Проснувшись, Бай Гуньгунь обнаружил, что лежит в зарослях цветов варшики. Белые цветы источали густой аромат, в котором чувствовалась свежесть, что наполняет воздух после дождя. Бай Гуньгунь невольно чихнул, поднялся на ноги и, оглядевшись, с удивлением понял, что оказался на Лазурном море.

Маленькая головушка Бай Гуньгуня на мгновение перестала соображать. Десять лет назад в смертоубийственной схватке с темной девой Мяо Ло его отец и Цзю-Цзю получили ранения. Матушке пришлось выпить несколько чашек отцовской ало-золотой крови вместе с чудесными пилюлями досточтимого Чжэ Яня, чтобы восстановиться. Через несколько месяцев Цзю-Цзю встала на ноги, только вот ее духовные силы пока не вернулись. Впрочем… возвращение сил матушки Гуньгуня не требовало особой срочности, зато весь клан богов очень волновало, как скоро сможет восстановить былую мощь его отец. Старший братец Чун Линь говорил, что если бы отец мог спокойно проспать несколько столетий, то полностью бы восстановился. Однако сам владыка не хотел, чтобы Цзю-Цзю вернулась на Небеса и снова осталась одна. Да и пропускать взросление своего маленького Гуньгуня он тоже не желал. Поэтому выбрал каждый год уходить в уединение на три-пять месяцев, растянув восстановление на тысячу лет.

И вот снова настал день ежегодного затворничества отца. Он уединялся в зале Чтимых книг, в самой глубине Рассветного дворца. Каждый раз, когда отец уходил в затвор, матушка увозила Гуньгуня в Цинцю. Пока Цзю-Цзю, не в силах оторваться от отца, прощалась с ним у входа в зал, Гуньгунь, чувствуя себя лишним, тайком улизнул, намереваясь заглянуть в каждый дворец тридцати шести небес и попрощаться со всеми детьми других небожителей, с которыми он играл.

Проходя мимо дворца Изначального предела, Гуньгунь подумал, что, хотя там нет маленьких небожителей, дядя Лянь Сун всегда был к нему добр и перед возвращением в Цинцю стоит с ним попрощаться. Но едва Гуньгунь переступил порог дворца, как на него обрушилась световая волна и он потерял сознание…

Да, именно так все и произошло несколько мгновений назад.

Закрыл глаза – открыл и оказался на Лазурном море, что, как говорится, в ста восьми тысячах ли[141] от Девяти небесных сфер. А перед воротами Лазурного моря собралась огромная толпа богов. Некоторые из них рубили защитные заклятия его отца так, будто намеревались копьями и шестами снести весь дом.

Неужели нашлись безумцы, осмелившиеся напасть на Лазурное море? Что вообще происходит?

Озадаченный Бай Гуньгунь подошел ближе, устроился в незаметном местечке и, присев, стал внимательно наблюдать. Вскоре до него донесся разговор двух молодых богов.

Первый юноша, устремив взгляд вдаль, вздохнул:

– Такое неуважение к Верховному владыке… Если мы его сейчас правда дозовемся, нам всем несдобровать, да?

Второй более пылкий юноша возразил:

– Если владыка появится, какая разница, что с нами будет? Небесный клан уже на грани гибели! Если нам удастся вынудить владыку покинуть уединение, пусть даже он нас убьет, мы погибнем не напрасно!

Первый юноша, еще не лишившийся рассудка, осторожно заметил:

– Говорят, старейшины также обратились к высшему богу Чжэ Яню. Если мы терпеливо здесь подождем, даже если владыка не появится, возможно, досточтимый Чжэ Янь найдет способ с ним свидеться. Мне кажется, нам вовсе не обязательно действовать так опрометчиво…

Бай Гуньгунь, послушав их, пришел в замешательство. Получается, отец сейчас на Лазурном море? Разве он не должен был уйти в затвор в Рассветном дворце? Почему он вдруг отбыл сюда?

Он направился к тем небожителям, что изо всех сил пытались разрушить отцовские защитные заклятия, но не подошел слишком близко, а снова устроился поудобнее в безопасном месте.

Похоже, у этих небожителей было срочное дело к отцу, но разве можно разрушить его заклятия такими беспорядочными ударами?

Однако Бай Гуньгунь прекрасно понимал, что с его скромными силами ему не справиться с этими здоровенными небожителями, поэтому не стал даже пытаться отговорить их прекратить попытки ломать ворота его семьи.

Только когда некоторые боги-генералы устали рубить, он поднялся, подошел к ним и очень вежливо кивнул:

– Подскажите, пожалуйста, вы устали и хотели бы чуток отдохнуть?

Генералы, и впрямь собиравшиеся передохнуть, растерянно переглянулись, внезапно обнаружив перед собой ребенка.

– А, тогда посторонитесь, пожалуйста, – сказал Бай Гуньгунь и осторожно прошел между ошеломленными генералами.

Боги изумленно проследили, как этот неизвестно откуда взявшийся малыш беспрепятственно прошел сквозь золотистый защитный барьер, который они безуспешно атаковали полгода, и без малейших усилий достиг ворот Лазурного моря. Ошарашено смотрели, как мальчик медленно достал из-за во́рота одежды ключ, встал на цыпочки и, чуть пошатываясь, вставил его в нефритовый замок. Щелк – и ворота, которые они штурмовали три года, задействовав силы и знания сорока девяти воинов, ворота, края которых они не смогли коснуться и за тысячу девяносто пять дней осады, открылись с поразительной легкостью.

Все остолбенели.

Бай Гуньгунь, совершенно не замечая повисшей за спиной гробовой тишины, непринужденно вошел внутрь. Повернувшись, чтобы закрыть ворота, он еще раз кивнул потрясенным воинам через защитный барьер владыки и, как хорошо воспитанный ребенок, сказал:

– Спасибо, что пропустили меня.

Затем под прицелом потрясенных недоверчивых взглядов вежливо закрыл ворота.

Привычно взобравшись в маленькую лодку, Гуньгунь поплыл через заросшее цветами и деревьями озеро. Только когда он приблизился к Каменному дворцу, то почувствовал неладное: сад, который раньше соединял правую часть дворца с озером, исчез – вместо него теперь рос густой молодой лес; да и на воротах висела не та нефритовая доска с надписью, которую он в прошлом году начертал вместе с отцом, а какая-то незнакомая с резными иероглифами.

Пока Гуньгунь пребывал в раздумьях, сверху спустился незнакомый молодой небожитель и, преградив ему путь, представился бессмертным Фэй Вэем, управляющим Лазурного моря.

В этот момент Бай Гуньгунь вообще перестал что-либо понимать.

Он знал бессмертного Фэй Вэя. Так звали первого управляющего Лазурного моря, развоплотившегося десятки тысяч лет назад дедушку братца Чун Линя.

Когда Фэй Вэй осторожно полюбопытствовал, кто он, в конце концов, такой и как смог пройти в Лазурное море, впавший в ступор малыш впервые в жизни начал заикаться:

– Я сын… с-своего отца… то есть… в-владыки… то есть В-верховного в-владыки Д-Дун Хуа… З-звать меня Бай Гуньгунь.

Теперь и Фэй Вэй впал в ступор.

Только по дороге к отцу-владыке, к которому повел его отмерший Фэй Вэй, маленький Гуньгунь начал кое-что понимать. После знаменательных событий в Куньлуне три года назад вернувшаяся богиня света Цзу Ти затворилась во дворце Изначального предела, чтобы залечить раны. Поговаривали, третий дядюшка Лянь Сун отдал весь свой дворец под один огромный восстанавливающий силы магический строй. Видимо, когда этим утром Гуньгунь отправился во дворец, то нечаянно натолкнулся на строй и, подобно героиням любимых книжек тетушки Бай Цянь, совершил путешествие во времени. В конце концов, самой известной способностью богини Цзу Ти было как раз управление временными потоками. Гуньгунь соприкоснулся с магическим строем богини света и поэтому попал в эпоху, когда дедушка братца Чун Линя был еще жив, – такое единственное самое что ни на есть разумное объяснение произошедшему.

И вот Бай Гуньгунь сидел перед владыкой. Нарочно для мальчика Фэй Вэй сотворил небольшой стульчик, и теперь малыш, опершись на нефритовые подлокотники, с любопытством разглядывал отца. Гуньгуня нисколько не беспокоило, что магический круг богини Цзу Ти отправил его на десяток или два десятка тысяч лет назад. Рядом был его всемогущий отец – а значит, Гуньгунь в полной безопасности. Отец непременно придумает, как отправить его обратно.

Его молодой отец-владыка после недолгого молчания изрек:

– Говоришь, ты мой сын? Но я никогда не был женат.

Бай Гуньгунь на мгновение опешил. Его потрясло, что отец отказывается его признавать:

– Но… Но я же маленький бессмертный с серебряными волосами! Сразу видно, что я ваш ребенок.

Даже такое яркое доказательство будто бы не произвело на его отца впечатления:

– Чан Бо и У Цюэ из демонов, Ин Учэнь из духов-оборотней, Чэн Хуэй из богов – все они тоже сребровласые.

Гуньгунь и представить себе не мог, что в мире этой эпохи обнаружится столько обладателей серебряных волос, помимо его отца. Немного поразмыслив, он заявил:

– Но я такой красивый! Кроме вас, ни у одного из этих дяденек и тетенек с серебряными волосами не могло получиться такого прекрасного ребенка!

Отец-владыка снова окинул его коротким взглядом.

– Хм, с этим я согласен. – Он сделал паузу и добавил: – Но я действительно никогда не был женат.

Тут Бай Гуньгунь наконец сообразил:

– Ах да, я забыл вам сказать! – Он старательно подбирал слова, пытаясь внятно изложить суть дела: – Я ваш ребенок не из этого времени, а из будущего. Сегодня утром мы с мамой проводили вас в уединение, потом я пошел во дворец Изначального предела попрощаться с дядей Лянь Суном и случайно задействовал защитный магический строй богини Цзу Ти, который и перенес меня сюда.

– Цзу Ти? Цзу Ти еще жива? – Этот вопрос задал не отец Гуньгуня, а высший бог Чжэ Янь, все это время сидевший рядом и пивший чай.

Когда малыш повернулся к нему, Чжэ Янь, с трудом сдерживая удивление, очень ласково спросил:

– Сяо-Гуньгунь, раз ты из будущего, можешь сказать, сколько лет отделяет вас от нашего времени?

Бай Гуньгунь всегда старался все разложить по полочкам, вот и теперь собирался отвечать на все вопросы высшего бога по порядку:

– Уважаемый Чжэ Янь, богиня Цзу Ти действительно жива, она недавно вернулась.

Но он все же оставался ребенком, который легко все забывал. К тому времени, как он ответил на первый вопрос, из его головы уже вылетело, о чем еще его спрашивали. Гуньгунь беспомощно уставился на Чжэ Яня. После его подсказки малыш вспомнил:

– А, я не знаю, сколько лет отделяет нас от вашего времени. – Он задумался. – Но знаю, что, когда я родился, отцу было уже четыреста тысяч лет.

Высший бог Чжэ Янь мгновенно произвел в уме вычисления и резко выдохнул:

– Значит, между нашим и вашим временем двести шестьдесят тысяч лет? – Он тут же ухватился за самую интересную часть этой сплетни: – Говоришь, ты появился у отца в очень почтенном возрасте, когда ему исполнилось целых четыреста тысяч лет. Выходит, ты самый младший в семье? Сколько у тебя братьев и сестер?

Бай Гуньгунь покачал головой:

– У меня нет братьев и сестер. Я единственный ребенок отца и единственный молодой хозяин Рассветного дворца.

Договорив, он повернулся к стоявшему рядом Фэй Вэю:

– Братец Фэй Вэй, я хочу пить. Можно воды?

Управляющий тут же принялся хлопотать.

Владыка тем временем изучающе разглядывал малыша, который, держа чашку обеими руками, чинно пил воду глоток за глотком.

Этот ребенок, называвший себя Бай Гуньгунем, и вправду был как две капли воды похож на него. Да и Цзу Ти в самом деле могла быть еще жива – а живая Цзу Ти определенно способна отправить ребенка на двести шестьдесят тысяч лет назад. Но самое важное – малыш беспрепятственно прошел сквозь его защитные заклятия. Даже если бы ребенок лгал, вряд ли бы он смог придумать столь безупречную историю. Значит, этот красивый ребенок и вправду был его сыном.

Дун Хуа, всю свою жизнь равнодушный к любовным делам, установив, что Бай Гуньгунь – его сын, не проявил любопытства к личности своей будущей супруги. Зато его сильно озадачил другой вопрос. Подумав, он обратился ко все еще пьющему воду малышу:

– Четыреста тысяч лет? Почему мы с твоей матерью завели тебя в таком преклонном возрасте?

Бай Гуньгунь поднял голову от чашки и моргнул:

– Матушке не четыреста тысяч лет, она еще очень молодая. В нашей семье четыреста тысяч лет только вам, отец.

Мальчик старательно припомнил, как Цзю-Цзю себя описывала. Вскоре его осенило. Сжав правую руку в кулачок и стукнув им по правой ноге для убедительности, он с большой уверенностью повторил:

– Сама матушка говорила, что она еще очень юна, она ваша молоденькая женушка.

На словах «молоденькая женушка» лицо владыки приобрело отсутствующее выражение.

Высший бог Чжэ Янь фыркнул от смеха:

– Малыш, а ты вообще понимаешь, что значит «молоденькая женушка»?

Гуньгунь поставил чашку и взмахнул маленькими ручками, будто пресекая все возражения:

– Конечно понимаю! Цзю-Цзю говорила, что вышла за отца, как только достигла брачного возраста – молодая, привлекательная, так и лучащаяся жизнью, – очевидно, она «молоденькая женушка».

На застывшем бесстрастном лице Дун Хуа мелькнула тень сомнения:

– И насколько же я старше твоей матери?

Гуньгунь посчитал про себя:

– На триста семьдесят тысяч лет.

Воцарилось молчание. Лицо владыки посерьезнело:

– Слово «тысяч» тут, случаем, не лишнее?

Мальчик помотал головой и для большей убедительности состроил гримасу, подражая отцу:

– Нет.

Затем тщательно объяснил:

– Вы женились на маме, когда вам было четыреста тысяч лет, а ей – тридцать тысяч. Четыреста тысяч лет минус тридцать тысяч лет – триста семьдесят тысяч лет. – И добавил: – Без «тысяч» тут никак не обойтись.

Владыка снова замолчал, а после слегка отрешенно поинтересовался:

– Почему я женился на ней при такой разнице в возрасте? Меня что, заставили?

Чжэ Янь, впервые видевший Дун Хуа в таком состоянии, чуть не умер от смеха. Заметив, что Гуньгунь растерялся, не зная, что и ответить на такой вопрос, феникс, с трудом сдерживая радость, все же справедливо заметил:

– Брат мой, даже сейчас во всех четырех морях и восьми пустошах никто не посмеет тебя принуждать – что уж говорить о том, как перед тобой, должно быть, трепещут двести шестьдесят тысяч лет спустя! Похоже, женился ты более чем охотно!

И обратился к озадаченному малышу:

– Видимо, твоя матушка обладает какими-то необыкновенными достоинствами, раз владыка пренебрег подобной разницей в возрасте и женился на ней. Кстати, из какой семьи эта выдающаяся девушка?

На этот вопрос Гуньгунь ответ знал. Малыш тут же воспрял духом и, повернувшись к Чжэ Яню, сказал:

– Мою матушку вы не знаете… – Он задумался на мгновение. – Зато вы очень хорошо знакомы с ее дедушкой. Это ваш старый друг, высший бог Бай Чжи.

Чжэ Янь, не успев проглотить чай, выплюнул его.

Прямо на Гуньгуня.

Мальчик потрясенно застыл.

Дун Хуа наконец очнулся от своих мыслей, перевел взгляд с Чжэ Яня на Гуньгуня, затем жестом показал Фэй Вэю, чтобы тот переодел ребенка.

Гуньгунь ушел с управляющим, а под цветущим деревом колокольчиков Будды остались лишь два растерянно воззрившихся друг на друга высших бога.

Наконец Чжэ Янь нарушил повисшую под деревом тишину, его лицо выражало смесь веселья и полнейшего недоверия:

– Так ты женился на внучке Бай Чжи?!

Не успел владыка ответить, как в сад вприпрыжку вбежали два юных небожителя с огненно-красной лисичкой на руках.

Дун Хуа смерил их взглядом, чувствуя, как начинает болеть голова:

– А у вас еще что?

– Владыка-владыка! – защебетали небожители, с гордостью протягивая девятихвостую лису. – Мы нашли эти диковинную лисичку у озера Цзиньцзин. Мы подумали: вы ведь любите пушистиков, вот мы и принесли ее вам. Вот, вы только возьмите ее на руки!

Дун Хуа действительно любил пушистиков и правда не мог пройти мимо, не погладив милого зверька. Поэтому он взял лисичку на руки и, заметив, что ее глаза плотно закрыты, спросил:

– Что с ней?

– Она уже была без сознания, когда мы ее нашли, – поспешно объяснили небожители. – Но ничего страшного, мы дали ей пилюли очищения сердца, она должна скоро очнуться!

Владыка кивнул, погладил лисичку по голове и распорядился:

– Оставьте ее во дворце, будет духовным зверем. И постройте для нее удобный шалаш.

В этот момент Фэй Вэй привел переодетого Бай Гуньгуня. Услышав слово «шалаш», он заинтересованно пробормотал:

– Какой еще шалаш? – Затем завернул за угол крытого прохода вокруг дома, увидел лису на руках отца и, широко распахнув глаза, закричал: – А-а-а! Мама!

Чжэ Янь посмотрел на Гуньгуня, потом на владыку, потом на лису у последнего на руках.

– А, – сказал он. – Вся семья в сборе.

Лицо Дун Хуа в который раз приняло отсутствующее выражение. Он застыл с лисой в руках, не зная, бросить ее или нет, и вообще не понимая, кто он, где он и что здесь происходит.

Два небожителя переглянулись и тихонечко, очень робко спросили:

– Э-э… Владыка, вы что, женитесь на этой лисичке? Так нам… строить для нее шалашик или нет?