. Сидра никогда не верила в страстную любовь, о которой пели барды, – в ту, что распыляла кровь, как огонь. Она доверяла Торину, даже зная, кто он и чем он занимается, и никогда не ожидала, что он полюбит ее так же, как когда-то любил Донеллу. Торин с Донеллой были единомышленниками, с Сидрой же они были полными противоположностями: он убивал, а она исцеляла.

Сидра открыла глаза. Они были полны слез, и она смахнула их, пытаясь сосредоточиться на книге. Она вычитала один рецепт мази от Сенги, потом заметки о том, как лечить кашель, и только после этого закрыла лечебник.

«Как я могу исцелить его, если не исцелилась сама?»

Ей нужно было рассказать Торину о своих чувствах. Ей стоило быть честной с ним, открыть самые уязвимые уголки своей души. Но Сидра поняла, что боится этого.

Она опасалась быть с ним настолько откровенной, не знала, как он отреагирует. Захочет ли он разорвать их обеты? Решит ли он отпустить ее или же продолжит жить с ней даже без Мэйзи?

Мысль о том, что она может отдалиться от него, причиняла ей такую боль, что у девушки не оставалось другого выбора, кроме как признать: ее действительно пронзили клинком в самое сердце, и она не знала, как залечить эту рану.

По ту сторону стола что-то блеснуло – Донелла материализовалась во всем своем великолепии. Сидра застыла на месте. Призрак никогда раньше не посещал ее, пока Торин был поблизости, и целительница не знала, что об этом думать. Что, если бы он случайно заглянул в дом и увидел ее?

– Донелла, – поприветствовала Сидра почти шепотом.

– Он боится, Сидра, – произнесла Донелла. Ее голос был слабым, словно она вот-вот исчезнет навеки. Словно ее заблудшая душа наконец обрела покой.

– Чего он боится? – Сидра полагала, что знает ответ, но решила уточнить, веря, что Донелла обладает проницательностью, которой у нее нет.

– Он боится потерять тебя, сначала сердцем, а потом и телом. Если ты последуешь за мной в могилу, то он недолго протянет. Его душа нашла свое отражение в твоей, и он будет с тобой даже после смерти.

Сидра вспыхнула; кровь вскипела в ее жилах. Она помолчала, прежде чем прошептать:

– Не знаю, захочет ли он остаться со мной. Я не… я не могу даже вылечить его, когда он нуждается во мне, как никогда прежде.

– Сначала ты должна исцелить себя, Сидра.

Девушка уставилась на призрака широко распахнутыми глазами. Не сказав больше ни слова, Донелла со вздохом исчезла.

Целительница решила, что не в силах больше размышлять над прощальными словами. Она приготовила второй завтрак, за что Торин был ей благодарен. Они ели в лучах солнца на заднем крыльце дома и наблюдали за котятами, снующими по садовой дорожке.

– Я скоро найду для них дом, – пообещала Сидра, не обращая внимание на ком в горле.

Торин коснулся ее колена. «Нет, пусть остаются».

Она прочла это по движению его руки и по взгляду. Девушка кивнула, и они еще немного посидели в тишине, согретые солнцем.

Когда Адайра приехала за Торином, Сидра стояла во дворе вместе с Йирром, глядя им вслед. Вскоре их свита скрылась в холмах, устремившись на север, а Сидра стояла как вкопанная, пока после полудня неожиданно не налетела гроза.

Дождь привел ее в чувство, промочив насквозь.

Она собиралась войти внутрь, но без Мэйзи и Торина дом казался слишком пустым. Сидра не хотела ждать в его стенах, не хотела обращать внимание на внутренний голос, переполняющий разум, нашептывающий ей заглянуть в сердце и собрать многочисленные осколки себя самой.

«Я должна исцелить себя. Я пойду к Грэму», – подумала девушка, закрывая дверь и направляясь к холму между их участками. Йирр послушно следовал за ней. «Грэм сможет отвлечь меня своими рассказами о Большой земле».

Целительница остановилась в зарослях вереска, ее сердце бешено колотилось.

Здесь ее вера впервые пошатнулась. Это было то самое место, где на нее напали и где она узнала о коварстве этого мира. В тот миг она услышала в своем сознании любимый голос, словно его донес ветер. Ее бабушка обращалась к ней: «Иди туда, где зародилась твоя вера».

Некоторое время Сидра стояла под дождем, пока тот не смыл ее слезы, и все же она не пошла к Грэму, хотя это был самый легкий путь. Она тосковала по своей бабушке и, развернувшись, пошла вместе с Йирром на юг, в туманную долину.

* * *

Адайра ждала на заброшенной северной дороге, ведущей на Запад. Старый дорожный указатель обветшал и посерел, но все еще стоял, несмотря на века забвения. Сквозь утрамбованную землю проросли сорняки высотой по пояс, обозначая границу клана колючими стеблями и желтыми цветами.

Вокруг простирался Приграничный Лес, предоставляя Адайре лишь слабый обзор земель клана Бреккан. С того места, где она стояла, все выглядело так же, как и на Востоке: густые заросли сосен, можжевельника, дубов и рябины, устланные ковром из папоротника. Она задумалась, каково это – ступить на территорию своего врага? Действительно ли ее примут радушно или Морэй просто дурачит ее?

От него по-прежнему не было вестей, и наследница могла лишь предположить, что его мать узнала о набеге и прочла письмо, наткнувшись на ультиматум Адайры.

Странно, насколько услужливой была лэрд Запада. Иннес никогда раньше так себя не вела. Она всегда позволяла набегам продолжаться, не пытаясь прервать цикл насилия и воровства.

«Но что бы я сама сделала, если бы мой клан голодал зимой?– спрашивала себя Адайра, не сводя глаз с поросшей сорняком западной дороги. – Что бы ты сделала, если бы твой народ жаждал крови, а дети напоминали скелетов с наступлением холодов?»

Адайра не была уверена, но она бы точно не стала красть девочек из клана, который их кормил.

Наследница не знала, что бы посоветовал ей Торин, но Джек оставался непреклонен в этом вопросе: Адайре лучше не упоминать о пропавших девочках.

– Если Иннес знает об этом, – сказал Джек утром, – значит, она соучастница, а не союзница нам, какой бы любезной она ни казалась. Будет лучше получить подтверждение другим путем и забрать девочек неожиданно.

Например, устроив облаву.

Адайра чуть не рассмеялась, представив, как Тамерлейны тайно переправляются на Запад, чтобы забрать своих детей. Но эта мысль была настолько пьянящей, что преследовала ее ночью.

Она чувствовала, что совет Джека был здравым, и пусть даже ей хотелось поддаться эмоциям, она знала, что должна быть терпеливой и мудрой. Прежде всего, она не хотела, чтобы девочки пострадали или были перевезены в другое место. Наследница должна была сохранять видимость неведения.

Адайра все ждала; они прибыли слишком рано. Джек и Торин стояли позади нее на дороге, а десять стражников разместились в лесу в пределах видимости. Она не ожидала стычки, впрочем, как и не ожидала набега среди лета.

Пот струился по ее спине: в лесу было тепло, а ветер в этот день был тихим.

Наконец Адайра услышала приближение Брекканов. Стук копыт и грохот повозки нарушили тишину леса, и наследница сжала кулаки.

Мгновение спустя она впервые увидела Иннес Бреккан.

Лэрд Запада ехала на великолепном коне, одетая как воин: сапоги до колен, туника, кожаный жилет и синий плед. Она была не молода, но жизненная сила собиралась вокруг нее, словно буря. Серебро сверкало в ее длинных светлых волосах, контрастируя с золотым обручем на лбу. От ее узкого лица было трудно отвести взгляд, а на ее шее и тыльной стороне ладоней плясали татуировки из вайды.

Когда Иннес остановила лошадь прямо перед линией клана, в ее глазах блеснул огонек. Она встретилась взглядом с Адайрой и на мгновение задержалась на ней, словно оценивая своего противника.

На Адайре были кожаные доспехи и малиновый плед. Ничто не выдало ее эмоций, но все ее тело гудело от напряжения. Она смотрела на заклятого врага своего клана. Она стояла перед Иннес лицом к лицу, их разделяли всего пара шагов.

«Вероятно, она пришла, чтобы убить меня, – подумала Адайра, хотя Иннес была безоружна. На поясе у лэрда Запада висели пустые кожаные ножны. – Возможно, это послужит началом войны».

Позади Иннес остановилась повозка. Она взяла с собой только трех охранников, хотя остальные могли скрываться в лесу. Спрыгнув с лошади, лэрд Запада подошла к Адайре.

– Наследница, – произнесла она голосом глубоким и низким, как дым в кузнице.

– Лэрд, – отозвалась Адайра.

– Мне удалось вернуть почти все, что было украдено, кроме скота. Но я могу предложить золотые монеты в качестве компенсации.

Адайра молчала, размышляя о том, что коровы и овцы Эллиоттов, вероятно, уже были забиты. По спине у нее пробежали мурашки, но она кивнула.

– В таком случае монет будет достаточно.

– Могу я перейти на вашу сторону? – спросила Иннес, и ее взгляд устремился на Торина. Должно быть, она узнала в нем капитана Восточной Стражи, поскольку он стоял во всеоружии прямо за спиной Адайры.

– Только вы одна, – ответила Адайра.

Иннес кивнула и направилась к повозке. Она взяла ящик, наполненный мешками с зерном, и, перенеся его через границу, поставила к ногам Адайры, затем вернулась за следующим. Один за другим она принесла три ящика, доверху наполненные зимними припасами Эллиоттов. После этого лэрд встала лицом к лицу с Адайрой и протянула кошелек с монетами.

– Надеюсь, этого хватит?

Адайра приняла кошелек и заглянула внутрь. Тот был полон золотых монет, и наследница кивнула, решив, что Иннес явно переплатила за украденных коров и овец.

Странно, насколько щедрой была лэрд Запада. Адайра не знала, что и думать. Была ли она искренней или просто отвлекала внимание перед новым предательством?

Словно читая ее мысли, Иннес произнесла:

– Надеюсь, этот дурной поступок моего клана будет прощен и предложенная вами торговля продолжится.

– Я обсуждала торговлю с Морэем, – ответила Адайра, намеренно оглядываясь на стражников, которых привела Иннес. – И надеялась увидеть его сегодня.

– В данный момент мой сын вершит правосудие над людьми, совершившими набег на ваши земли, – пояснила Иннес чуть более холодным тоном. – Иначе он бы сопровождал меня сегодня.

Адайра забеспокоилась. Эта встреча все еще могла пойти наперекосяк.

– Мы также хотим продолжить торговлю, и есть одна вещь, которую мы хотели бы получить от вашего клана.

– Назовите ее, наследница, – сказала Иннес, – и я сама принесу на нашу следующую встречу.

Адайра достала флакон. Цветок Оренны еще не увял, и золотой блеск его лепестков сверкал на свету. Девушка внимательно следила за лицом Иннес, та удивленно вскинула бровь.

– Вашему клану нужен цветок Оренны?

– А он растет на Западе? – ответила вопросом на вопрос Адайра.

– Да. Хотя для нас он совершенно бесполезен, поскольку духи здесь слабы.

– Чего нельзя сказать о духах на Востоке, – заметила Адайра. – Если вы сможете собрать нам корзину цветов, то я привезу все ресурсы, необходимые вашему клану для подготовки к зиме.

– Хорошо, я соберу эти цветы для вас. Дайте мне три дня на подготовку, и мы снова встретимся для обмена в выбранном вами месте.

– Договорились.

Адайра смотрела, как Иннес вернулась на свою территорию и села на лошадь, кивнув наследнице на прощание. Стражники с пустой повозкой последовали за ней.

Девушка выдохнула с облегчением. Она повернулась, только когда поняла, что ей ничего не угрожает, но даже тогда Торин сразу прикрыл ее со спины. Джек, сопровождавший ее в безмолвной поддержке, пошел рядом. Наследница молчала, пока они не вышли из леса и не вернулись к своим лошадям, оставленным под вязом.

– Теперь у меня есть по крайней мере одно доказательство, – сказала Адайра.

Джек нахмурился.

– Какое именно?

Она встретилась с ним взглядом и показала цветок Оренны.

– Морэй Бреккан солгал мне.

* * *

Джек расстался с Адайрой в Слоуне, сделав остановку у кузницы Уны. Отцовский дирк висел у него на поясе, и сердце юноши колотилось, пока он ждал возможности поговорить с кузнецом. Уна была занята своей работой. Вокруг нее крутились несколько учеников, одним из которых была ее собственная дочь, качавшая меха и подносившая инструменты.

– Прости, что отвлекаю тебя от работы, – извинился Джек, когда Уна нашла пару минут, чтобы поговорить с ним. – У тебя все хорошо?

Кузнец только изогнула бровь. Серебро в ее черных волосах блестело в полуденном свете.

– Конечно, Джек. Что ты принес мне сегодня?

Он положил дирк в протянутые руки кузнеца.

– Я хотел бы узнать, кто заказал у тебя этот клинок. Помнишь ли ты его имя? Скорее всего, это было очень давно.

– Я помню всех своих клиентов и все клинки, – ответила Уна, продолжая внимательно изучать кинжал. – Но боюсь, что не смогу назвать тебе имя, которое ты ищешь, Джек.

– Почему?

Уна пристально посмотрела на него своими темными глазами.

– Потому что я не ковала этот клинок.

Юноша нахмурился.

– Ты уверена?

Уна рассмеялась, и Джек понял, что вопрос вызвал у кузнеца раздражение.

– Ты помнишь каждое музыкальное произведение, которое сочинил? Узнаешь каждый инструмент, который когда-либо держал в руках и на котором играл?

Джек почувствовал, как вспыхнуло его лицо.

– Прости, Уна. Я не хотел тебя обидеть.

– Я не в обиде, Джек. – Кузнец вернула ему дирк.

– Я просто подумал…

Уна ждала, пока Джек продолжит.

– Ты самый искусный кузнец на Востоке, и кто бы ни заказал этот клинок… я убежден, он бы хотел, чтобы его создали самые умелые руки.

– Не стану отрицать, это прекрасная работа, – взгляд кузнеца задержался на дирке, – но она не моя.

– Есть ли способ узнать, какое заклинание в нем заключено?

– Да, есть. Но ты не добьешься этого одним лишь взглядом.

Джек понял, на что она намекает, и вложил дирк в ножны.

– Так я и думал. Спасибо за помощь, Уна.

Кузнец смотрела вслед уходящему Джеку.

– Будь осторожен.

Юноша поднял руку, принимая напутствие, но мысли его были неспокойны. Если бы этот клинок был выкован на Востоке, Уна бы знала об этом.

Джек вернулся в свои покои на остаток дня. Он не встретил Адайру в коридорах и предположил, что девушка была с отцом. Снимая плед, он заметил, что одна нить начала распускаться. Юноша смотрел на нее с недоверием, прослеживая узор кончиком пальца. Часть заклинания исчезла, и он увидел, что зеленая ткань потеряла свой блеск. Он тяжело вздохнул, садясь за стол. Какой бы секрет его мать ни вплела в этот плед, он начал проявляться.

Джек попытался отвлечься, работая над своей композицией. «Баллада для Ветра» была почти закончена, но он не мог сосредоточиться на ней сегодня.

В голове у него рождались вопросы, и в конце концов он снова вытащил дирк из ножен, чтобы рассмотреть тонкое лезвие в лучах заходящего солнца. Ему еще не доводилось испытывать боль от ударов зачарованным оружием, и он ни за что не хотел бы ее испытать, особенно после недавних ранений Торина. Но если его отец заказал этот клинок… Джек должен был узнать, какое заклинание он в себе таит. Руки юноши дрожали, когда он встал из-за стола и, размышляя, подошел к пылающему в камине огню.

«Небольшой порез на предплечье», – думал он, вспоминая, как быстро заживают такие раны.

Глубоко вздохнув, Джек провел лезвием чуть выше запястья. Кинжал был острым и сверкнул, вонзаясь в его кожу. Из раны хлынула кровь, яркая, как летнее вино.

Джек ждал, чтобы понять, на какое заклинание его обрекли, пока кровь капала на камни очага. Он все ждал, но ничего не происходило. Юноша не чувствовал ни желания бежать, ни страха; он не стал немым, не ощутил отчаяния или чувства потери.

Джек смотрел на порез со смесью удивления и раздражения.

И тут раздался стук в потайную дверь.

– Джек? – пробился голос Адайры. – Можно войти?

Юноша застыл, разрываясь между «да» и «нет». Он спрятал руки и клинок за спину.

– Входи.

Адайра открыла дверь и вошла в его покои. Она переоделась после встречи с Иннес, облачившись в простое черное платье. Волосы были распущены, и непокорные волны рассыпались по плечам. Она заметила его напряженную позу, его нерешительность и то, как он прятал свои руки.

Девушка подошла ближе.

– Ты что-то от меня скрываешь?

И в тот миг Джек открыл для себя заклинание отцовского дирка. Он хотел ответить уклончиво, но чары заставили его сказать правду, которая сама сорвалась с его уст:

– Да. Зачарованный клинок.

Если Адайра и была удивлена его ответом, то никак не подала вида. Девушка потянулась, чтобы коснуться его руки. Ее пальцы легко, но уверенно скользнули вниз, туда, где он сжимал оружие. Она потянула его за руку и изучила блеск клинка и окровавленный край стали.

– Что ты наделал? – прошептала она.

И снова он был вынужден сказать правду, которую с трудом выдавил из себя:

– Я порезал себя, как дурак, чтобы узнать, какое заклинание таит в себе дирк.

Адайра обнажила кровоточащую рану.

– Так, значит, это клинок истины? – задумчиво произнесла она. Юноша встретился с ней взглядом и заметил, как в ее глазах зарождается искорка. – Ты знаешь, что пока твоя рана кровоточит, ты вынужден отвечать на все мои вопросы с беспощадной честностью, верно?

– Я уже слишком хорошо это понял.

Джек с ужасом ждал, что Адайра начнет задавать ему всевозможные неудобные вопросы, но, когда молчание затянулось, он вспомнил, как часто она удивляла его. Она не соответствовала его представлениям, а разбивала их вдребезги.

Она взяла клинок и порезала свою ладонь; кровь заполнила рану. Джек собирался отчитать наследницу, но ее голос прозвучал острее любого клинка:

– Я не хочу тайн меж нами.

Юноша опустил взгляд, изучая их раны. Он подумал о клятве на крови, которую часто дают на свадьбе, – самой глубокой и сильной связи, когда на ладонях молодоженов делают надрез и прижимают их друг к другу, смешивая кровь. Они с Адайрой не давали такой клятвы и не сделают этого, если не решат остаться вместе по окончании срока.

И все же, видя кровь Адайры и ее готовность принять его уязвимость, рана за раной… он почувствовал, как что-то между ними начало меняться.

– Я хочу обсудить встречу с Западом, Джек. – Ее голос прервал его размышления. – Но прежде, чем я начну… давай поговорим как старые друзья, которые не виделись много лет и теперь осознают, что им нужно столько наверстать. Расскажи мне о себе то, чего я не знаю, и я поступлю так же.

Она подошла к креслу перед камином, и Джек последовал за ней с двумя льняными бинтами. Девушка перевязала свою ладонь, а он обмотал предплечье, затем придвинул другое кресло, чтобы сесть напротив нее. Он понял, что хочет видеть ее полностью, независимо от того, какие слова прозвучат из его уст.

На мгновение он замолчал, сомневаясь, но потом заговорил. Это было похоже на дверь, которую то открывают ненадолго, то тут же закрывают, но этого достаточно, чтобы внутрь пролился свет.

– Когда я был мальчишкой, – начал Джек, – я ничего не хотел так сильно, как быть достойным клана и найти свое место. То, что я рос без отца, только подпитывало эти чувства, и я страстно желал, чтобы хоть кто-то признал меня своим. Я не мог придумать большей чести, чем присоединиться к Восточной Страже, доказав Торину, что я этого достоин.

– Это, пожалуй, единственное, что есть общего между нами, – с улыбкой сказала Адайра. – Когда-то мы мечтали об одном и том же.

– Так и есть, – задумчиво согласился он. – Но порой ты обнаруживаешь, что твое место и предназначение не те, какими ты их представлял изначально. Когда меня отослали на Большую землю, я был полон горечи и гнева. Я думал, что Мирин не хочет иметь со мной ничего общего, и поэтому, как только моя тоска по дому утихла, я начал осваиваться в университете и поклялся, что никогда больше не вернусь на Каденцию. Несмотря на эти заявления, по ночам мне все равно снился дом. Я видел остров – его холмы, горы и озера. Чувствовал запах трав в саду и слышал сплетни, разносимые ветром. Не могу сказать точно, когда именно сны начали исчезать и я окончательно убедился, что мне не место на Каденции, но полагаю, это случилось на третьем году обучения, когда у меня был первый урок игры на арфе. Как только я провел пальцами по струнам, буря и гнев, бесконечно бушевавшие во мне, утихли, и я понял, что я действительно могу доказать, что чего-то стою.

– И ты это сделал, бард, – поддержала его Адайра.

Он улыбнулся.

– А теперь расскажи мне о себе, жена, то, чего я не знаю.

– Это непростая задача. – Она поглубже устроилась в кресле, скрестив ноги. – Боюсь, моя жизнь часто на виду.

– Но мы два старых друга, которые только что воссоединились, – напомнил Джек. – Водные просторы и неумолимые километры разделяли нас целое десятилетие.

– Тогда позволь мне начать так, как это сделал ты. Моя самая большая мечта была той же, что и у тебя: я хотела вступить в Восточную Стражу и сражаться бок о бок с Торином. Он был мне как старший брат, и сколько я себя помню, я мечтала о брате или сестре. Я видела, что стражники были как одна дружная семья, и мне захотелось стать частью этой семьи.

Но мой отец быстро пресек эту мечту. Вступать в гвардию было слишком опасно для меня. Будучи единственным выжившим ребенком и наследницей… я многого была лишена. Мама заметила во мне гнев и попыталась унять его единственным известным ей способом: она начала учить меня игре на арфе. Она думала, что я смогу найти себя в музыке, но, хотя это и унимало бурю в таких людях, как ты, Джек, во мне это только усилило обиду.

Я была молода и полна злобы. Я презирала уроки, которые она пыталась мне давать. Музыка не подчинялась мне, и все, о чем я могла думать, – это о гвардии, в которую я не смогла вступить. Теперь я горько сожалею об этом, сожалею, что понапрасну растратила те драгоценные мгновения с мамой.

Бывают дни, когда я с трудом могу смотреть на ее арфу, потому что меня охватывает желание вернуться в прошлое и все изменить. Если бы я только могла вернуться в детство… о, сколько бы я исправила. Я и подумать не могла, что потеряю маму так рано, и теперь тоскую по тем моментам, которые провела с ней, по той музыке, что она пыталась мне подарить.

Эти переживания, которыми я делюсь с тобой, Джек… они больно ранят. Я редко говорю вслух о том, в чем раскаиваюсь и что тревожит мою душу. Как будущий лэрд я не должна сосредотачиваться на таких вещах, но я также знаю, что молчание и сдержанность могут стать величайшим сожалением. Так позволь мне признаться, что какая-то часть меня смотрит на тебя и предупреждает: «Он уедет через год и один день. Он вернется на Большую землю, куда стремится его сердце».

Я говорю себе, что должна быть осторожна с тобой, хотя мы и связаны ритуалом. И все же другая часть меня верит, что у нас с тобой могло бы что-то получиться из этого соглашения. Что мы с тобой дополняем друг друга, что мы созданы, чтобы сталкиваться и затачивать друг друга, как сталь. Что мы останемся связаны до самого конца, когда остров предаст земле мои кости, а мое имя останется лишь воспоминанием, высеченным на надгробии.

Джек встал. Ее слова заворожили его, и ему нужно было отвлечься, прежде чем правда выплеснется наружу, прежде чем он признается, что его чувства к ней переплетаются со всем: его мечтами, устремлениями, желаниями. Ему хотелось успокоить ее, ответив без слов, но сначала он подошел к письменному столу и взял бутылку брекканского вина.

Он налил им по бокалу игристого. Адайра коснулась его холодной рукой, принимая напиток. Она поднялась так, что их глаза оказались почти на одном уровне и между ними оставалось совсем небольшое пространство. Они выпили за свои раны, сожаления и надежды, за прошлое, за то, как их выбор, сделанный неосознанно, снова свел их вместе.

– Мое сердце не тоскует по Большой земле, – произнес он наконец. – Я, кажется, уже говорил тебе, Адайра. Можно с уверенностью сказать, что я не вернусь.

– И все же ты с самого начала заявил, что Большая земля – твой дом, – возразила она.

Джек хотел сказать ей, что он увядал там понемногу – так медленно, что и сам не осознавал, насколько поблек, пока не вернулся на Каденцию и не обнаружил, что может пустить корни в этом месте, глубокие и переплетенные.

Вместо этого он прошептал:

– Да, но когда-то я думал, что дом – это просто место. Четыре стены, в которых ты спишь по ночам. Но я ошибался, дом – это люди. Дом – это быть с теми, кого ты любишь и, возможно, даже ненавидишь. – Он не сумел сдержать улыбку, когда девушка покраснела от его слов.

Адайра отставила бокал и внимательно посмотрела на Джека.

– Знаешь ли ты, что когда-то я тебя ненавидела?

Он рассмеялся, и смех разлился по его груди, теплый и насыщенный, как вино.

– Я думал, мы рассказываем друг другу только то, чего не знали.

– Я была рада видеть, как ты уезжаешь, в тот вечер, десять лет назад, – призналась она. – Стоя на холме в сумерках, я смотрела, как ты садишься в лодку. Я наблюдала за тобой, пока ты не скрылся из виду, и сочла это победой, ибо мой давний соперник больше не будет преследовать меня на острове. Я победила и изгнала тебя и знала, что ты больше не будешь воровать мой чертополох, кормить меня пузырьковой ягодой или выдергивать ленты из моих кос. Можешь себе представить мое изумление, когда я увидела тебя несколько недель назад. После того, как я убедила себя, что ты мой заклятый враг, что мне суждено ненавидеть тебя всю жизнь… я снова почувствовал радость, но на этот раз она не была связана с твоим отъездом.

Джек поставил бокал и придвинулся к Адайре поближе. Рана на его руке начала зудеть. Она быстро заживала, а значит, скоро этот миг будет для них утерян. Он нежно провел пальцем по золотому свету, играющему на ее щеке.

– Ты хочешь сказать, что была рада меня видеть, Адайра?

– Да, – ответила она, и у нее перехватило дыхание от его прикосновения. – Я была рада почувствовать, как что-то просыпается во мне после долгих лет холода и пустоты. Просто я никогда не думала, что пробудишь меня ты.

Она словно сорвала эти слова с его уст, и он хотел их вернуть.

Джек коснулся ее губ своими в дразнящем поцелуе. На вкус Адайра была словно спелый фрукт, как летние ягоды, растущие на холмах. Она схватила его за тунику и притянула ближе, пока они не разделили одно и то же сладкое дыхание. Воздух между ними заискрил, словно в грозу.

Губы Джека были нежны, когда он впитывал ее вздохи и запоминал очертание ее губ. Но очень скоро он почувствовал всепоглощающую боль в груди. Ошеломленный, он понял, что его переполняет Адайра и те чувства, которые она пробуждает в нем. Он удивился, как нечто столь нежное, вроде прикосновения губ, может отзываться такой болью в теле.

Должно быть, она тоже это почувствовала, потому что прервала поцелуй и отстранилась от него. Ее лицо было спокойным, взгляд – безмятежным, но губы ее припухли от поцелуя, и она поджала их, словно пробуя Джека на вкус.

– Ты голоден? – неожиданно спросила она.

Джек уставился на нее, не понимая, о каком голоде она говорит. Спустя пару мгновений он был благодарен за свое молчание, потому что Адайра добавила:

– Думаю, наш следующий разговор пройдет лучше за тарелкой хаггиса[8].

Он совсем забыл о ее изначальном намерении обсудить встречу с Иннес. Наследница направилась к двери и попросила одного из слуг принести ужин в комнату Джека. Затем подошла к столу и принялась медленно передвигать его поближе к камину. Казалось, она излучала бесконечную энергию, в то время как он был полностью истощен и застыл, словно опьяненный их поцелуем. Но в конце концов он присоединился к ней, помогая перенести стол и два стула к камину. Его музыкальная композиция все еще была аккуратно разложена на полированной столешнице. Адайра заметила ее, и Джек понял, что, хотя она и не могла прочитать ноты, наследница внимательно изучала их.

– Это твоя баллада для ветра? – осторожно спросила она.

– Да.

– Почти закончена?

– Не совсем.

Юноша был рад, что ужин принесли в этот самый момент. Он не знал, запретит ли ему Адайра играть для ветра, но со здоровьем у него все было в порядке. Он все еще страдал от приступов головной боли и пульсирующей боли в пальцах, но потребуются годы, прежде чем эти симптомы убьют его.

Джек аккуратно убрал ноты, и они с Адайрой сели за стол друг напротив друга с тарелками горячего хаггиса и картофеля, увядших зеленых овощей, хлеба и горшка с маслом. Он и не заметил, пока не налил им по бокалу свежего вина, что рана на его руке затянулась, а чары истины полностью утратили силу, оставив после себя лишь холодный тонкий рубец. И все же когда он посмотрел на Адайру, то понял, что тот момент искренности, который они разделили сегодня, не прошел бесследно ни для одного из них. Чувства, словно звезды, висели над ними, ожидая следующего раза, чтобы выстроиться в созвездия, и Джек чувствовал предвкушение в своих костях, гудящих, как натянутые струны арфы.

– Что ты хочешь обсудить, Адайра?

Она слегка улыбнулась ему.

– Сначала поешь.

Он послушался, но вскоре заметил, что сама девушка едва притронулась к еде, словно разум ее был поглощен мыслями. Она изучала свою ладонь, на которой остался холодный шрам, и допивала вино.

– Итак, – наконец произнесла она, – у меня есть план, как вернуть наших девочек.

Джек отложил вилку, внимательно наблюдая за наследницей. У него было предчувствие, что ему это не понравится, но он молчал, ожидая подробностей.

Вопрос Адайры застал его врасплох:

– Не мог бы ты закончить балладу для ветра уже завтра?

Джек нахмурился.

– Тем самым ты приглашаешь меня сыграть?

– Да, но с одним условием.

– С каким? – застонал он.

Адайра достала флакон с Оренной и поставила его перед ним.

– Ты съешь этот цветок перед игрой, – наследница берегла его несколько дней, не зная, когда он пригодится.

Джек изучил казавшийся невинным цветок и спросил:

– Почему ты хочешь, чтобы я это сделал?

– Я говорила с Сидрой, – пояснила Адайра. – Она призналась, что съела один, и это наделило ее способностью видеть царство духов, придало ей неземную силу, скорость и осведомленность. Я надеюсь, это убережет тебя от негативных последствий магии.

Джек вздохнул.

– Но что, если цветок повлияет на меня иначе? Что, если я не смогу играть?

– Значит, ты не будешь играть. Мы подождем, пока влияние магии пройдет, и ты сыграешь, используя свои жизненные силы и подготовленные Сидрой тоники. Я считаю, ты прав, Джек. Ветер знает, где именно на Западе находятся девочки. Если он укажет нам направление, мы сможем понять, как их спасти, и подготовиться.

– И ты хочешь это сделать после того, как Иннес Бреккан снабдит нас достаточным количеством цветов Оренны, чтобы, съев их, мы могли незаметно пересечь границу клана? – уточнил Джек.

Адайра кивнула.

У юноши свело желудок. Он почувствовал прилив страха при мысли о том, что все может пойти не так. Представив, как он крадется по Западу, словно тень, а его хватают, сажают в тюрьму или, возможно, даже убивают.

– Что, если ты ошибаешься, Адайра? Что, если цветок Оренны не наделяет способностью незаметно пересекать границу клана?

– Думаю, велика вероятность того, что я права. Как иначе Брекканы смогли это сделать, если не прибегая к магии?

– Но если цветок всегда был у них, почему они не использовали его раньше? – возразил Джек. – Во время набегов, например. Складывается впечатление, что они начали использовать его всего пару недель назад с единственной целью – похитить девочек.

– И во время последнего набега, – добавила Адайра. – Ведь ты утверждаешь, что видел вдвое больше Брекканов, чем почувствовал Торин.

Джек вздохнул, откидываясь на спинку стула. Фрей видела всадника в их саду той ночью, и юноша беспокоился, что его сестра будет следующей. Ее было легко похитить, ведь она жила так близко к границе клана.

– Возможно, до сих пор Брекканы не знали о цветке Оренны, – предположила наследница. – Неважно, наделяет он сверхъестественными способностями или нет. Мы узнаем местоположение девочек от духов ветра, а затем отправимся на Запад, чтобы вернуть их.

– Тогда нам следует готовиться к войне, Адайра. По какой бы причине Брекканы ни похищали девочек, они придут в ярость, узнав, что мы использовали предмет их торговли, чтобы обманом проникнуть на Запад.

– Не думаю, что смогу примириться с кланом, который крадет детей, – заявила она.

Джек кивнул, но по спине у него пробежал холодок. Как будет выглядеть война на острове? Смогут ли Тамерлейны победить клан, состоящий из воинов? И если проиграют, что станет с Адайрой?

Джек смотрел на нее, погруженный в мрачные мысли.

Отблески огня и тени танцевали вокруг нее, а глаза ее сверкали, как два темных драгоценных камня. Юноша не заметил, как солнце начинало садиться. Всего час назад они с Адайрой находились в другом мире, где время застыло, но теперь оно мчалось, подхваченное тревожным течением. Он чувствовал, как это течение затягивает его, как минуты ускользают одна за другой.

– Если это то, чего ты хочешь, – наконец произнес он, – тогда я с тобой.

Она встала и подошла к нему. Юноша почувствовал, как она запустила пальцы в его волосы, слегка поглаживая их.

– Спасибо, – выдохнула Адайра. – Сейчас я должна тебя покинуть. Солнце садится, и я знаю, что тебе нужно вернуться к Мирин. Но, если ты будешь готов играть завтра, дай мне знать.

Наследница удалилась в свою комнату прежде, чем Джек успел сказать еще хоть слово. Но она оставила Оренну, и юноша, сунув флакон в карман, начал собирать ноты.

У него не было времени подумать о том, что произошло сегодня, пока он не пошел к Мирин. По дороге он вспомнил ночь налета и голос Фрей, доносящийся в темноте: «У нас на заднем дворе Бреккан». Возможно, этот человек пришел, чтобы украсть его сестру, но, возможно, он стоял на страже у их дома, чтобы отразить налет разбойников.

Джек представлял свою мать, живущую на доставшейся ей по наследству земле, так близко к границе клана. Он вспоминал, как много раз спрашивал имя своего отца, и каждый раз Мирин не желала делиться даже крупицами знания о нем.

Идя по холмам, Джек обнажил свой дирк – единственное наследство, которое ему досталось. У него ведь не было ни имени, ни земель – ничего, кроме клинка, зачарованного на истину, словно отец Джека предвидел всю ложь и тайны, в которых будет расти его сын.

Джек никогда бы не поверил, что такое возможно, если бы Торин не заявил, что Брекканы пересекают границу клана без его ведома, а Адайра не подозревала Запад в похищении девочек. Если Брекканы тайно переправлялись через границу сейчас, возможно, они делали это и раньше, когда мать Джека жила совсем одна на краю восточных земель.

Юноша часто задавался вопросом, не видел ли он своего отца, сам того не ведая, на городском рынке, на дороге, в залах замка. С годами эти мысли затихали, оставаясь без ответа, но не сейчас.

Он всегда удивлялся, почему отец не объявился и не признал в нем сына.

Теперь он понял…

Его отец был Брекканом.