Еще лежа в постели, поутру, как и последние несколько лет, советник раздумывал, как выявить шпионскую сеть, о существовании которой подозревало начальство и говорили на местах. Нюх сыщика подсказывал, что до цели недалеко. Оставалось схватить предателя и потянуть за ниточку.

Последние годы оружейная промышленность Германии и России развивалась почти параллельно. В Российской империи еще не успевали внедрить новое изобретение, как такое же, только лучше, появлялось на немецких заводах. Так было с оптическим прицелом и с медными ударными капсюлями. Но случалось и наоборот: свободно досылаемую и саморасширяющуюся пулю Минье доработал сам император Николай I. И, хотя его пуля оказалась значительно лучше пули Минье, практического применения она не получила, так как испытания ее затянулись. А вот нарезное оружие, принятое на вооружение в России, хотя и было бельгийским («люттихские» штуцера), но дорабатывалось на Ижевском заводе. Инженер Юнг снабдил его подъемным «гессенским» прицелом, штыками-штуцерами и специальным шомполом.

В этой конкурентной борьбе процветала шпиономания и, собственно, сами продавцы разного рода государственных секретов. Вот и сейчас подозрительно быстро оказались осведомлены европейские дипломаты о новом типе пуль, которые разрабатывались на ижевском заводе. Существовало единственное письмо о том, что оружейное производство готово приступить к их испытаниям. Таких пуль еще во всем мире нет. Однако агентура сообщила, что немцы уже и проект декларации о неприменении такого оружия, наносящего смертельное поражение человеку, разрабатывают[17]. Откуда знают? Есть засланный казачок на месте. То, что шпион на заводе работает не один, сомнений не было. В этом деле без агентурной сети и руководства не обойтись.

Собираясь на утреннюю привычную зарядку, Лагунов раздумывал о будущем дне. Он предстоял быть сложным. Тайной миссией Лагунова на эти дни (с которой советник, собственно, и приехал в город) было обеспечение безопасности великого князя Максимилиана Лейхтенбергского в городе-заводе. А тут такое: кража бумаг, убийство. Как бы еще чего нехорошего не случилось. Поговорив с вечера с полицмейстером и начальником охраны, советник немного успокоился — охрана у великого князя была отменная. Однако убийцу и бумаги надобно найти как можно быстрее!

В голове советника промелькнула мысль, и он постарался поймать ее: вспомнилась одна маленькая деталь — лежащая не на месте фотопластина в кабинете генерала. Все остальные — в стопке, а эта — на краю стола. А в тот день генерал аппаратом не пользовался — совсем не до этого было. Если предположить, что бумаги находились в доме и с них хотели снять фотокопию, тогда убийство безобидной тетушки вполне вписывается в общую картину — могла увидеть то, чего была не должна!

«Так-так-так! Но почему именно — фотокопия? Ведь это хлопотное и сложное дело. И знать надо, как работает аппарат. Почему для этого не был приглашен простой копировальщик, который за сутки перевел бы самый сложный чертеж? Должно быть, у шпиона не было времени ждать до следующего дня. Значит… Значит, именно на следующий день, в день приезда в город высоких гостей должна была произойти передача документов!»

Лагунов вспотел. Он ухватился за самый кончик той шпионской сети, которую разыскивал уже который год. Оставалось совсем немного — найти исполнителя, который мог вывести его на более высокий уровень, и потянуть эту ниточку.

«Кто же мог сделать фотокопию? В доме генерала в это время, согласно показаниям швейцара, был только один человек из списка: Прокопьев. Инженер. Но зачем ему красть свое же изобретение? Только если отвести подозрения от себя. А зачем множить его столь сложным манером? Нет, все же — не он. Однако в любом случае надо будет во что бы то ни стало найти этого неуловимого инженера и сравнить отпечатки с теми, что сохранились на резаке, которым была убита старушка. Кто еще мог быть в доме в момент убийства? Кого не заметил засоня-швейцар? Поручик — его я еще вчера включил в список подозреваемых. Кто еще? Молодой барин или его сестра? Нет, не то. Мотивов нет ни у одного. Управляющий? Слабак. Фани, в конце концов? Фани… — Лагунов постарался отогнать от себя неприятную мысль. — Так…А мог кто-то рискнуть и проникнуть в дом генерала, воспользовавшись тем, что из-за промоины все должны были уехать на завод? Тоже маловероятно. Ладно, оставим пока все версии и вернемся к началу», — когда Лагунов размышлял, то часть своих мыслей проговаривал вслух и, как бы от имени своих внутренних собеседников, говорил о себе с собой же во множественном числе.

Накануне советник весь вечер разбирал личные дела работников секретного отдела и иностранцев, служащих на заводе. Узнал много любопытного.

Среди иноземцев числились пятьдесят пять человек «еврейского закону», которые, хоть и добились того, что им выделили замшелое зданьице в городе под синагогу, но по указу императора все же обязаны были «не выделяться среди населения и носить простое немецкое платье». Было несколько перекрещенных евреев. Эти и вовсе считались своими, почти что русскими и служили преимущественно в инвалидных ротах, которые использовались для охраны военных частей и производственных цехов. Вот и в 6-й секретной части значился такой «выкрест». Им оказался Михаль Коваль. Моше Архан при рождении. «А ведь ничего не сказал на опросе, когда спрашивал про национальность. Значит, испугался вопроса, струсил. Что-то знает или причастен… Надо бы его проверить». Лагунов выписал фамилию на листок.

Было немало немцев: Филипп Платте из Пруссии работал механиком, Александр фон Цедельман — прусак российского гражданства, казначей и титульный советник, орденоносец Святой Анны. Генрих Бейне создавал приборы для ружей. С мастерового дослужился до коллежского секретаря и был награжден золотыми нашивками. Француз Николаи числился старшим смотрителем железоделательного производства. А другой его соотечественник, Фридрих Поппе, был назначен главным оружейным мастером.

И прочая, и прочая. Иноземцы трудились во славу России не покладая рук. И каждый из них мог быть патриотом своей новой родины, а мог оказаться шпионом. За листами биографий, исписанных аккуратным почерком, стояли живые люди.

«Сколько прекрасных мастеров работает на заводе! Неудивительно, что дела города процветают, — думал Лагунов. — Но кто-то из них — враг, и вычислить его по сухим текстам биографий практически невозможно. А если предположить, что шпион — русский? Предположим, служил в столице, и там состоялся первый контакт с иностранными разведчиками. Или когда торговые делегации в город приезжали — там и познакомился. Нет, так можно долго гадать. Надобно применить методу психологического портрета преступника. Итак, каким может быть наш шпион? Вероятно, выдержан и опытен — до сих пор себя не обнаружил. Знает иностранные языки или сам иностранец. Не любит Россию, прозападник либо мизантроп. Заинтересован в деньгах, как и, допустим, Фани. Фани?» Лагунов потер виски. Определенно, девушка не выходила из его головы. «Какая нелепица в голову лезет. Хотя… если включить рассудок, девушка вполне подходила на роль шпиона, если… если у нее есть помощник на заводе, который мог забрать бумаги. Прокопьев — на него ведь и не подумаешь!»

Лагунов вспомнил, как Фани расспрашивала его про дело, ради которого он приехал. Вспомнил ее желание вести вместе следствие и ее искренний интерес и сочувствие инженеру. Противный коготок странной обиды поскребся по его сердцу. Советник загрустил. Подозревать всех и вся — неприятная особенность его работы. Он дописал две фамилии: Дюрбах — Прокопьев. «Так-так… теперь важно оставить голову холодной и продолжить размышлять. Кто еще может шпионить против своей страны? Может ли это делать человек солидный, состоящий на хорошем счету? Вполне. Склонить к шпионству почтенного человека проще простого, если применить шантаж. И вот тогда подозреваемым может быть кто угодно: любой из секретного отдела и тех, кто заходил в отдел, либо… домочадцев генерала: тот же управляющий или поручик. Надобно копнуть глубже. Вот, к примеру, Болховский: полукровка-поляк, к тому же выслан из столицы за дуэль. Но дуэль дуэли рознь. Судя по тому, что блестящего специалиста направили за тысячи верст от привычного общества, что-то было не так с этой дуэлью. Надо бы разузнать!» Список подозреваемых пополнился фамилией Болховского. Лагунов еще раз внимательно перечитал личные дела подозреваемых. Обнаружил, что Питер Флемминг, инженер-немец, который заходил в тот день в секретариат, у себя на родине проходил по уголовному делу за растраты. Такому шпионить против новой родины резона нет. Если только… Если только ему не пообещали прощение и достойную работу. Фамилия немца тоже попала в список. Посмотрев на внушительный столбец из имен и фамилий и не придумав ничего лучшего, советник решил просить полицмейстера установить за всеми подозреваемыми слежку. В город вместе с великим князем Лейхтенбергским прибывает торговая немецкая делегация, и с ее приездом шпион должен активизироваться и выйти на контакт с иностранцами. Вот на живца Лагунов и решил ловить вора и убийцу. Других вариантов не было. Перед тем как лечь спать, советник вызвал десятского и отдал листок, на котором дописал сверху пару фраз:

«Господину полицмейстеру. Прошу установить слежку, особенно на предмет контакта с немецкой делегацией».

Дубликат списка Лагунов оставил себе.

Сон советника был короткий. Снилась француженка. Она гибким телом тянулась к нему, а руки ее были связаны, и от этого Фани казалась еще более обворожительной, беззащитной. Лагунов проснулся на рассвете, когда солнце было еще затянуто дымкой и мягкий туман ковром покрывал землю, отдавшую холодному воздуху свое тепло. Лагунов еще полежал, вспоминая ночную фантазию и глядя на белый потолок, на котором зябкие рассветные лучи рисовали затейливый узор отраженного тюля. Но длилось это недолго — его мысли, как обычно, переключились на расследование. Советник потянулся, встал, умылся из кувшина, надел легкие брюки и с голым торсом вышел в сад. С удовольствием пробежался по лужайке парка, раскинувшегося вокруг генеральского дома и с час занимался по новой французской методе — бой с тенью. Мужчина, пружиня ноги, встал напротив раскидистого дуба и, прыгая из стороны в сторону, принялся боксировать с воображаемым противником, ориентируясь на тень, которую сам же и отбрасывал на могучий ствол. Изредка советник останавливался и поглядывал на окошко Фани. Тюль в ее комнате не шевелился. Закончив тренировку, немного разочарованный неподвижностью занавесок, советник облился из ведра по пояс холодной водой и вернулся в дом. Побрился, оделся с иголочки и отправился в кабинет генерала Нератова. Проходя мимо комнаты гувернантки, Лагунов принялся насвистывать игривый мотивчик. Прислушался — за дверью тишина. Однако засоня мадемуазель Дюрбах! Про то, что имя французской мадемуазель есть в его списке подозреваемых, Лагунов старался не думать. Время покажет, кто есть кто.

Генерал сидел за столом. По его виду было понятно — ночью не спал.

— Присаживайтесь, Сильвестр Васильевич! — указал он на кресло. — Ночью не мог уснуть! Убийство в нашем доме! Я даже предположить не могу, кто мог совершить это гнусное преступление. У вас уже есть какие-то предположения? Этот кошмар как-то связан с кражей бумаг?

— Пока ничего не могу сказать. Я отдал распоряжение об установлении слежки за несколькими подозреваемыми. А господина Прокопьева сам полицмейстер объявил в розыск.

— Вы его подозреваете?

— Да-с, одного из первых.

— Но послушайте, он же сам автор этого изобретения. Зачем?

— Именно то, что он автор, и отводит максимально от него подозрения.

В дверь кабинета постучали. Вошел швейцар и доложил, смешно шевеля взбитыми усами:

— Господин Прокопьев к Вашему Высокопревосходительству. Говорит, что срочно, по секретному вопросу.

— На ловца и зверь бежит, — пробасил генерал усталым голосом. — Проси!

Лагунов выглянул в коридор и убедился, что охрана на месте. Спустя пару минут послышались шаги, и в кабинет вошел запыхавшийся и всклокоченный инженер. Увидев, что генерал не один, он растерянно заморгал.

— Ваше Высокопревосходительство! Позвольте переговорить лично. Дело государственной важности.

— А у меня от статского советника Лагунова нет секретов, голубчик. О чем же вы хотели доложить нам?

Услышав фамилию Лагунова, инженер обрадовался. Вытянувшись по-военному, он отрапортовал:

— Подпоручик Прокопьев, п-п-а-звольте доложить… сообщить… признаться, — Арсентий Петрович запутался и сконфуженно замолчал.

— Ну что же вы, голубчик? — обманчиво ласковым голосом начал Нератов. — В чем вы хотели признаться? Уж не в краже ли секретных документов? — Он вытаращил свои круглые глаза на молодого человека и, казалось, готов был сжечь непутевого инженера взглядом.

— Да. То есть, нет. Хорошо, что вам уже все известно. Мадемуазель Фани посоветовала мне обратиться к господину Лагунову и все рассказать, как на духу. — Прокопьев перевел взгляд на советника, а тот, услышав, что Фани встречалась с инженером, нахмурил брови.

— Вы, наверное, знаете, что я — тот самый горе-изобретатель? — вздохнул инженер.

— Почему же «горе»? — поинтересовался советник, несколько обескураженный таким представлением.

— Да потому что на самом деле я — пацифист и категорически против того, чтобы человек служил мишенью для убийств. С одной стороны — я был лучшим студентом нашего курса по физике стрельбы и по-настоящему увлечен этой темой. А с другой — сам же не приемлю возможные последствия изобретения. Дело в том, что практические испытания на заводе показали, что пули могут поражать живые мишени в радиусе пяти метров. Технология еще сырая: мы стреляли по заряду, чтобы оценить эффективность поражения. А вот ствол, который сможет принять такой заряд и не разорвется в руках стрелка, еще не доработан. Хотя кое-какие наметки у меня имеются.

— Господа, давайте вернемся к делу, — прохрипел генерал. — Где пропавшие бумаги, господин Прокопьев?

— Ваше превосходительство, извините! Я просто хотел объяснить причины, почему забрал их обратно. Не хочу, чтобы мое изобретение послужило убийству и использовалось в войне. Это антигуманно! Считайте, что изобретения не было.

— Что значит «не было», молодой человек?! — взревел генерал. — Вы в своем уме?! Об успешных испытаниях доложено наверх! На завод едет комиссия! Что мы им скажем? Что изобретатель передумал изобретать? Ну уж нет! Вы сейчас же вернете ваши чертежи! Последний раз вас спрашиваю по-хорошему: где бумаги?

Прокопьев побледнел и едва слышно ответил, отводя глаза:

— Пропали. Я их забрал домой, а они исчезли.

Генерал откинулся на спинку кресла и принялся ртом хватать воздух, словно большая пучеглазая рыба. Советник широкими шагами пересек комнату, распахнул дверь и громко крикнул в коридор:

— Врача! И поручика срочно пригласите!

Когда Лагунов вернулся в кабинет, то увидел, что Прокопьев уже налил воды генералу и тот жадно пьет.

— Не надо врача, — обратился он к советнику, и тот кивнул вошедшему десятскому: не надо.

— Сейчас пройдет.

Цвет лица Нератова действительно понемногу из багрового вновь стал розовым и дыхание выровнялось.

— Как вы думаете, куда могли деться бумаги? — спросил Прокопьева Лагунов, удостоверившись, что удар генералу уже не угрожает.

— Я правда не знаю. После того как я забрал их с завода, отнес домой и убрал в ящик стола: не мог решиться сжечь их сразу, как хотел, дурак! Жалко стало свой труд. Я пошел сюда, на встречу с… Алексеем Ивановичем. Но его не застал. И хотел было вернуться. Однако господин поручик удержал меня запиской. Вызвал в сад и велел подождать его. Я прождал почти полтора часа, но Болховский так и не пришел. Мадемуазель Фани мне рассказала, что в это время он гулял в саду с другой стороны дома с Софьей Ивановной. Наверное, я неверно понял, где именно поручик назначил мне встречу, и ждал его не там. Я поднялся на второй этаж к мадемуазель Софье. Пробыл у нее минут десять и спустился обратно. А по моему возвращении мой слуга сказал, что поручик заходил ко мне, прождал в комнате и уехал на завод. Были ли бумаги тогда на месте — не знаю. Уже вечером, когда я вернулся с… из гостей, их не оказалось. Ни в ящике стола, ни на столе — нигде! Их украли!

Генерал провел рукой по лицу, словно смахивая тяжелую мысль.

— Вы обвиняете господина поручика?

— Боже упаси! Я никого не обвиняю.

Генерал запыхтел:

— Что же вы натворили, господин Прокопьев! Ладно, это задача господина советника разобраться, кто мог выкрасть бумаги. Возможно, вы их сами положили в другое место и забыли. А нам сейчас важно их восстановить. Про изобретение уже доложено в Военное Министерство. Так что будьте любезны, сделайте дубликат, пока господин Лагунов разыскивает оригинал. Не хочу вас пугать полицией, но вы меня страшно подставляете! А я служил с вашим покойным батюшкой и обещал ему приглядывать за вашей карьерой! Чего мне стоило вас на завод устроить после ваших игр в карбонариев в Петербурге!

Прокофьев сокрушенно вздохнул:

— Простите, я не подумал о вас и возможных последствиях для вас, Ваше Высокопревосходительство. Конечно, я все восстановлю! Нынче же!

— Ну и чудесно. — Генерал криво улыбнулся. — Вас проводит в свободный кабинет поручик Болховский. Где же он?

Десятский, которому поручали вызвать поручика, доложил:

— Господина Болховского нигде нет. И в доме не ночевал.

— Час от часу не легче. Куда он мог деться?

Испуганный управляющий заглянул в открытую дверь кабинета и что-то прошептал десятскому.

— Говорите уже, — пробасил генерал.

— Мадемуазель Дюрбах тоже в доме не ночевали-с.

Здесь уже Лагунова бросило в краску, чего он от себя не ожидал.

— Когда их обоих видели в последний раз? — спросил он управляющего.

— Вечером барышня передала через старика-швейцара записку вот этому господину. — Управляющий показал на покрасневшего инженера. — А около восьми вечера выскочила в сад и не возвращалась. Когда ушел господин Болховский, швейцар не заметил. Должно быть, ночью.

— Что было в записке? — Советник обратился к Прокопьеву и удивился, как сухо и холодно прозвучал его голос.

— Мадемуазель Фани звала меня встретиться, чтобы убедить явиться к вам.

— Мадемуазель Фани после встречи с вами вернулась в дом?

— Я ушел и не видел.

Лагунов задумался.

— Меня, не иначе, сглазили, — бурчал генерал. — Все идет черт-те как! Что думаете, Сильвестр Васильевич?

— Послушайте-ка, господин Прокопьев, — словно не слыша вопроса генерала, продолжил Лагунов, — вы сказали, что поручик Болховский искал встречи с вами, чтобы предупредить. Предупредить — о чем? Ведь в это время убийство еще не состоялось! И обвинять вас никто не мог!

— Думаю, что предупредить, что для розыска бумаг приехал сам статский советник. То есть вы.

— То есть, — сделал вывод Лагунов, — он знал, что это вы выкрали бумаги?

Прокопьев сконфузился:

— Я не хочу навредить господину Болховскому. Но… да, он знал мои пацифистские взгляды, и был в курсе моих метаний и переживаний, и, как мог, отговаривал меня от этого поступка.

По лицу Лагунова пробежала тень.

— Извините, Ваше Высокопревосходительство, я должен вас немедленно покинуть. Мне надо проверить одну версию.

Лагунов выскочил из кабинета, бросился в свою комнату и схватил отпечатки пальцев Болховского. Покопавшись в саквояже, советник вытащил коробочку черного бархата, открыл ее, из отдельного отсека достал прозрачную слюду тех отпечатков, что нашел на фотографической пластине и на бумагорезаке, которым была убита старушка. Сравнил. Один из отпечатков пальцев Болховского совпал по рисунку с тем, что Лагунов снял с пластины. А тот, в свою очередь, оказался идентичным одному из отпечатков с орудия убийств.

Обескураженный Лагунов вернулся в кабинет.

— Упустили. Похоже, что наш шпион и убийца — поручик Болховский. Отпечатки совпали. Это, конечно, не доказательство, но китайская система еще ни разу меня не подводила.

Генерал снова схватился за сердце и запыхтел, как вскипающий самовар.

Лагунов продолжил:

— Вероятно, поручик, узнав из нашего разговора с генералом о пропаже бумаг, понял, что господин инженер их забрал, и отправил того ждать в сад, а сам вышел с другой стороны — через черный вход вместе с мадемуазель Софьей, которая случайно попалась ему на пути и помогла его алиби. Он сделал вид, что поехал на завод, и, пока господин Прокопьев топтался у калитки в бесцельном ожидании, сходил к нему на квартиру и забрал бумаги. Затем поручик вернулся в дом, но швейцар этого уже не видел, поскольку спал. Затем Болховский прошел в пустой кабинет генерала и хотел сделать фотокопию бумаг. Хотел вернуть оригинал обратно вам, понимая, что бумаги в любом случае будут искать. Но здесь ему, вероятно, помешала тетушка. Она могла просто увидеть поручика за процессом фотографирования, а ведь пользоваться любимой игрушкой генерала — фотокамерой, никому в доме не разрешалось. У него еще была надежда, что все обойдется: Прокопьев прислушается к его совету и скроется, тем самым навлекая на себя все подозрения. А про пальчики… Поручик хоть и был испуган, когда я попросил его дать отпечатки, но наверняка знал, что в России вся эта китайская практика никем не будет принята всерьез, и поэтому согласился на экзотическую процедуру. Тем более, что я настаивал. Странно было бы отказать. Однако, Болховский не стал рисковать и сбежал. Странно одно — почему он так спешил? Ведь фотографирование — дело хлопотное, сложное. Почему не нанял копировальщика? Ему надо было обязательно получить копию в тот же день!

Воцарилась пауза.

— А как же мадемуазель Фани? — отведя взгляд в сторону, спросил Прокопьев. — Что с ней?

— Дело молодое, нехитрое, — нехотя выдавил из себя советник. А в голове его бурлили мысли: «А если Фани заодно с Болховским?» Он же видел, какие жадные взгляды бросал на девушку поручик. Вдруг он уговорил ее быть вместе, соблазнив скорыми деньгами? «Боже, что я думаю!» — Лагунов заставил себя вспомнить образ французской барышни, и в воздух сразу по-летнему запахло яблочным духом.

— Что вы говорите! Вы совсем не знаете мадемуазель Фани, — пылко возразил Прокопьев. — Должно было случиться что-то ужасное, чтобы она пропустила уроки!

— Ну, — продолжил рассуждение Лагунов, — если мадемуазель Дюрбах не заодно с господином Болховским… не пыхтите с таким возмущением, господин Прокопьев! Поживете с мое — поймете, что нет ничего невозможного в нашем грешном мире! Итак, если они не в сговоре, то, возможно, Болховский мог использовать мадемуазель Дюрбах как заложницу для беспрепятственного выезда из России. Но в этом случае должна быть оставлена записка. Надобно обыскать комнату поручика. Позволите? — обратился к поникшему генералу.

Тот коротко кивнул, и Лагунов, выйдя из кабинета, отдал распоряжение об обыске комнаты.

— Что же теперь делать, Сильвестр Васильевич? Если эта ситуация получит огласку, моя карьера кончена.

Генерал уже не злился и не нервничал. За столом сидел пожилой и очень уставший человек, с надеждой взирающий на советника. Фальшиво бодрым голосом Лагунов ответил:

— Ну, для начала надо выдать нашему миротворцу бумагу, карандаш, тушь и линейку, чтобы он восстановил бумаги. И у меня есть кое-какие мысли по поводу того, где искать Болховского, если господин инженер согласится помочь.

— Я? — встрепенулся Прокопьев. — Разумеется! Располагайте мною, как вам будет угодно! Говорите, что я должен делать!

В это время вернулись десятские, обыскивающие комнату Болховского, и по их оживленным голосам было понятно: что-то нашли!

— Как вы и сказали, господин статский советник, — на столе лежала записка для вас! — Старший протянул сложенный пополам листок, надписанный: «Господину статскому советнику Лагунову».

Советник вздрогнул и развернул лист, на котором прыгающим почерком было написано:

«Господин Лагунов, теперь вы все знаете. Если хотите, чтобы мадемуазель Дюрбах осталась жива и невредима, похлопочите о моих проездных документах и безопасном пути. Это в ваших силах. Я сообщу вам, как и куда их передать. Мадемуазель Дюрбах будет находиться в надежном месте. А как только я пересеку границу — сообщу вам, где она, в чем даю слово офицера. Если согласны — задерните шторы в комнате на чердаке. В ином же случае… Вы, без сомнения, понимаете, на что может пойти человек, загнанный в угол, которому нечего терять. Б.»

Лагунов побелел. Отдал распоряжение десятскому задернуть шторы в верхней комнате, а письмо протянул генералу.

Тот прочел и разочарованно протянул:

— А может, и черт с ним? Пусть едет? Дорожные бумаги я ему выправлю. А?

— А Фани? — Лагунов удивленно смотрел на старого товарища.

— А мадемуазель Фани вернется, конечно же, — с надеждой в голосе сказал военный. — Не так ли?

Воцарилось молчание.

Тут опять подал голос притихший было Прокопьев:

— Кажется, я знаю, как можно найти поручика. Он интересовался, возможно ли изготовить ствол, который позволит использовать зажигательные заряды. Тогда я ответил, что пока это невозможно. Но я нашел решение!

Генерал радостно закудахтал:

— Другое дело, молодой человек, другое дело! За такое и «Анну» можно получить! А то и «Владимира»! И в столицу вас вернуть удастся!

Лагунов и Прокопьев укоризненно посмотрели на губернатора, и тот сконфузился, как нашкодивший мальчишка. Спросил, притворно нахмурившись:

— И как же нам поможет ваше открытие?

— Я… допустим-м… пройдусь по трактирам и повсюду буду рассказывать, что изобрел ужасное смертельное оружие и не хочу, чтобы оно попало в чьи-то злые руки. Возможно, Болховский клюнет. И тогда вы сможете взять его.

Лагунов постучал пальцами по крышке стола:

— Ну что же, можно попробовать. Хотя шансов, честно говоря, мало. Я на всякий случай попрошу вас, Иван Александрович, выпустить для поручика и мадемуазель Дюрбах проездные документы, а сам постараюсь без лишнего шума, пользуясь своими связями, организовать контроль на границе.

Через несколько часов Прокопьев докладывал Лагунову:

— Бумаги по разрывным пулям я восстановил. Все черновики у меня сохранились, так что это было нетрудно. И еще я изложил мои изыскания об изготовлении укрепленного нарезного ствола, готового выдержать удар такой силы. Это, конечное, не до конца доработанная технология, но мало-мальски грамотный инженер сможет по ней построить опытную модель.

— Самое важное, чтобы в нее поверил наш шпион. Как думаете, сработает?

— Я же г-г-говорю, — взволнованный Прокопьев начал заикаться, — эта технология вполне рабочая. П-п-п-поверит! — Инженер рукой, как гребенкой, прошелся по всклокоченным волосам. — Это знаете, как работает? — Прокопьев принялся было объяснять, но Лагунов перебил его.

— Надеюсь, что так же зажигательно вы будете вещать об этом нашему шпиону. Если все получится и вы хорошо отыграете свою роль, я и генерал обещаем вам, что дела против вас возбуждать не станут. Хотя, боюсь, от дома Нератовых вам будет отказано.

Услышав последнюю фразу, Прокопьев взмолился:

— Ваше высокоблагородие! Бога ради! Убедите генерала не отлучать меня от дома. Я же не преступник! Я просто совершил ошибку!

— Это вы так к генералу привязаны? — удивился Лагунов.

— Я не смогу жить без Софьи!

Странная мысль проскочила в голове советника: «А как бы поступила Фани в этой ситуации?»

«Черт-те что», — выругался он про себя. Эта француженка совсем затуманила ему мозги.

— Ну, хорошо! Буду говорить с генералом о вашем новом изобретении, дай бог, простит и разрешит вам посещать дом. Но теперь только от вас зависит, сможете ли вы убедить Болховского. Ступайте в собрание, общественные места, на квартиры, где обычно бываете, и всюду хвастайте новым изобретением. Надеюсь, что Болховский даст о себе знать. Пейте, кутите, чтобы поручик поверил в ваш успех. Общайтесь со всеми странными личностями. Если все пойдет по плану — он клюнет. И тогда назначайте встречу.

Через час к зданию общественного собрания подъехал тарантас, откуда выпрыгнул Прокопьев. Молодой человек вошел в здание и, кинув плащ на руки швейцару, быстрым шагом взбежал наверх. Время было послеобеденное. За столами сидело несколько купцов, военных низших чинов и даже мастеровых. Заметив знакомого офицера, Прокопьев подсел к нему. Заказал супу, расстегай с рыбой и нарочито громко принялся рассказывать о своем новом изобретении. Капитан, с которым Прокопьев едва был знаком, слушал внимательно. А когда понял, в чем дело, — велел не распространяться на эту тему, и уж тем более не вести такие беседы в присутственном месте. Доев, Прокопьев перешел к столу, где на мелкие деньги четверо играли в вист. Эта игра, популярная среди посетителей лондонских кофеен, недавно пришла в город. Игроки по очереди кидали на стол карты, стараясь собрать у себя лучшую комбинацию. Здесь инженеру разговаривать было не с кем, он потоптался, озираясь по сторонам, и пошел в буфет. Там заказал водки. Выпив, осмелел и начал переходить от столика к столику, начиная знакомство со слов:

— Па-азвольте представиться! Инженер-изобретатель! Изобрел новое оружие, которое перевернет представление о войне. Россия теперь всю Европу может захватить, что там Крым!

Над Прокопьевым смеялись, одергивали его или прогоняли, но за одним столиком молодой штабс-капитан выслушал его внимательно, а после предложил выйти на улицу покурить. Прокопьев на заплетающихся ногах поплелся за новым знакомым. На улице штабс-капитан протянул Прокопьеву открытый портсигар. И после того, как инженер прикурил, ласково произнес:

— Шли бы вы, голубчик, домой. Я, кажется, вас знаю. Вы же в засекреченном бюро числитесь? Не дело вам здесь в пьяном виде расхаживать. Не дай бог, кто донесет. Тогда жди беды — уволят вас.

Штабс-капитан спросил у швейцара одежду «господина инженера», накинул плащ на плечи Прокопьева и вернулся в собрание.

Инженер постоял, пошатываясь, на ветру, и побрел домой. Но далеко не ушел. От стены соседнего здания оторвалась невысокая тень и направилась в сторону пьяного. Дойдя до Прокопьева, человечек замедлил шаг и воскликнул, всем своим видом выражая радость:

— Арсентий Петрович! Вы?! Не ожидал вас увидеть! Гуляете?

— А, это вы… Вас, кажется, Иваном зовут? — Прокопьев присмотрелся к подошедшему, узнав в нем секретаря Ивана Архипова. — Да, мы с вами знакомы. Я отдавал вам бумаги для передачи в фельдъегерскую службу. А теперь они пропали! Да-с! — Язык у инженера заплетался. — Но, вы знаете, что?! У меня есть новое изобретение! И оно… оно… — Прокопьев привалился к стене здания, чтобы не упасть. — Оно опрокинет ге-ге-ге-гегемонию Европы и сделает Российскую империю самой сильной державой в мире! И к черту пацифизм! К черту Герцена! Кто сильный — тот и прав!

Иван Архипов засмеялся и подставил плечо заваливающемуся набок инженеру.

— А знаете— что? Давайте-ка мы проедем ко мне? Посидим, поговорим, вы мне расскажете о вашем чудесном изобретении… Мне смерть как интересно!

— На квартиру? А поехали!

Как нельзя кстати из-за угла показалась пролетка. Прокопьев даже слегка протрезвел. Он оглянулся. Темная улица была пуста — никого. Какой-то пьяный валялся на травке недалеко от входа в общественное собрание. Архипов тоже покосился на него. Пьяный приподнял голову и проорал частушку, растягивая гласные:

Его голова упала на траву, и он затих. Архипов, уже не обращая внимания на лежащего, остановил пролетку и, подталкивая, принялся запихивать в нее Прокопьева.

— Гони, — приказал негромко, не называя адреса, и пролетка задребезжала по брусчатке ночного городка. Когда экипаж отъехал на приличное расстояние, забулдыга вскочил на ноги, оказавшись немолодым господином с круглым животиком, и свистнул. Из переулка появились дрожки. В мгновение ока протрезвевший певец частушек запрыгнул на них и крикнул:

— Василий, гони за ними что есть мочи!

Дрожки полетели вслед за экипажем.