Поскольку двор Поздней весны располагался в непосредственной близости от двора Сосен и журавлей великой вдовствующей императрицы, охраняли его строго. Поэтому Су Цзи слегка удивился, обнаружив Цзи Минфэна возле покоев Чэн Юй.

В такое время княжич Цзи вряд ли мог войти через хорошо охраняемые ворота двора, поэтому, скорее всего, он, как и сам Су Цзи, перелез через стену. Наставник государства не любил сплетни, зато воображением обладал богатым. Когда он издали увидел Цзи Минфэна, то вспомнил, что княжна Хунъюй провела больше года, развлекаясь в Личуане, где как раз властвовала семья княжича. А днем, когда третий принц вызвал самого Су Цзи от императора, чтобы наставник государства помог ему отвлечь Ли Сян, он услышал, что княжна Хунъюй действительно заболела.

Очевидно, княжич явился сюда посреди ночи не потому, что напился и перепутал дорогу. Скорее всего, он пришел навестить больную.

Однако тайком вторгнуться глубокой ночью в покои незамужней княжны – едва ли достойный поступок благородного человека, стремящегося к самосовершенствованию. Поэтому княжич Цзи на мгновение замолчал, глядя на Су Цзи. Тот же с видом истинного мудреца слегка ему кивнул и молвил:

– Вам отсюда, наверное, ничего и не видно, не так ли?

Юноша емко промолчал.

Все с тем же многомудрым видом наставник государства отсоветовал:

– Если вас, княжич, беспокоит, что генерал заметит вас, коли вы подойдете ближе, то не стоит. Он заметил нас, едва мы вошли во двор. И если он ничего с нами не сделал, значит, ему все равно. Неважно, как далеко или близко вы встанете. По-моему, если вы хотите как следует рассмотреть княжну Хунъюй, лучше подойти поближе.

Емкости молчания княжича оставалось только позавидовать.

Цзи Минфэн настороженно посмотрел на наставника государства:

– Я пришел навестить княжну Хунъюй. Но с какой целью вы, даосский монах, врываетесь в ее покои глубокой ночью? Только не говорите, что тоже не находили себе места от беспокойства.

Су Цзи все еще держал на лице выражение «я мудрец и не стану спорить с простыми смертными», но мысленно закатил глаза: «И ты еще мне напоминаешь о том, что я даос!»

Однако он лишь сдержанно кивнул княжичу Цзи и с достоинством произнес:

– Не беспокойтесь. Я лишь пришел доложить генералу о выполнении задания.

Дверь в покои была открыта, окно тоже.

Когда наставник государства подошел к двери, то услышал лишь обрывок фразы третьего принца:

– Прошу прощения. Если не хочешь говорить, не говори.

Су Цзи потрясенно замер. Он за всю свою жизнь не слышал, чтобы великий генерал перед кем-то извинялся.

Лянь Сун тем временем сказал:

– Ты только что проснулась, хочешь есть?

Судя по всему, его собеседница не хотела, но третий принц продолжил, будто не слыша отказа:

– Тогда я прогуляюсь с тобой. В Водосборном дворе есть роща божественных цветов. Ее как раз привели в порядок, она прекрасно подходит для прогулок.

Су Цзи снова опешил. Он впервые в жизни слышал, чтобы Лянь Сун кого-то уговаривал.

Столько потрясений за раз лишили наставника государства дара речи. Су Цзи понял, что сейчас не лучшее время для того, чтобы войти, и шагнул в сторону, к окну.

Затем он услышал, как наконец девушка в покоях ответила:

– Не думаю, что во дворце что-то изменилось к лучшему. – Голос был мягким, но немного хриплым, словно она плакала, в нем слышалась неохота, будто говорившая выдавливала слова через силу.

«Это, должно быть, княжна Хунъюй», – подумал наставник государства.

Вскоре девушка смело добавила:

– Я хочу побыть одна, здесь. Я не в настроении для прогулок.

Это был приказ уйти. У Су Цзи дернулся глаз. Мысленно он восхитился этой маленькой княжной. На его памяти она была первой, кто так недвусмысленно указал генералу на дверь.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Наконец третий принц медленно сказал:

– Ты меня выгоняешь?

Княжна словно заколебалась:

– Да… – И выдала вконец неуверенно: – Ненадолго.

– Ненадолго?

Голос девушки напоминал полузадушенный писк:

– Очень ненадолго.

Лянь Сун чуть смягчился:

– Ты вон до чего себя довела и еще мечтаешь побыть одна? Как думаешь, я соглашусь, пусть даже на это твое «очень ненадолго»?

Су Цзи показалось, что он даже услышал в голосе принца что-то подозрительно похожее на попытку убедить последовательно, умело и… мягко? Наставник государства невольно потер уши.

Княжна беспомощно ответила:

– …Не согласишься.

– Идем гулять.

Девушка явно опешила:

– Что?

Третий принц поведал ей «что»:

– Сегодня вечером отмечают праздник Моления о мастерстве[90], на улицах должно быть очень оживленно. Разве ты не любишь суету?

Великий генерал был само терпение… Наставник государства неверяще вновь потер ухо.

Через некоторое время княжна тихо ответила:

– Там, наверное, гуляет много празднующих девушек.

Казалось, это предложение немного пробудило в ней любопытство.

Лянь Сун невозмутимо подтвердил:

– И будет очень интересно.

Княжна все еще колебалась:

– Но мой двоюродный брат, император, не разрешает мне выходить из дворца без его дозволения.

Третий принц, казалось, удивился:

– А ты собираешься ему рассказать?

Девушка явно расстроилась:

– Но даже если я не скажу ему, мое отсутствие могут обнаружить. И что тогда делать?

Генерал помолчал.

– Если так случится, просто свали все на меня.

Княжна Хунъюй удивилась:

– Но если я переложу вину на тебя, разве мой император-брат не рассердится?

Его высочество безразлично ответил:

– Он будет сердиться не на тебя, а на меня.

Девушка с беспокойством начала было:

– Но тогда…

Третий принц хладнокровно припечатал:

– А я свалю вину на наставника государства.

Тот самый наставник государства, который все это время потирал ухо, пошатнулся, оперся на подоконник, чтобы устоять, и отчаянно призвал себя к спокойствию.

Следуя за Лянь Суном и Чэн Юй, которые вышли из дворца и направились на самую оживленную улицу ночного рынка – Баолоу, Су Цзи размышлял, как долго ему еще придется за ними идти.

Более чем половину большого часа назад, когда третий принц вывел маленькую княжну со двора Поздней весны, наставник государства подумал о Ли Сян, которую он запер среди искусственных скал в Западном саду, откуда она не сможет выбраться до рассвета. Сейчас беспокоить этим известием великого генерала казалось не совсем уместным. В конце концов, тот вряд ли собирался гулять с княжной Хунъюй всю ночь, так что, возможно, и докладывать не о чем. Су Цзи повернулся уйти.

Однако Цзи Минфэн последовал за ними. Увидев недоброе выражение лица княжича, наставник государства, опасаясь неприятностей, вынужден был тоже пойти.

Этим вечером Пинъань бурлил.

На небе сиял полумесяц, а на земле свет заливал улицы с бесчисленными лавками, украшенными фонарями и знаменами, – настоящий праздник жизни как он есть.

Помимо обычных лотков, где продавали дичь, фрукты и сладости, появилось множество временных прилавков с единичными товарами, связанными с праздником. Все эти занятные вещицы можно было найти только в эти дни: например, глиняные фигурки мохоуло[91], украшенные золотыми бусинами; плавающие на воде фигурки из желтого воска[92]; проростки[93], перевязанные красными и синими шелковыми нитями, а также цветы, вырезанные из дынь, арбузов и других фруктов.

Третий принц все еще помнил, как несколько дней назад он случайно встретил Чэн Юй на улице и с каким восторгом она разглядывала забавные безделушки на прилавках. Сегодня вечером она тоже то и дело останавливалась, смотрела то в одну сторону, то в другую, но взгляд ее изменился – в нем потух свет.

Впереди располагался лоток, где продавались дощечки с зерном[94]. Чэн Юй, следуя за толпой, остановилась у прилавка и некоторое время разглядывала самую большую дощечку, на которой мастер выполнил цыплят, клюющих зерна. Этим вечером княжна казалась рассеянной и мало говорила. Лянь Сун первым нарушил молчание, спросив:

– Хочешь ее?

Чэн Юй словно внезапно очнулась ото сна, задумалась на мгновение, а затем ответила невпопад:

– М-м, давай посмотрим что-нибудь еще.

С этими словами она повернулась и отошла от лотка с дощечками, бездумно остановившись у другого прилавка.

Третий принц, глядя ей в спину, слегка нахмурил брови. Через некоторое время он позвал:

– А-Юй.

Чэн Юй, стоявшая у соседнего прилавка, смущенно обернулась и увидела протянутую руку.

– Дай мне руку, чтобы не потеряться.

Хотя на улице гуляло много людей, их явно не хватало для толпы, в которой можно потеряться. Однако княжна безо всяких вопросов послушно вернулась и сама взяла Лянь Суна за руку.

Когда их ладони соприкоснулись, на улице внезапно поднялся сильный ветер.

Чэн Юй, растерянно подняв голову, увидела лицо великого генерала, белое, как нефрит. Его глаза сияли.

Взгляд этих янтарных глаз был глубок, но лишен каких-либо чувств. Третий принц слегка поджал губы, равнодушный, как и всегда. Лицо мужчины оставалось спокойным, но за его спиной бушевал ветер. Казалось, этому ветру достало бы мощи поглотить все вокруг, и это немного пугало. Чэн Юй вдруг вспомнила нефритовые образы богов во дворце великой вдовствующей императрицы – таких же прекрасных, величественных и безразличных.

Заглянув за плечо Лянь Суна, она увидела, что весь ночной рынок словно обратился в бескрайнее море. Фонари качались на ветру, мерцая, словно огни рыбацких лодок, едва различимых вдали. Ее сознание затуманилось, и она не могла понять, явь перед ней или сон. Ночь в одно мгновение размылась, и княжна слилась с этой ночью – с этим необъятным морем. А вместе с ним что-то проникло в ее сознание. Чэн Юй вдруг почудилось, будто в ее голове теперь два человека. «Страшно», – содрогнулась она, но не произнесла этого вслух.

Янтарные глаза Лянь Суна вдруг сузились. Он потянул девушку к себе и обнял.

– Я здесь, не бойся, – тихо прошептал третий принц ей на ухо.

Княжна не видела лица Лянь Суна и не знала, осталось ли оно таким же холодным и безучастным, как прежде, но его голос звучал успокаивающе. Он обхватил ее рукой за плечи, прижимая к груди, и она ощутила себя в безопасности.

Но Чэн Юй не ведала, что того, в чьих объятиях она чувствовала себя такой защищенной, ей и следовало опасаться.

Потому что в миг, когда она взяла его за руку и зашумел ветер, именно Лянь Сун проник в ее сознание. Он применил запретную технику неутаенности. Княжна не хотела говорить ему, что выбило ее из равновесия, и он пошел другим путем.

В конце концов, третий принц был не из тех, кого можно обмануть расплывчатыми намеками, как ее добрых друзей-смертных вроде лекаря Ли или молодой госпожи Ци. Как Чэн Юй сама когда-то заметила, он был придирчив и не терпел, когда ему перечили. Она не ошиблась. Лянь Сун был богом воды, не признающим запретов, и если он хотел что-то узнать, то всегда находил способ это сделать.

Что должен представлять из себя внутренний мир такой беззаботной девушки, как Чэн Юй? Обойдя защиту ее сознания, третий принц увидел лазоревое ясное небо, зеленые луга и резвящихся в траве зверьков. Что-то подобное он и предполагал.

Очевидно, то была весна. Великий генерал огляделся, но Чэн Юй там не оказалось.

Впереди возвышалась гора. Пройдя ущелье, Лянь Сун увидел другую картину. На небе сияло палящее солнце, вокруг росли высокие деревья и слышалось пение птиц. Это было лето.

Но Чэн Юй не было и здесь.

Покинув долину, третий принц сразу же оказался среди красных кленов. В этот момент он наконец понял, что Чэн Юй оказалась сложнее, чем он предполагал. В ее сердце сосуществовали все четыре времени года.

За многие годы Лянь Сун никогда по-настоящему не интересовался ничьим внутренним миром, поэтому запретное искусство неутаенности он использовал лишь несколько раз в детстве, когда только начинал изучать эту магию и хотел потренироваться.

Он заглядывал в мысли бессмертных прислужников из дворца Изначального предела, в размышления небесной девы, которая втайне любила владыку Дун Хуа, и даже в сознание злого духа, заточенного в Сковывающей пагоде на Двадцать седьмом небе. Преодоление защиты их разума являло собой самую сложную задачу, но как только он ее решал, то всегда находил истинное «я» даже у самого хитроумного духа. По сравнению с Чэн Юй, защиту их разума пробить было куда сложнее, будто они направляли все силы сознания на возведение высоких стен, закрывающих от других. Защита же Чэн Юй преодолевалась легко, но за этой ненадежной преградой она создала четыре времени года, которые и послужили ей укрытием.

Обычно защита сознания существует, чтобы оберегать его от других, как было у тех, кого Лянь Сун когда-то изучал с помощью техники неутаенности. Но защита Чэн Юй, казалось, создавалась, чтобы спасти княжну от самой себя.

Третий принц прошел осенний пейзаж, полюбовавшись на голые скалы и длинные реки. Миновав горы, он оказался среди пустыни, покрытой снегом. Этот унылый вид был еще более холодным и печальным, чем заснеженные горы. Такой пейзаж совсем не подходил Чэн Юй, но именно он таился в ее сердце.

И здесь девушки тоже не было.

Лянь Сун постоял некоторое время у замерзшей реки, затем тихо произнес:

– А-Юй.

Он не мог найти ее. Это были ее владения, и ему оставалось лишь ждать, когда княжна сама его отыщет.

Когда его голос растворился в ветре, пейзажи времен года мгновенно исчезли, и перед ним постепенно развернулась картина ночного рынка, похожего на тот, что остался в настоящем мире. Наконец мужчина увидел Чэн Юй.

Возможно, она никак не отгораживалась от Лянь Суна, поэтому ее подсознание позволило ему увидеть ее истинный внутренний облик.

Чэн Юй одиноко стояла на длинной улице. Улица была той же, фонари теми же, и лавки с товарами остались прежними, но толпа людей куда-то исчезла. На всей улице осталась только она одна.

– Сегодня праздник, – прошептала княжна, потирая руки, чтобы согреться.

Действительно, лето давно прошло. В тот момент, когда она потерла руки, поднялся северный ветер, и с ночного неба начал падать мелкий снег.

– Ах да, сегодня ведь праздник Моления о мастерстве, – сказала она себе, продолжая идти. – А что делают на этот праздник? Точно, нужно построить дома разноцветную башню, поставить мохоуло, фрукты, вино, блюда и рукоделие, а затем сесть вместе с родителями и обратиться к богам с молением о мастерстве. – Чэн Юй продолжала бормотать: – Мастерство… У мамы ведь были умелые руки, а у Цин Лин и подавно…

Внезапно она осеклась. Ветер, казалось, замер вместе с ней, превратившись во что-то осязаемое. От фонарей, мерцающих в пляске снежинок, раздался пронзительный предупреждающий голос:

– Не думай об этом, нельзя.

Голос ее подсознания.

Лянь Сун увидел, как Чэн Юй, опустив голову, закрыла пол-лица покрасневшими от холода руками. Она долго молчала, но, кажется, вняла тому предупреждению. Когда девушка снова сделала шаг, то начала бормотать себе что-то другое. Ее глаза покраснели, как и кончик носа, голос дрожал, но лепетала она что-то на совершенно другие темы, в которых вовсе не слышалось печали. Чэн Юй говорила то о каллиграфии и картинах в покоях Чжу Цзиня, то о кухонных подвигах Ли Сян, то о цветении Яо Хуана, то о лекарственном садике Ли Мучжоу.

Но она говорила недолго. Когда северный ветер погасил фонари на улице, княжна присела на корточки, обхватив колени руками. Лянь Сун попытался подойти ближе и услышал ее тихий плач:

– Я не хочу вспоминать… всех, кто покинул меня: отца, маму, Цин Лин… Я не хочу вспоминать их, пожалуйста, не заставляй меня вспоминать, умоляю, не заставляй меня вспоминать…

В ее голосе слышались отчаяние, давно подавляемое одиночество и боль.

Лянь Сун никогда не думал, что голос Чэн Юй может так звучать. Он помнил только ее простоту и наивность. Княжна радовалась по пустякам и унывала по ним же. Хотя ей давно минуло шестнадцать, она казалась вечным ребенком, который никогда не повзрослеет и не поймет бед этого мира.

Страдания смертных сводились к восьми страданиям бытия: рождению, старости, болезни, смерти, встрече с ненавистным, разлуке с любимым, недостижимости желаемого и страданиям, возникающим из деятельности скандх[95]. Третий принц, рожденный богом, никогда не испытывал страданий смертных. Умный от природы, он давно понял, почему терзаются люди, но не мог им сопереживать.

Оттого сегодняшней ночью, даже увидев, как Чэн Юй рыдает в кошмаре, и узнав, что в глубине ее души тоже заперта боль, он не счел это чем-то серьезным. Лянь Сун был просветленным небесным богом и, глядя на заблуждения смертной, не мог не подумать о том, что они попросту не стоят упоминания.

Ибо все страдания мира пусты.

Взгляд Лянь Суна остановился на Чэн Юй. Он наблюдал, как в этой снежной ночи она в одиночестве опустилась на землю, раздираемая заблуждениями изнутри. Девушка была словно маленький хрупкий цветок магнолии, терзаемый холодным ветром и оттого вынужденный закрыть все лепестки, но все равно неспособный остановить свирепый буран. Третий принц понимал, что страдания Чэн Юй, какими бы они ни были, на самом деле ничем не отличались от страданий цветка, который не может выстоять против ветра.

Но в этот момент ее страдания не казались ему смешными или незначительными.

Лянь Сун видел, как слезы катились по ее щекам и падали на землю. Чэн Юй плакала так горько, но эти слезы, казалось, не впитывались в землю, а падали прямо в его сердце. Мужчина не мог понять, пусты они для него или нет. Ее слезы были такими настоящими, и, когда они проникали в его сердце, он чувствовал тепло. Он никогда не испытывал ничего подобного.

Третий принц замер на мгновение, но в конце концов протянул руку.

В тот момент, когда он это сделал, ночь внезапно растворилась. Заснеженная пустыня, осенние красные клены, летние зеленые деревья и весенняя трава промелькнули перед ним. Пройдя через четыре времени года ее сердца, Лянь Сун наконец вернулся в летнюю ночь их действительности.

И в этой ночи Чэн Юй все еще послушно лежала в его объятиях, а ее левая рука оставалась в его ладони, мягкая и белая. Он словно держал в дождь белый пион – повлажневший и неизмеримо прекрасный, и вместе с тем такой хрупкий.

Великий генерал отпустил ее, но Чэн Юй вдруг переплела их пальцы. Она подняла голову и рассеянно посмотрела на него. Ее пальцы, что оплели его, напоминали глицинию, обвивающую сосну, – жест полного доверия. Лянь Сун, конечно, знал, что она просто цепляется за него, что девушка напугана, но не мог удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ее волосам, черным, как вороново крыло. Когда она снова попыталась пошевелиться, третий принц мягко притянул ее к себе.

– Не бойся, – он погладил ее по волосам, – ветер утих, все в порядке.

Ветер действительно стих, фонари по обеим сторонам улицы мерцали, и люди снова заполнили улицу. Чэн Юй прислонилась к его плечу, ее правая рука лежала на его груди. Чуть левее середины – там, где находится сердце. Она удивленно подняла голову и с некоторым недоумением пробормотала:

– Братец Лянь, твое сердце бьется так быстро.

Мужчина почти сразу отступил на шаг, и ее рука повисла в воздухе. Княжна пошатнулась, с недоумением глядя на свои пальцы, а затем на него.

– Братец Лянь, что с тобой?

– Ничего, – быстро ответил он.

– Не может быть… – Она не поверила. – Ведь оно бьется очень быстро.

Внезапно из ближайшего переулка раздался громкий хлопок, и в небо взмыл разноцветный фейерверк. Чэн Юй повернулась в ту сторону, но, больше обеспокоенная состоянием братца Ляня, посмотрела лишь мельком, прежде чем снова перевести взгляд на него. Однако третий принц уже отвернулся. С этого угла она не видела его лица, а только слышала его спокойный голос:

– Тебе нравится смотреть на фейерверки, давай подойдем поближе.

С этими словами генерал быстро направился к входу в переулок.

Чэн Юй побежала за ним, волнуясь:

– Нет, братец Лянь, не меняй тему! У тебя так быстро бьется сердце, ты не заболел?

Наставник государства и княжич Цзи шли позади Лянь Суна и Чэн Юй на некотором расстоянии. Так как их разделяла шумная толпа, они не слышали, о чем говорят двое впереди. По дороге Су Цзи уже понял, что между Лянь Суном и молодой княжной определенно есть что-то особенное, но пока не стал углубляться в размышления.

Когда поднялся ветер, они остановились у старой ивы, так как впереди толпилось слишком много людей.

Княжич Цзи, усевшись на дереве, откуда-то достал вино и теперь пил его глоток за глотком.

Выхлебав половину кувшина, он внезапно спросил наставника государства:

– Разве великому генералу не нравится А-Юй?

Су Цзи молчал некоторое время, затем спросил:

– Вы хотите обсудить со мной сердечные дела?

Цзи Минфэн промолчал, что можно было расценить как согласие.

Наставник государства привык относиться к жизни со здоровой долей недоверия. В последних широко разошедшихся книжонках все наставники государства либо вредили стране и причиняли зло народу, либо вступали в сговор с супругами императора, чтобы убить, собственно, императора, либо с отцом этой самой супруги, чтобы убить, кто бы мог подумать, императора. В общем, важными делами были заняты эти господа. Ни один уважающий себя наставник государства не стал бы давать советы по любовным делам. Даже супруге императора.

Су Цзи ничего не ответил княжичу, отказавшись обсуждать эту тему.

Цзи Минфэн продолжал пить вино, затем через некоторое время произнес:

– Я опоздал?

Наставник государства с любопытством спросил:

– Куда опоздали?

Княжич Цзи предпочел промолчать.

Пока они «разговаривали», странный ветер уже стих. Наставник государства прекрасно понимал, из-за кого он поднялся. Лунная ночь – время третьего принца. Су Цзи лишь не мог взять в толк, зачем Лянь Сун вызвал такой ураган.

Юноша, сидевший рядом, поднял кувшин и выпил все до дна, затем сказал:

– До приезда в столицу я верил, что еще не все потеряно.

Наставник государства подумал, что княжич Цзи казался несколько печальным и его короткая фраза, похоже, скрывала за собой целую историю. Но он не знал, что сказать, поэтому просто стоял на верхушке дерева, как истинный бессмертный, сопровождая разочарованного княжича и одновременно внимательно наблюдая за действиями пары впереди.

А там третий принц провел молодую княжну через шумную улицу, мимо сырной лавки, мясной лавки, чайного дома, а затем они вместе свернули в украшенный фонарями переулок.

Наставник государства помолчал некоторое время, затем обратился к княжичу Цзи:

– Вы знаете, что я даос, верно?

Слегка подвыпивший Цзи Минфэн не понял, к чему этот вопрос, и с недоумением смотрел перед собой, не отвечая.

Су Цзи не обратил на это внимания и продолжил:

– Когда я не использую магию, я, честно говоря, не очень хорошо ориентируюсь.

Княжич Цзи все еще не отвечал.

Наставник государства продолжил:

– Княжич, вы посещали весенние дома с тех пор, как приехали в столицу?

На лице Цзи Минфэна появилось выражение вежливого шока.

Даос произнес:

– В столице есть три знаменитых улицы, где собраны лучшие «цветки»: переулок Цайи, улица Байхуа и переулок Люли. Улица Байхуа и переулок Люли, кажется, где-то здесь поблизости.

Княжич промолчал. В воздухе так и повисли незлые тихие слова.

Наставник государства пробормотал себе под нос:

– Однако на моей памяти даже покойный император не водил своих девиц в весенние дома…

Су Цзи неуверенно повернулся к княжичу Цзи.

– Как думаете, генерал с княжной только что свернули, случаем, не на тот самый переулок Люли, один из трех знаменитых «цветников» столицы?

Наставник государства не дождался ответа юноши. Как только он произнес «переулок Люли», лицо Цзи Минфэна посерьезнело, и он тут же взлетел на крыши, чтобы последовать за ушедшей вперед парой.

Хотя наставник государства в любовных делах не особо разбирался, раньше он служил императору, у которого как раз отбоя от этих любовных дел не было, поэтому, к сожалению, все понимал. Су Цзи даже в какой-то мере посочувствовал Цзи Минфэну, но вдруг вспомнил, что сам он на стороне третьего принца, а не княжича Цзи. Наставник резко встрепенулся и поспешил за ними.

Третий принц действительно привел княжну на улицу, где находились весенние дома, и они не только не прошли мимо, но и заглянули в один из них.

По правде говоря, для Лянь Суна с Чэн Юй захаживать в весенние дома было обычным делом.

Но на Су Цзи это открытие подействовало удручающе. Княжич Цзи, должно быть, тоже пребывал в шоке, потому что наставник государства своими глазами видел, как тот, преследуя парочку, несколько раз чуть не сорвался со стены сада Приятной зелени. Наставник государства не мог его не пожалеть.

Чэн Юй сидела в изящном бамбуковом доме в саду Приятной зелени, что недалеко от реки Байюй, и слушала знаменитую мелодию божественной пипы третьей девы Цзинь под названием «Сокол ловит лебедя», и не видела ничего такого в том, что она, одетая в женское платье, обретается в весеннем доме.

Только что она с Лянь Суном смотрела фейерверки в переулке и, подняв голову, заметила вывеску на одном из домов. На табличке из черного дерева-наньму золотыми знаками было написано «Сад Приятной зелени». Чэн Юй вдруг вспомнила, что в том саду есть известная исполнительница на пипе по имени Цзинь Саньнян, и спросила об этом Лянь Суна. К ее удивлению, он сразу же привел ее сюда.

В этот вечер княжна была немного рассеянной. Например, когда они стояли на улице, она смотрела на праздничные прилавки, и на ее лице отражался интерес, но мыслями она была далеко. Или, как сейчас, слушая звонкие переливы пипы, девушка должна была бы сосредоточиться, но все равно не могла удержать свои мысли на музыке.

Тоска и одиночество неизменно сопровождали ее во времена праздников – и особенно сегодня, когда печать была снята.

Чэн Юй закрыла глаза.

Хотя ей еще не исполнилось семнадцати, она уже вошла в возраст, когда пора задуматься о браке. Княжна отличалась умом и проницательностью, поэтому понимала, что думают о ней другие. Все видели только знатную девушку, сироту, которой, однако, благоволила великая вдовствующая императрица, отчего слово «сирота», словно написанное у нее на лбу, не имело большого значения. Жизнь Чэн Юй должна была быть легкой и беззаботной, такой же привольной, какой она казалась в обычные дни.

Но Чэн Юй потеряла отца в шесть лет и мать в семь. Клеймо «сирота» горело не только у нее на лбу, как бы давая всем понять: княжна Хунъюй – потомок беззаветно преданных людей, дитя, «осиротевшее на благо страны», и ее раннее сиротство – на самом деле великая честь. Клеймо «сирота» было выжжено глубоко у нее на сердце. Чэн Юй знала, что значит жить без родителей. Она на себе испытала, какие печаль и опустошение накатывают в дни праздников, когда все семьи собираются вместе, а она может лишь стоять на коленях в храме предков перед двумя памятными досками.

До шестнадцати лет жизнь Чэн Юй не была ни легкой, ни беззаботной. Она понимала, что такое горе, боль и одиночество. Она встретила Цин Лин, и в древней гробнице Южной Жань та погибла ради нее. Княжне еще не исполнилось шестнадцати, и она не могла справиться с чувством вины за смерть, произошедшую из-за нее. Чэн Юй понимала, что такое раскаяние, вина и самобичевание.

О трепетный день влюбленных, какая дивная ночь!

В эту славную ночь ее исстрадавшемуся сердцу тяжело давалась радость.

Но, к счастью, сегодня с ней был Лянь Сун.

Чэн Юй не задумывалась, почему присутствие братца Ляня для нее к счастью. Она отчего-то знала, что если кому-то и было место рядом с ней сегодня, то это должен быть именно он – лишь подле него она обретала спокойствие. Княжна не вдумывалась, почему это так. Просто сегодня, с того момента, как она открыла глаза и увидела его во дворе Поздней весны, она думала, что, возможно, хотя он, как обычно, строг с ней, ко всему придирается и насмехается довольно обидно, но каждое ее слово он принимает близко к сердцу. Сегодня Лянь Сун не отказал ей ни разу. Пускай он выглядел все так же невозмутимо, но был с ней особенно нежен.

У спокойной и глубокой реки Байюй под чистым лунным светом горели фонари. Все вокруг наполняли краски и звуки. Казалось, Чэн Юй находилась в самом радостном месте на земле – вот только она совсем не ощущала себя частью этого веселья. После двух мелодий ее внимание привлек фейерверк, внезапно вспыхнувший на другом берегу реки, и, воспользовавшись паузой, пока третья дева Цзинь наливала вино, она тихонько выскользнула из домика.

Лянь Сун не остановил ее. Когда девушка выбежала из бамбукового дома, он только поднял веер и легким движением открыл полузакрытое окно. Веер скользнул слева направо, и над рекой Байюй внезапно поднялся белый туман. Тот не скользил вверх, а стелился по поверхности реки, быстро покрывая траву на берегу.

Третий принц наблюдал, как Чэн Юй, стоя в тумане, на мгновение удивилась, затем, словно играя, пнула ногой туман, окутывающий ее лодыжки, и, не обращая на него внимания, села на берегу реки. Он отвел взгляд и поднес к губам фарфоровую чашку, сделав небольшой глоток.

Увидев, что Чэн Юй осталась одна на берегу, княжич Цзи, сидевший на дереве неподалеку, тут же собрался спрыгнуть вниз, да так ретиво, что наставник государства, притаившийся на том же дереве, едва успел его остановить. Он схватил Цзи Минфэна за левую руку, и в тот же миг меч юноши, впрочем, скрытый в ножнах, очутился у горла наставника государства.

Взгляд княжича потяжелел.

– Это задний двор весеннего дома, здесь часто бывают распутные молодые люди. Привести ее сюда уже неправильно, а оставить одну – совсем недопустимо!

Су Цзи подумал, что решение последовать за третьим принцем сегодня вечером было серьезной ошибкой, но теперь отступать было поздно. Вероятно, именно поэтому Лянь Сун вел себя так беспечно – знал, что наставник государства его прикрывает.

При виде мощного подавляющего барьера вокруг княжны, который принял форму белого тумана и даже выдавил отсюда местного духа земли, наставнику государства остро захотелось выругаться. Если Цзи Минфэн подойдет к княжне и обнаружит, что никак не может войти в этот белый туман, как он объяснит ему такое странное и загадочное явление?

Видя, что княжич готов применить силу, Су Цзи, не найдя другого выхода, сложил пальцы в печать и обездвижил юношу. Тот неверяще посмотрел на даоса и поперхнулся от гнева:

– Вы…

Наставник государства сложил новую печать и лишил его голоса.

Наконец воцарилась тишина. У Су Цзи вдруг появилось настроение для задушевной «беседы» с обездвиженным и онемевшим княжичем.

– Я думаю, что княжне сейчас, возможно, просто хочется побыть одной. Если вы появитесь так внезапно, как думаете, она разозлится, верно?

Лишенный дара речи княжич Цзи не мог сказать «неверно».

Наставник государства продолжил «беседу»:

– Думаю, вы все это время шли за княжной потому, что беспокоились о ней, а не из желания ее разозлить, так? Поэтому я помогаю вам, княжич, – сказал Су Цзи с серьезным видом. – Сначала успокойтесь, я обеспечу безопасность княжны. – И добавил: – Мне тоже нужно успокоиться.

С этими словами наставник государства устроился на ветке и погрузился в размышления. Он думал о том, что связывает третьего принца и княжну.

Су Цзи не жаловался на зрение. Поведение его высочества на протяжении всего пути явно указывало на то, что тот очень любит Чэн Юй. Но вот проблема: Лянь Сун не был смертным. Он был богом. Как бог может влюбиться в смертную?

Согласно легендам, самые древние боги, которые были рождены среди необъятных просторов первозданного хаоса, изначально не имели ни чувств, ни желаний. Они появились по воле Небес, дабы установить порядок в мире, обеспечить сменяемость времен года, движение солнца и луны, а также процветание всего сущего. Поэтому мудрецы, описывая богов, говорили: «Небо и Земля не обладают человеколюбием и относятся ко всем существам как к соломенным собакам»[96].

Для древнейших богов действительно не существовало понятия человеколюбия или его отсутствия. Они смотрели на смертных так же, как на тигров, леопардов, насекомых и других тварей. Люди нередко считают себя особенными, полагая, что они стоят на много уровней выше, чем звери и насекомые, но на самом деле это всего лишь иллюзия. Боги смотрят на смертных так же, как на зверей и насекомых, а на зверей и насекомых – как на смертных. Третий принц, хотя и являлся богом более позднего поколения, по своей природе был ближе к древним богам.

Наставник государства не мог представить, что такой третий принц может влюбиться в смертную. Это было как если бы император влюбился в жаворонка, позабыв, что они из разных видов. Но затем Су Цзи вспомнил о любимых «супругах» нынешнего императора, которых Чэн Юй поджарила, и подумал: «Ладно, вменяемость императоров тоже под вопросом».

Даос растерялся. Растерялся от того, что его мировоззрение и ценности подверглись сомнению.

В передней части сада Приятной зелени слышались голоса девушек, звучали струнные инструменты, которые, казалось, воспевали мир пышного великолепия и суеты. А в задней части, где жила дева Цзинь, были только бамбуковая беседка, цветочный домик и небольшой сад с протекавшей через него рекой Байюй. Там царили спокойствие и умиротворение.

После того как последний фейерверк на другом берегу реки погас в небе, Лянь Сун наконец поднялся и спустился от бамбукового домика, также подойдя к берегу реки.

Фейерверк прекратился, но Чэн Юй все еще лежала на траве у берега, заложив руки за голову и уставившись в небо. Там светила лишь половина луны да несколько звезд, а легкие облака уплывали вдаль, словно завитки дыма от чая. На самом деле, смотреть было не на что.

Лянь Сун некоторое время созерцал девушку, затем сел подле нее.

Чэн Юй повернула к нему голову.

Третий принц лег рядом, так же как и она, подложил руки под голову, но закрыл глаза.

– Красивый был фейерверк? – спросил он.

Княжна смотрела в небо.

– Сойдет.

– Сойдет? – переспросил мужчина, все так же не открывая глаз.

Чэн Юй любила смотреть на фейерверки. Но на самом деле это было не ее увлечением, а скорее увлечением ее матери, супруги князя Цзинъаня.

Некоторые люди, потеряв близких, бессознательно начинают делать то, что делали их родные, и любить то, что любили они. Так случилось и с Чэн Юй. После смерти княгини Цзинъаня у нее появилась привычка смотреть на фейерверки. Даже на маленькие фейерверки, которые зажигали дети богатых семей летними вечерами, она глядела не отрываясь.

На самом деле, неважно, красивы они или нет, когда девушка смотрела на них, думала она совсем о другом.

Чэн Юй помолчала, затем пробормотала себе под нос:

– Я видела фейерверки красивее.

Она сделала паузу.

– Очень давно, в день рождения моей матери, отец запустил для нее фейерверк с верхнего этажа пагоды Десяти цветов. Весенние вишни, летние лотосы, осенние хризантемы и зимние камелии – все они расцвели в небе над Пинъанем, осветив половину императорского города. Это было действительно красиво, и с тех пор я не видела ничего более прекрасного и потрясающего.

Если говорить о понимании скрытого смысла, никто не мог сравниться с третьим принцем.

Когда Чэн Юй упомянула ту ночь из своего детства, хотя она и говорила очень расплывчато, Лянь Сун сразу понял, вечер какого года она имела в виду.

Действительно, была такая ночь, когда в небе над императорским городом зажглись фейерверки, что могли соперничать с небесными чудесами. Тянь Бу тогда даже похвалила их, сказав, что фейерверки, созданные смертными, смогли передать часть божественного великолепия дождя из цветов белого дурмана над залом Лазурных облаков Тридцать шестого неба. Смертных и впрямь нельзя недооценивать.

Но на следующий день человека, устроившего фейерверк, вызвали к императору по обвинению в расточительстве и нарушении правил. Сказали, что его поведение есть проявление чрезмерной распущенности и высокомерия и такие противоречащие заветам предков действия не пристало совершать члену императорской семьи. Хотя покойный император, правивший в то время, сам был известен своей расточительностью, даже он никогда не устраивал таких роскошных фейерверков. Поэтому его величество поддержал обвинителей и наказал ослушника, заключив его в собственном имении и лишив полугодового жалования. Тем нарушителем был князь Цзинъань.

Тот год выдался неспокойным. Новый правитель Северной Вэй, едва утвердившись на троне, повел армию на юг, обрушившись на Великую Си. Князь Цзинъань выступил в поход, дабы отбить атаку, но, к сожалению, потерпел поражение на склоне горы Цзыхэн и погиб на поле боя. Князь и княгиня Цзинъань были очень близки, и последняя не смогла перенести этот удар. Говорили, что она заболела и вскоре умерла от тоски. В доме князя Цзинъаня остался только маленький ребенок. В то время старый Чжунъюн-хоу даже вздохнул о судьбе несчастного дитя.

Но тогда старый Чжунъюн-хоу только вздохнул, а третий принц лишь услышал о случившемся. Он не придал тому значения, как не придавал значения плывущим в даль облакам.

Но теперь этот ребенок лежал рядом с ним.

Чэн Юй говорила о той ночи, стараясь казаться спокойной, но он видел времена года ее сердца.

Неизвестно, в каком из них она сейчас пряталась. От ее вида кололо что-то в груди.

Третий принц вскинул руку.

Сопровождаемые звуком, похожим на тот, что издает голубиный свисток[97], в небе, словно очерченном бледной тушью, появились тысячи светящихся шаров. Они разорвались настолько оглушительно, что, казалось, могли низвергнуть Млечный Путь. Все облака на небе разлетелись. В этом грохоте по южной оконечности неба расцвели красочные цветы дурмана.

Небесный свод обратился чудесным видением. Семицветный дурман расцветал и увядал в мгновение ока, но уже в следующий момент распускались удумбары. За ними свои лепестки раскрывали золотые мандаравы, суман и другие диковинные цветы – один за другим, ни на миг не прерываясь… Небо взорвалось еще одним фейерверком, более грандиозным, чем тот, что случился в ту весеннюю ночь десять лет назад.

Наставник государства, который все это время сидел на ветке, наблюдая за действиями третьего принца, свалился с оной, утянув за собой княжича Цзи.

Для смертных это могло показаться просто беспримерно роскошным фейерверком, который внезапно разорвал тихую ночь и вмиг осветил весь императорский город, но Су Цзи понимал: он осветил не просто императорский город – он осветил весь мир людей. И еще наставник государства знал, что чиновники из ведомства наблюдения за небом не зря ели свой рис и, конечно, тоже это заметили.

У реки, сраженная красотой зрелища, Чэн Юй прошептала, не в силах отвести взгляд:

– Небеса…

Наставник государства ей вторил:

– Небеса…

Стоит отметить, что после того, как покойный император отбыл в страну вечного блаженства, ничто не доводило Су Цзи до подобных стонов.

Этот фейерверк действительно не походил на работу смертных, и, когда завтра ведомство наблюдения за небом доложит о нем, император непременно спросит его, что это значит. Наставник государства так и видел эту картину: «Что означает это небесное знамение?» – скажет император. А Су Цзи будет стоять и молчать. Ведь не может же он прямо заявить: «Это не знамение. Видите ли, боги тоже хотят жить и радовать красивых девушек».

Наставник государства с досадой подумал: «Хм, хорошо, что я запечатал рот княжичу Цзи, иначе, если бы он сейчас спросил меня, что это, я бы не придумал, как ответить».

С этими мыслями Су Цзи невольно взглянул на княжича и обнаружил у того настоящий дар: юноша умудрился задать вопрос «Что это?» одним взглядом, вовсе обойдясь без слов.

Даос сильно опечалился, немного подумал, затем нашел кусок ткани и завязал княжичу глаза.

На берегу реки Чэн Юй, отойдя от потрясения, искренне обрадовалась. Она попыталась поймать светящиеся точки, падающие с увядших фейерверков, и удивленно выдохнула:

– У какого-то небесного бога сегодня день рождения? Такой размах.

Третий принц невыразительно хмыкнул.

Ни один бог Девяти небесных сфер не праздновал день рождения с таким размахом. Например, когда Небесный владыка пожелал увидеть иллюзии различных цветов на своем празднике, он велел устроить это третьему принцу, который в то время управлял всеми цветами. Но даже тогда его высочество лишь ограничился скромным представлением в саду Драгоценного лунного света на Тридцать втором небе – а ведь это был его родной отец.

Лянь Сун в оцепенении посмотрел на свои пальцы. У него только что… рука дрогнула?

Изначально он собирался устроить небольшой фейерверк на противоположном берегу реки, чтобы отвлечь княжну от мрачных дум. Но в этот миг подул легкий ветерок, и, так как они с Чэн Юй лежали совсем близко, взметнувшиеся пряди ее волос тронули его щеку. От мягкого прикосновения его сердце пропустило удар, а правая рука, которой он и творил заклинание, невольно дрогнула.

Третий принц уже более тридцати тысяч лет не допускал ошибок. И уж тем более в подобных пустяках.

И вот, одна ошибка привела к такому переполоху.

Отгремевшие фейерверки превратились в бесчисленные светящиеся точки, рассыпавшиеся по всему миру. Они походили на разноцветных светлячков, что, словно обладая сознанием, играли и гонялись друг за другом по воздуху. Чэн Юй попыталась поймать их рукой, но эти светящиеся шарики уклонялись даже шустрее настоящих светлячков. Однако девушка заметила, что им особенно нравится собираться у подола ее платья. Когда она двигалась, они следовали за легким движением ткани, словно живая разноцветная лента света. Когда она ускорялась, они тоже ускорялись, когда замедлялась – замедлялись и они.

Княжна не удержалась и закружилась, дразня их. Ее летящая юбка пошла волнами, которые то медленно опускались, то взмывали вверх, все быстрее и быстрее, выше и выше. Казалось, даже у светящихся точек, следовавших за ней, закружилась голова, и они начали рассеиваться от скорости. Чэн Юй радостно рассмеялась.

Третий принц очнулся от ее смеха и, подняв голову, обнаружил, как на фоне увядающих цветов удумбары, придерживая подол, кружится девушка в белом платье. Светящиеся точки, оставшиеся после фейерверка, прильнули к струящейся юбке, словно по краю ее расшили лунным светом.

Чэн Юй действительно не умела танцевать и просто кружилась, следуя порыву, как будто пытаясь избавиться от этих светлячков. Белые верхние одежды из легкой и тонкой ткани мягко обнимали ее, словно набегающие волны.

Лянь Сун часто думал, что белый цвет делает ее слишком невинной, но именно в белом ее ребячливые поступки казались волнующими.

Княжна резко остановилась и, словно пьяная, прижала руку ко лбу. Светлячки у подола ее платья вдруг рассеялись, словно брызги волн, разбившихся о скалы. Она снова искренне рассмеялась:

– Как весело!

Складки белого шелка и кисеи все еще колыхались, медленно поднимаясь и опадая у ее ног мелкими морскими волнами.

Но если это были волны, то им не хватало голубизны. Третий принц не заметил, как поднял веер.

В следующее мгновение Чэн Юй широко раскрыла глаза, удивленно наблюдая, как рассеянные светящиеся точки собрались в небесно-голубое пятно, медленно поднимающееся по ее юбке. Низ платья остался белым, выше переходил в светло-голубой и наконец в темно-синий. Голубое – это море, белое – пена волн. То был образ моря.

Чэн Юй удивилась лишь на мгновение и, не удержавшись, снова дважды обернулась. Когда она остановилась, то увидела, как в светло-голубом переходе серебряные точки собрались в рыбий хвост – словно настоящая рыба мелькнула и скрылась в волнах.

Княжна с изумлением смотрела на свое платье, затем осторожно протянула руку, желая прикоснуться к прекрасному хвосту. Неожиданно маленькая серебряная рыбка выпрыгнула из ткани, обвилась вокруг ее пальца, а затем скользнула на ладонь.

Девушка была вне себя от счастья. Она бережно сложила руки, чтобы защитить маленькую серебряную рыбку, и поспешила к Лянь Суну похвастаться.

Однако опускаясь на колени, Чэн Юй случайно наступила на подол платья. Этим вечером третий принц и так был рассеян, так что когда он уловил миг ее падения, то успел лишь поддержать княжну за талию.

А в следующее мгновение она уже прижала его к земле.

Правой рукой Лянь Сун все еще удерживал ее за талию, а княжна все так же бережно держала в ладонях рыбку, зажатую между ними. Осознав это, она медленно высвободила руки, украдкой посмотрела, ничего ли не стряслось с рыбкой, и только затем подняла голову, все так же оставаясь в этой нелепой позе.

Летняя одежда была тонка, и Лянь Сун чувствовал все ее прижатое к нему тело – теплое, мягкое, источавшее какой-то приятный сладкий аромат.

Боясь потревожить рыбку, Чэн Юй не сразу поднялась, а осторожно показала ее мужчине, наивно спросив:

– Разве это не чудо?

Он безмолвно смотрел на нее. Улыбка на лице Чэн Юй потускнела, она казалась разочарованной. Княжна собралась встать: осторожно положила рыбку на траву рядом и только потом приподнялась. Но в тот момент, когда она попыталась это сделать, Лянь Сун сжал руку у нее на талии.

Чэн Юй испуганно замерла, но почти сразу придумала объяснение его действию:

– А, это я, наверное, ударила тебя при падении? Тебе больно? Я задела твою рану?

В его глазах бушевали чувства, но в конце концов он успокоился и безмятежно ответил:

– Нет.

Княжна не поверила:

– Лжешь.

Но и шевелиться больше не смела. Подумав немного, оставаясь все в том же положении, Чэн Юй осторожно протянула руку и прикоснулась к Лянь Суну.

Ее бледные пальцы с некоторым напряжением скользнули вверх по его плечу, касаясь очень осторожно и мягко. Именно эта осторожность была подобна смертельному искушению. Когда она провела рукой по его плечу к лопатке и случайно коснулась обнаженной стороны шеи, Лянь Суну показалось, что его ожгло пламенем. Он сдержался и не двинулся.

Чэн Юй с беспокойством спросила:

– Тебе точно не больно?

Ее пальцы двинулись от его шеи к груди, переместились на спину, а затем на поясницу.

Она словно соблазняла его. Касаниями. Лицом. На ее лбу выступила тонкая испарина оттого, что она совсем недавно забавлялась со светлячками, ее скулы и щеки слегка порозовели. Казалось, княжну смутил его взгляд, и она слегка прикусила губу, отчего та заалела. Брови, глаза, губы, жар тела – Чэн Юй оказалась так близко. Так ослепительно красива.

Взгляд третьего принца потемнел.

Он всегда знал, что она невероятно красива.

Ему вспомнился день их первой встречи.

Два года назад, в начале весны, он возвращался с прогулки по озеру и внезапно попал под дождь. Увидев лоток с зонтами в маленькой беседке у переправы, он пошел к нему. В то время девушка дремала, присматривая за своим маленьким прилавком. Сначала он даже не заметил ее, но, когда она, очнувшись от дремы, подняла на него взгляд, Лянь Сун отвлекся от моросящего дождя за пределами беседки и обратил внимание на девушку. Снаружи бушевали ветер и дождь, но в беседке стояла тишина. Чэн Юй слегка запрокинула голову, глядя на него. Ее лицо еще не утратило всех детских черт, но уже потрясало красотой. Он замер. Однако тогда он не думал, что это лицо, этот человек однажды так его…

…Так его что?

Когда Лянь Сун поднял глаза, то встретился с ней взглядом, и в тот момент его сердце внезапно упало. Она искушала его – движениями, лицом, но ее глаза оставались совершенно ясными.

Совершенно ясные глаза, невинные, простые и ничего не понимающие.

Он внезапно оттолкнул ее.

Чэн Юй замерла. Смотря, как он медленно встает и молча поправляет рукава, она каким-то шестым чувством поняла, что он разозлился. Разозлился снова. Его настроение всегда менялось в мгновение ока, и это, по правде говоря, было довольно страшно, но она никогда не боялась. Княжну беспокоило то, что она не понимала, на что он злится. Чэн Юй слегка нахмурилась и осторожно спросила:

– Я сделала тебе больно, братец Лянь?

Лянь Сун помолчал некоторое время, затем спокойно ответил:

– Нет.

С этими словами он повернулся, намереваясь уйти.

Чэн Юй не задумываясь схватила его за рукав.

– Тогда куда ты идешь, братец Лянь?

Мужчина не обернулся и через некоторое время ответил невпопад:

– Сегодня вечером ты хотела остаться одна, а я пробыл с тобой слишком долго, тебе, наверное, надоело.

Она удивилась:

– Мне не надоело.

И выпалила, крепче схватив его рукав:

– Братец Лянь, куда ты пойдешь, бросив меня здесь одну?

На ее лице не было никакого особого выражения, одно только сплошное непонимание.

– Я просто вернусь наверх, посижу. – Он попытался высвободить рукав из ее крепкой хватки.

Но девушка не отпустила. И тихо, все так же держа его за рукав, произнесла:

– Это тебе надоело.

– Что? – Лянь Сун не сразу расслышал.

Она внезапно подняла голову и громко, с обидой повторила:

– Надоело не мне, а тебе!

Его рука застыла.

Княжна продолжила:

– Сегодня вечером я не смогла справиться с собой и поэтому все время грустила, и ты от меня устал.

Третий принц действительно был слегка раздражен, но это было незнакомое ему раздражение, смятение совершенно нового для него рода. Однако оно было вызвано не тем, что девушка молчала всю эту бесконечную ночь, не тем, что она глубоко таила боль, не желая никому ее показывать, и не ее сдерживаемыми слезами. Он знал, в чем причина. Наконец он вздохнул:

– Это не твоя вина.

– Не моя? Тогда чья? – Чэн Юй казалась искренне озадаченной, в ее глазах снова появилось это ее наивное выражение. Она всегда была такой: невинный ребенок, которого вырастили цветочные духи в пагоде Десяти цветов, нетронутый мирской суетой, светлый и смышленый. И сейчас в ее глазах сияла исключительная чистота, которой не выучиться и которую не подделать. Сначала эта ее невинность ему нравилась.

Но в последнее время это выражение лица раздражало Лянь Суна все сильнее. Княжна моргнула и с детской настойчивостью переспросила:

– Братец Лянь, чья же это вина?

От этого он разозлился еще больше и, противореча сам себе, холодно ответил:

– Да, это твоя вина.

И, сбросив-таки ее руку, отобрал рукав и собрался вернуться в бамбуковый дом, чтобы успокоиться.

Девушка внезапно повысила голос:

– Не уходи!

Но он не остановился.

– Я так и знала. – Всего четыре слова, но ее голос задрожал. Чэн Юй учащенно задышала. – Никому не нравится, когда я хмурая и печальная, но я просто не могу ничего с собой поделать, сегодня вечером я…

Лянь Сун резко остановился, осознав, что она вот-вот заплачет. Ее голос дрожал, потому что она изо всех сил сдерживала рыдания.

Последний цветок удумбары увял в небе, и светящиеся точки, похожие на светлячков, тоже исчезли у реки Байюй. Мир снова погрузился в безмолвие, освещенное только луной, но из бамбукового дома вдруг донесся звук пипы. В ночной тиши ее мелодия звучала немного жалобно.

Чэн Юй снова заговорила, подавив рыдания:

– Я знаю, что мое молчание раздражает тебя, ты прав, это действительно моя вина.

Мужчина повернулся и увидел в лунном свете, что ее ресницы повлажнели, кончик носа покраснел, но она изо всех сил сдерживалась. Княжна крепко сжала руки.

– Ты хочешь знать, что Чжу Цзинь запечатал во мне, да? Я не хочу рассказывать тебе об этом, потому что не желаю вспоминать.

Она еще сильнее сжала ладони, словно собирая всю свою волю в кулак.

– Я хочу похоронить глубоко-глубоко в сердце воспоминания обо всем, что уже не исправить. Я не могу найти столько смелости, чтобы вспоминать или рассказывать тебе о них, потому что это слишком больно, я обязательно заплачу, и тебе не понравится такая я. Я и сама себе такой не нравлюсь.

Чэн Юй медленно подняла голову.

– Но если ты, братец Лянь, действительно хочешь знать, я могу тебе рассказать.

Она ошиблась в причине его раздражения.

Но, глядя на нее, он не стал исправлять ее ошибку. Вот так, блуждая кругами, они вновь вернулись к тому вопросу, с которого начался этот вечер. Во временах года ее сердца он тоже не нашел воспоминаний о прошлом, что скрыл Чжу Цзинь. Третий принц думал, что придется применить другие способы, но не ожидал, что она сама решит все ему рассказать ему. Надо же, какая насмешка судьбы.

Лянь Сун вздохнул.

– И сколько ты собираешься мне рассказать? – спросил он ее.

– Все. – Княжна прикусила губу.

Взгляд великого генерала ненадолго задержался на ее лице, затем опустился на сжатые до синевы руки. Спустя мгновение он разжал ее пальцы и взял ее ладони в свои. После чего заглянул Чэн Юй в глаза.

– Я хочу, чтобы ты рассказала о прошлом не для того, чтобы помучить тебя, А-Юй, – спокойно произнес он, – а для того, чтобы ты смогла встретиться с ним лицом к лицу.

– Я… – Она всхлипнула, затем будто бы захотела зажать глаза руками, но не смогла, поэтому просто закрыла их. – Я не в силах это сделать, – тихо ответила девушка, и слеза, задержавшаяся в уголке ее глаза, наконец скатилась вниз.