Был тихий, погожий день. Вода городского пруда сверкала под лучами солнца, перекатывалась через плотину и сооружения из щебня, сундуков, старых досок, телег и леса и распределялась по узким каналам, идущим вдоль заводских улиц и расходящимся по цехам. Там вода поступала на легкие лопасти вращающихся колес и передавала энергию на станки, точившие твердый металл.

Сильвестр Васильевич прошел мимо рабочих, которые небольшими группками по пять-шесть человек расходились победителями страшной аварии после долгого тяжелого дня. По узкой кромке, вдоль отремонтированной плотины, стараясь обходить стороной лужи земляной жижи, Лагунов двинулся в сторону заводоуправления. В воротах на входе на территорию завода его остановила охрана и внимательно изучила бумаги, которые выдал статскому советнику генерал. Узнав, где располагается шестой отдел, статский советник прошел мимо заводской часовни и оказался около небольшого каменного здания, стоящего отдельно. Это и был шестой отдел, где хранились секретные документы и велись дела, связанные с охраной оружейного производства. Бумаги сыщика еще раз внимательно проверили и, увидев соответствующий допуск, пустили Лагунова внутрь.

В отделе ожидал начальник, пожилой уставший человек, больше похожий на школьного учителя, чем на военного чиновника. Нацепив на кончик носа очки, он со скучающим видом изучал очередной циркуляр, спущенный из Санкт-Петербурга.

— Позвольте представиться, — начал было статский советник.

Уставший господин поднял на вошедшего взгляд и изумленно воскликнул:

— Вот это событие! Сильвестр Васильевич! Не ожидал вас здесь увидеть! Как вы тут оказались?

Заметив, что Лагунов его не узнает, он снял очки и поднялся из-за стола.

— Вы меня не помните? Смирнов Аркадий Галактионович. Мы вместе служили с вами на Кавказе. Вы тогда, правда, совсем мальчишкой были, но уже было понятно, что у вас большое будущее. Помните, как вы раскрыли дело о краже провианта? В два счета разобрались, что организатором краж был интендант, у которого болела сестра. И надо же, вы поймали его по одной лишь улике: он был религиозен и жертвовал десятину местной церкви. Попы тогда отравились испорченной говядиной и разом слегли — так вы и нашли вора.

— Приятно встретиться, Аркадий Галактионович! Сколько лет! Да-с, занятное было дельце. Рад, что опять появилась возможность поработать с вами. На этот раз я веду частное расследование.

— О краже секретных документов, надо полагать?

— Так точно-с.

— Уже уведомлен. Ну, что ж. Чем смогу — помогу. Спрашивайте.

— Я хотел бы переговорить со всеми службами отдела, которые имели доступ к секретным документам.

— Сейчас все организуем. Вам по одному удобно будет с работниками разговаривать? Вызывать можем сюда, в мой кабинет. Я бы поприсутствовал, с вашего позволения.

— Аркадий Галактионович! При всем моем уважении. Но вы сами знаете, что сотрудники в присутствии начальства ничего лишнего не скажут.

— Вы меня выгоняете? Чудесно, тогда я схожу домой. Пообедаю. Меня супруга постоянно ругает, что я здесь едой из трактира перебиваюсь. Порадую ее своим присутствием, если только куда не сбежала. А тех, кто работает с почтой, и тех, кто регистрировал входящим номером документы, я сейчас же к вам направлю. Их четверо: Коростылев, Архипов, Коваль и Петренко. Дам распоряжения, чтобы доставили вам их личные дела.

— Премного благодарен.

Начальник шестого отдела еще повспоминал совместную службу и общих сослуживцев и удалился на обед в прекрасном расположении духа.

Через некоторое время в кабинет принесли личные дела служащих, а еще через несколько минут раздался стук в дверь. На пороге стояли четверо мужчин в зеленой форме охранников завода.

— Проходите, — Лагунов специально не стал предлагать присесть вошедшим и немедленно начал допрос. — Прошу представиться по форме.

Выслушав ответы, статский советник попросил описать порядок прохождения документа через секретариат. Выяснилось, что сначала документ регистрировался отделом, который его выпускал, затем под роспись сдавался в секретариат, где документ регистрировали еще раз. И уже после, так же под роспись, его отдавали в военную почту, предварительно вписывая документ в реестр передаваемых. Когда пришло время вручать почту фельдъегерю, обнаружили пропажу.

— Кто это выяснил?

— Я, — обреченно подал голос молоденький секретарь Архипов. Он производил впечатление бедного студента, невесть как затесавшегося в секретный отдел.

Лагунов заглянул в личное дело молодого человека. Там значилось, что Иван Архипов обладал великолепными данными администратора и свободно изъяснялся на немецком языке. Сыщик хмыкнул.

— А откуда у вас знание немецкого языка?

Секретарь побледнел и обреченно ответил:

— Бабка была немецкого роду. Из екатерининских. Немец я.

Лагунов удивленно вскинул на него глаза. В документах Архипов значился русским.

— Доводилось общаться с соотечественниками здесь, в Ижевске?

Секретарь совсем поплыл. Ответил тихим умирающим голосом:

— Меня иногда приглашают помощником переводчика при господине Нератове. Ежели случается какая делегация. Ну и немцы в городке имеются.

— Куда мог деться документ, имеете предположение?

— Никак-с нет.

Лагунов опросил остальных, но никто ничего предположить не мог. Все утверждали, что бумаги лежали вначале на столе, затем — в сейфе, а к моменту передачи фельдъегерям — исчезли.

— Кто заходил в канцелярию в тот день?

Стали вспоминать. Перечислили нескольких. Приходили разные из подразделений, приносили переписку, бумаги для копий. Всего насчитали десять человек.

Среди фамилий встретилась уже знакомая — инженера Прокопьева, как выяснилось — изобретателя технологии разрывных пуль и автора чертежей. Лагунов записал все имена и велел сотрудникам шестого отдела никуда из города не выезжать.

Тепло распрощавшись с вернувшимся с обеда начальником шестого отдела и получив приглашение на обед на следующий день, Сильвестр Васильевич решил прогуляться по городу и заодно посетить полицейское управление, куда уже должен был вернуться полицмейстер. С ним предстояло обсудить вопрос, ради которого, собственно, и прибыл в город Лагунов.

Покинув проходную завода, Лагунов направился по мостовой мимо домов мастеровых и заводской церкви. Вышел к пруду, вырытому посреди города. Вдоль берега тянулось изящное здание заводоуправления в стиле ампир, построенное по проекту архитектора Семена Дудина. Величественный ансамбль венчала изящная башенка с золотым двуглавым орлом. Полюбовавшись видом, Лагунов поднялся в горку, опять прошел мимо плотины, перепрыгивая лужи. По широкой лестнице поднялся к зданию арсенала, пересек площадь, завернул за конюшни и оказался на купеческой торговой улице, в конце которой стояло серое здание полицейского управления.

Полицмейстер в самом деле уже был на месте. Ничего нового в доме генерал-губернатора обнаружить не удалось. Доктор, прибывший к месту происшествия, подтвердил предположение Лагунова, что убийство было совершено самое большее за двадцать минут до того, как тело было обнаружено, и забрал труп для вскрытия. Оставив в доме дежурных полицейских, полицмейстер вернулся в управление, ожидая возвращения Прокопьева, который как в воду канул. В том, что убийца он — полицмейстер был уверен: неблагонадежен, выслан из столицы за участие в революционном кружке, в момент убийства находился в доме — все было против молодого человека. А убил из-за денег, это понятно.

— Когда Прокопьев найдется, его тотчас доставят в участок. Я лично допрошу его.

— Хорошо. Хотел попросить вас о помощи, господин полицмейстер. Я ведь случайно оказался свидетелем убийства в доме губернатора. Меня вызвали в город по другому важному делу, о котором я не могу вам рассказать.

Лагунов достал из кармана листок гербовой бумаги с распоряжением генерал-губернатора оказывать помощь и всевозможное содействие подателю сего документа. Другую бумагу, от казанского начальства, пока доставать не стал, чтобы не раскрывать свою миссию.

— В рамках данного мне поручения попрошу вас установить слежку за всеми прибывшими в город иностранцами и неким Иваном Архиповым, секретарем из шестого отдела завода. Это важно. К тому же моя просьба может быть связана с убийством в доме генерала.

Прочитав записку губернатора, полицмейстер козырнул и недовольно произнес:

— У меня людей-то столько не наберется. На заводе работает очень много иностранцев. Все они откуда-то прибыли.

— Давайте возьмем в оборот только тех, кто приехал недавно. По моим сведениям, таких несколько: некто Нобель из Голландии[14], его брат и промышленник Дрейер с супругой (они прибывают в город сегодня, возможно, вы еще не в курсе). Не сердитесь, дорогой Василий Николаевич. Общее дело делаем. К тому же, если раскроем преступление, то все лавры вам достанутся. Я к расследованию убийства официально никакой причастности не имею.

— Ну раз так… — Полицмейстер впервые за все их знакомство улыбнулся и протянул Лагунову руку. — А то я, грешным делом, подумал, уж не подсиживаете ли вы меня. Слежку установим прямо сейчас. Лучших людей отдам.

Довольные друг другом, Лагунов и полицмейстер расстались. Статский советник поспешил к губернаторскому дому. Он стоял на возвышении и казался кораблем, плывущим по огромному синему пруду, самому большому в России. В окнах горел свет, и оттого дом еще сильнее походил на судно, севшее на мель в уездном городке. Лагунов по вечерней прохладе добежал до дома, скинул пальто-накидку на руки швейцару и поинтересовался — дома ли губернатор?

— Никак-с нет, — отрапортовал тот. — А вот господин Болховский на месте-с. И просил сообщить, что ждет вас в кабинете господина губернатора.

Когда Лагунов уже поставил ногу на ступеньку лестницы, старик зашептал ему в спину:

— Ваше высокоблагородие, вы уж меня перед генералом не выдавайте. Я никогда больше спать на посту не буду.

— То-то же, — молвил советник и, молодецки перепрыгивая через ступеньки, помчался на второй этаж.

Путь в кабинет генерала проходил мимо покоев Фани. За дверью слышались легкие шаги. Лагунов осторожно постучался. Дверь тут же распахнулась. Фани была в домашнем платье, но с прической. Глаза ее блестели.

— Сильвестр Васильевич, ну наконец-то! Я понимаю, что вы не можете всего мне рассказать. Но… удалось ли продвинуться в поиске убийцы Ангелины Петровны? Дети напуганы и страшно расстроены. Тетушка была безобиднейшим существом. Все ее любили. Кому и за что понадобилось ее убивать?

— Милая Фани, не тревожьтесь так. Я обязательно во всем разберусь, обещаю вам. Видимо, несчастная Ангелина Петровна увидела что-то, чего не должна была видеть. Вы побеседовали с Софьей Ивановной? О чем они говорили с поручиком в саду? В чем причина ее дурного настроения?

— Да, мадемуазель Софи расстроена. Если одним словом, то причина — любовь. Я давно замечала, что Софья неравнодушна к поручику Болховскому. А к ней ходит другой ухажер, товарищ ее младшего брата, инженер Прокопьев. Арсентий Петрович имеет по отношению к ней серьезные намерения, но Софья не дает ему надежды. Прокопьев беден, и шансов у него немного. Но он влюблен и пообещал девушке, что в скором времени разбогатеет. А сегодня прибегал утром, сказал, что скоро будет просить ее руки. Софья посмеялась над этим и рассказала Болховскому, когда он случайно встретил ее и предложил прогуляться. Они вышли через черный вход, чтобы не привлекать внимания. Однако Александр Теодорович насмешливого настроя Софьи насчет Прокопьева не разделил. Он сказал ей, что Прокопьев достойный кавалер и что он в самом деле сможет подняться по службе. И в неожиданное богатство Прокопьева Болховский тоже верит. «Такое бывает — наследство, премия денежная». Короче, поручик дал понять, что сам не намеревается жениться на Софье. А та влюблена в него с детства, с того самого дня, как Болховский поступил на службу на завод и впервые пришел в их дом. Конечно, теперь она в отчаянии.

— Это все вам Софья сама рассказала? Как вам удалось ее разговорить? Со мной она была очень строга.

— У мадемуазель Софи нет подруг. Мы с ней прекрасно ладим. Но это еще не все. Господин Прокопьев заходил к ней во второй раз. Пытался выяснять отношения — почему это Софья гуляет наедине с поручиком по саду? Старик швейцар ему наболтал. Софья выставила Прокопьева за дверь и велела больше не приходить. Получается, что господин Прокопьев был в доме во время убийства, но был занят беседой с Софьей? Ведь так?

— Дорогая Фани, вы мне очень помогли. А что Алексей? Вернулся? — ответил на вопрос вопросом советник.

— Да, он увлечен гравировкой ружей и посещает оружейную школу. Его отец не возражает. Я рассказала бедному мальчику про убийство тетушки, к которой он был привязан. Он очень расстроен. Я, по вашей просьбе, попросила его вспомнить, не замечал ли он чего-нибудь странного в последнее время. И знаете, что Алексей мне рассказал? — Фани приняла победоносный вид. Лагунов выжидал, покусывая губы, готовый расплыться в веселой улыбке, которая могла бы обидеть гувернантку-детектива. Но удержался.

— И что же? Я умираю от любопытства!

Фани взяла торжествующую паузу и вполголоса, заговорщицким тоном произнесла:

— Прокопьев был выслан из столицы по причине того, что входил в кружок Белинского. Он и сейчас поддерживает герценовские воззрения, мечтает о всеобщем счастье и ездит на какие-то собрания.

— А вот это интересно, — заулыбался советник «тайне», которую сообщила Фани. — Где же эти собрания проходят?

— В Общественном собрании в основном, там легче всего затеряться. А иногда — на частных квартирах. Алексей сказал, что на сегодняшний вечер была назначена такая встреча.

— Интересный этот человек — Прокопьев. С удовольствием с ним побеседую, когда встречусь лично.

— Вот вы, Сильвестр Васильевич, всегда смеетесь над моей интуицией, а ведь я часто оказываюсь права. Вот и сейчас… Не вяжется у меня совершенно образ Арсентия Петровича с убийцей безобидной старушки! Он — восторженный молодой человек, мечтатель. Имеет революционные воззрения? Возможно. Но все честно и в рамках закона.

— Не переживайте, дорогая Фани, если господин Прокопьев ни при чем — то и бояться ему нечего, обещаю вам, но… — Лагунов замялся. — У меня к вам есть личный вопрос. Позволите?

— Надеюсь, он не поставит меня в неловкое положение.

Фани кокетливо поправила завиток у виска.

— Когда сегодня днем полицейские осматривали вашу комнату, я обратил внимание на конверт, который торчал из одной книги на вашем столе. Почерк показался мне знакомым. Но я не могу вспомнить — чей он?

— В чем ваш вопрос, господин статский советник?

Лагунов заметил, что Фани сменила тон и от ее слов повеяло холодом, но все же повторил свой вопрос.

— Кто писал вам?

Фани ответила, нарочито чеканя слоги:

— А вот это не ваше дело, господин Лагунов. Могу лишь сказать, что к вашему расследованию моя личная переписка не имеет никакого отношения! Уже поздно, пора прекращать нашу беседу.

Женщина присела в реверансе, шагнула назад в комнату и захлопнула дверь с излишним шумом.

Лагунов хлопнул себя по лбу.

— Ну конечно! — выразительно произнес он, и то ли поскребся, то ли постучал в дверь. Подождал, но движения за дверью так и не услышал. Тогда он громко произнес, обращаясь к двери:

— Спокойной ночи, мадемуазель Дюрбах!

Ему не ответили.

Советник продолжил свой путь по коридору. В кабинете генерала в углу за столом сидел поручик и что-то писал аккуратным бисерным почерком.

— Готовятся к встрече, — сказал поручик, когда они с Лагуновым обменялись приветствиями и советник поинтересовался, где хозяин кабинета. — Сегодня сообщили, что на днях прибывает герцог Максимилиан Лехтейнберский, зять императора Николая I, пасынок самого Бонапарта[15]. Событие невиданное для города. Я вернулся только для того, чтобы принести вам личные дела иностранцев и служащих секретного отдела. Они в вашей комнате. Сейчас вот допишу протокол мероприятий, посвященных приезду герцога, и обратно на завод — согласовать с генералом и начать подготовку к приезду. Непростые дни нас ожидают. А тут еще это… убийство. Как некстати!

— Господин Болховский, позвольте поинтересоваться, в разговоре с мадемуазель Софьей Ивановной вы сказали, что господин Прокопьев в скором времени разбогатеет. Почему вы так решили?

— Так он сам мне об этом говорил, — пожал плечами Болховский. — У него есть богатый дядюшка. Он частенько рассказывает о нем.

— А что, дядюшка при смерти?

— Вроде нет, но… в весьма преклонном возрасте.

— Так-так. А вы знаете, где сейчас может быть господин Прокопьев?

— Как где? На службе.

— Его не было сегодня на заводе. И домой он до сих пор не вернулся.

— Странно. Но я едва ли смогу вам помочь. Мы с ним не слишком дружим.

— Да, я слышал, что вы не ладили.

— Больше да, чем нет. Не подумайте, что мы с ним чего-то или кого-то делили. Просто не сходились во мнениях в некоторых политических вопросах.

— Это из-за его увлечения идеями господина Герцена или из-за мадемуазель Софьи?

— Уже доложили… — поморщился Болховский. — С мадемуазель Софьей у нас приятельские отношения, не больше. Что касается Прокопьева — он слишком переживает за все человечество, и это мешает его карьере.

— А что еще вы можете сказать про господина Прокопьева?

— Он из обедневшего дворянского рода. Едва сводит концы с концами. Оклады на государственном заводе не высокие, не то, что на фабрике выкреста купца Петрова, куда, как он сам рассказывал, его не раз приглашали. Возможно, что Прокопьев решил принять их предложение и забрал документы по своему изобретению, чтобы передать новому хозяину? Но это только мое предположение, наверняка я не знаю. Если бы не важность момента, я бы не стал об этом рассказывать — в конце концов, каждый сам решает, на кого работать.

— Вот как! Этих деталей я не знал. Надо бы переговорить с этим Петровым. Спасибо вам, господин поручик, за документы и дельные наблюдения. Пожалуй, пойду, еще поработаю с бумагами. Коли чего интересного вспомните — заглядывайте.

Лагунов направился из кабинета. Но в последний миг приостановился и как бы невзначай спросил:

— Господин поручик, вы не будете против, если я сниму ваши отпечатки пальцев?

Лицо Болховского побледнело, однако вслух он бесстрастным голосом поинтересовался:

— Я слышал про эту методу. Но означает ли это, что вы меня подозреваете?

— Отнюдь нет, господин поручик! Я прошу вас помочь мне исключить ваши отпечатки из тех, что могут встретиться в этом деле, чтобы быстрее выйти на убийцу. Вы же заинтересованы в том, чтобы убийца был найден как можно скорее?

— Конечно. — Болховский взял себя в руки. — Я готов.

— Вот и славно! Это займет всего пару минут.

* * *

Фани была страшно рассержена. Мало того, что господин статский советник свалился как снег на голову, он еще сует нос в ее личные дела! Убедившись, что непрошеный визитер ушел, Фани подошла к столу, нашла учебник географии, раскрыла его. Из книги выпал заветный конверт. Фани вытащила из него сложенный листок. Развернула письмо. Точнее сказать, это была записка из нескольких предложений. Фани в тысячный раз перечитала их, хотя знала уже наизусть:

«Chère Mademoiselle Durbach! Je vous envoie des nouvelles de France. Je me souviens d'une merveilleuse soirée d'été à Votkinsk, de notre danse avec vous, de vos yeux en face et de l'excitation avec laquelle vous avez parlé de votre patrie. La France est belle. Mais, étant ici, la Russie me manque de plus en plus. Donc, j'ai rempli ma promesse — j'ai visité votre pays d'origine. Et vous avez tenu votre promesse, ne m'oubliez — vous pas? Votre A.»[16]

Ничто, конечно, не связывало ее с адресатом, кроме одного-единственного вечера, но… Как прекрасен, незабываем был тот бал! Сам наследник императора, юный цесаревич Александр пригласил танцевать ее, еще молодую и неопытную, на вечере в усадьбе генерала-губернатора Чайковского, у которого Фани тогда служила гувернанткой. Место службы было замечательное. Фани вспомнила умные доверчивые глаза детей, которых она учила. Перед ее взором предстал маленький Петя, нежный, ранимый мальчик, которого она так холодно оставила, не попрощавшись. Помнит ли он свою первую учительницу? Должно быть, подрос, возмужал.

«Несносный советник! Как он посмел рыться в моих вещах!» О том, что комнаты осматривала полиция, а советник просто присутствовал при этом, Фани позабыла. Она держала в руках конверт, а мыслями была далеко-далеко отсюда.

Когда Фани приехала в эту холодную, но гостеприимную страну, ей было девятнадцать. Она надеялась на скорый брак и счастливую семейную жизнь. Прошло шесть лет. За эти годы Фани хорошо изучила русских мужчин. Они не особо отличались от французов: были не прочь перейти на близкие отношения, но замуж не звали. Брак с образованной, но бедной француженкой-сиротой их не привлекал. Да, Фани была хороша собой, образована, но этого оказалось недостаточно. И когда советник, которому Фани нравилась, пропал с ее горизонта, Фани махнула рукой на замужество, сосредоточившись на заработке: свое жалованье она не тратила, ничего лишнего себе не покупала, платья донашивала за хозяйкой. И накопила-таки капиталец, на который во Франции можно было купить небольшой домик, а свободные комнаты сдавать в аренду. К этой цели Фани двигалась изо дня в день и считала ее достойной для девушки в ее положении. И все было хорошо, пока Лагунов опять не вошел в дом, где проходила ее служба. Фани вдруг почувствовала трепет и ранее не испытываемое волнение в груди. И теперь злилась на себя за это. Ей было стыдно за свои поношенные наряды, за пучок на голове. А ведь когда-то сам наследник короны был очарован ей! Фани глянула в карманное зеркальце: умные довольно яркие глаза, блестящие каштановые волосы, румянец на высоких скулах. «Все же я еще хороша! Откуда эта неуверенность? Стоило только советнику появиться, и я растерялась! Надо взять себя в руки!» Девушка боялась странного чувства, которое испытывала рядом с этим самоуверенным человеком, и это раздражало и нервировало.

«Все же надо найти Прокопьева и предупредить, чтобы явился к этому несносному Лагунову и снял с себя подозрение».

Фани присела к столу и написала записку. Свернула листок. Вышла из комнаты, спустилась на первый этаж и отдала швейцару, наказав:

— Илья Николаевич, миленький, срочно найдите и передайте записку Мишке.

— Будет сделано, барышня. — Старик всем видом своим излучал желание угодить. Он обожал гувернантку, ведь только Фани называла его по имени и отчеству и приносила конфеты с барского стола, которыми старик-швейцар любил побаловаться с чайком.

Фани вернулась в комнату и уселась в кресло у окна. Принялась было за чтение, но сама не заметила, как уснула. Проснулась, когда часы били восемь. Она вскочила, накинула на плечи шаль, спустилась по черной лестнице и выбежала в сад. Пересекла быстрым шагом уже темные аллеи. Влажная от вечернего тумана галька шуршала под ногами. Девушка остановилась у дальней калитки, толкнула ее. По ту сторону оказался молодой инженер. Его лицо выражало тревогу, а костюм был помят.

— Добрый вечер, мадемуазель Фани. Что случилось? И откуда вы узнали, где я буду? Я, честно говоря, считал, что место, где проходят собрания, тайное. Но, видимо, не для вас.

— Арсентий Петрович, добрый день. Найти вас оказалось не сложно: Алексей сообщил мне, что вы посещаете герценовский кружок, и сказал, что вы бываете на квартире некоего Архипова. Хорошо, что Мишка вас нашел. Вы уже знаете, что произошло у нас в доме?

— Я получил сегодня странную записку от поручика Болховского. Он написал, что убита тетушка, Ангелина Петровна! Ужасное происшествие! Ума не приложу, кому она могла перейти дорогу. Господин поручик умоляет меня в письме переждать в надежном месте, пока страсти улягутся и убийца будет найден. Он считает, что полиция думает на меня. Но это же абсурд! Мы с Ангелиной Петровной изредка беседовали, пили чай в саду, обсуждали книги. Почему я должен прятаться? Ничего не понимаю!

— Это действительно глупо. Лагунов — честный и порядочный человек, он разберется во всем. Вам обязательно надо прийти к нему и все-все рассказать. Расскажите-ка мне про утро. Когда мы с вами встретились на лестнице, вы шли к Софье.

Даже сейчас, в вечернем сумраке, было видно, как покраснел молодой человек.

— Мы поболтали о том о сем. Я хотел еще встретиться с господином Болховским, но мне сказали, что он занят с генералом и с этим вот приезжим.

— Статским советником Лагуновым?

— Да-с. Но когда я уходил, швейцар передал мне записку от господина поручика.

— Интересно. Об этом он ничего не сказал, — пробормотала про себя девушка. — А что было в этой записке?

— Он просил меня дождаться его в саду. Я прождал больше часа, но поручик так и не вышел. Видимо, занят был.

— А вы можете показать, где вы его ждали?

Прокопьев указал на скамейку, стоящую рядом с парадным входом.

— У вас сохранилась записка?

— К сожалению, нет. Но в ней Александр Теодорович написал — ждите меня в саду у входа. Я и ждал. А потом вернулся в дом: подумал, что мы разминулись с поручиком. Швейцар мне сказал, что его до сих пор нет, а вот София после прогулки с ним явилась. Не знаю, что на меня нашло — я подумал, что они нарочно решили посмеяться надо мной. Я бросился к ней в комнату и принялся выяснять, зачем она мучает меня.

— И что?

Прокопьев мрачно ответил:

— Выставила за дверь.

— А дальше?

— Я вышел и поехал на собрание. Там вы меня и нашли.

— Знаете что, — сказала Фани, — вам обязательно надо поговорить с господином статским советником. И рассказать, как все было. Уверена, что господин Болховский хотел помочь вам избежать подозрений на ваш счет — но он ошибся. Вам действительно незачем прятаться. Вы только навлечете на себя еще большие подозрения. Вас и так ищут по всему городу. Но, умоляю, поговорите с Сильвестром Васильевичем, прежде чем пойдете в полицию. Он вам поможет.

— Чем мне сможет помочь приезжий чиновник?

— Ах да, вы с ним еще не знакомы. Доверьтесь мне, вам надо с ним повидаться. Он в три дня распутывает сложные дела. Его и сейчас пригласили в город по какому-то важному вопросу. Что-то произошло на заводе.

Фани не увидела в темноте, как инженер изменился в лице. Девушка продолжила:

— Давайте я вас провожу к нему. Он наверняка еще не спит.

Инженер отпрянул.

— Спасибо, мадемуазель Дюрбах, за ваше беспокойство. Я не хотел бы провести сегодняшнюю ночь в полицейском участке, давая разъяснения. А если сейчас я пойду к господину статскому советнику, так в итоге и случится. Давайте-ка я явлюсь поутру. И буду готов ко всем объяснениям. В конце концов, я ни в чем не виноват и не обязан бежать в полицию. Да и вам пора отдохнуть. Тяжелый день выдался.

— Хорошо, но обещайте мне, что завтра поутру вы явитесь к нам! Господину Лагунову отвели кабинет в нашем доме, и вы сможете переговорить с ним тет-а-тет.

— Обещаю. — Прокопьев поклонился, отступил в темноту деревьев и исчез. Фани поспешила домой, кутаясь в шаль от вечерней прохлады. В ту же минуту человек, наблюдавший за Фани и Прокопьевым через окно генеральского дома, отошел от подоконника и скрылся в темноте.