Какое-то время экипаж ехал по брусчатке, затем свернул на грунтовую дорогу и понесся, поднимая пыль, вперед, в глухую ночь.

— Сильвестр Васильевич, сбавим ход? — прокричал рослый рыжий извозчик. — Эта дорога ведет к усадьбе графини Козыревой. Не уйдут.

Пузатенький господин ответил:

— Давай-ка вовсе остановимся. Дальше пойду пешком.

Дрожки остановились на обочине. Лагунов слез, проверил свой револьвер и, наказав Василию ехать в участок, если начнется стрельба, пешком отправился вперед, прячась в сумраке деревьев, высящихся вдоль дороги, к большому господскому дому, в котором светились несколько окон. У входа в дом мужики распрягали уже знакомый экипаж. Кроме них, во дворе никакого не было.

Лагунов решил подойти к усадьбе со стороны сада. Пробрался под яблонями, получив пару увесистых шлепков крупными спелыми плодами по голове, и зашел сбоку от освещенных окон, чтобы видеть комнаты.

В гостиной сидела пожилая графиня с модной прической с буклями и в пестром китайском халате. На ее руках покоилась белобрысая болонка со слезящимися от старости глазами. А напротив, к вящему удивлению Лагунова, стоял сам Болховский. Поручик что-то говорил, обращаясь к графине. Расположившись прямо под открытым окном, Лагунов вполне мог слышать их диалог.

— Альбиночка, — заигрывал мужчина, томно растягивая гласные, — ко мне приехал приятель. Он набрался сверх меры. Пусть отлежится? Я велел поселить его в гостевую. Ты же не против, мой ангел?

— Это не тот ли, с которым ты подрался и который исцарапал твое нежное личико? Не пускай этого негодяя в наш дом!

— Конечно нет, моя ласточка, это мой давний сослуживец, случайно встретились, и он набрался.

— Тогда пусть погостит. Как я могу перечить своему ненаглядному золотцу? Я иду спать. Ты со мной? Или еще посидишь со своим приятелем? В моей комнате тебя ждет подарок взамен того кулона, который ты так трогательно преподнес намедни, — и графиня морщинистой рукой указала на тонкую цепочку на ее шее, на которой сидела золотая птичка. — Я подумала, что это так символично — обменяться украшениями. Давно собиралась подарить тебе золотой перстенек. Жаль, что не можем появляться в свете вместе, и я не увижу, как он будет украшать твои изящные руки.

Болховский искренне обрадовался, бросился к креслу и принялся наглаживать полуживую собачку на коленях старухи.

— Ласточка моя! Ты так меня балуешь! Я посмотрю, как устроился мой приятель, — и сразу к тебе! Жди меня — и смотри не засыпай!

Потертая временем «ласточка» грузно поднялась из кресла и некоторое время стояла неподвижно, явно ожидая, когда распрямится спина. Позвонила в колокольчик и велела готовить себя ко сну.

Болховский тем временем проскользнул в крыло, где в этом доме селили редких гостей. Своим ключом открыл комнату, в которой при свете керосиновой лампы сидел Прокопьев и что-то писал, сидя за столом. Со спины было видно, как поникли его плечи. Услышав скрежет открывающегося замка, он прекратил водить пером и уныло воззрился на вошедшего.

— Ну, здравствуй, Арсентий. Заселился? Хорошо тут у тебя, уютно.

Болховский плюхнулся в кресло рядом с письменным столом.

— Тебе Иван (хотя он такой же Иван, как и я) все объяснил? Излагаешь свое новое изобретение на бумаге и, как только я получаю проездные бумаги — свободен! Пиши-пиши. Подробно, со схемами и пояснениями.

— А как же Фани?

— А что — Фани? Ее — не трону. Когда буду за границей, сообщу, где она. Ничего с ней не случится — поголодает недельку, говорят, это даже полезно. Особенно молодым девушкам.

— Ну ты и подлец, — молвил Арсентий Петрович, хмуря брови.

— Давайте без пафоса! В самом деле? Я — подлец? Напомнить, что ты и сам совершил должностное преступление?

— Я сожалею, что забрал бумаги с завода.

— А как же высокие принципы? Гуманизм и все такое? Как же твои убеждения?

— Я никогда бы не стал предавать родину.

— Какую родину? Ты забыл, что я — поляк? У меня будут деньги и новая родина, — о чем еще мечтать? Давай-ка, дружок, поторопись — к утру все должно быть готово. Не буду тебе мешать.

Болховский встал и вышел из комнаты, не обращая внимания на испепеляющий взгляд Прокопьева. Притворил дверь, повернул ключ в замке и, весело насвистывая, двинулся по длинному темному коридору. Проходя мимо окна, через которое с улицы подул ночной прохладный ветер, подумал: «Опять горничная, корявые руки, окно не прикрыла». В следующий миг поручик получил удар по затылку рукояткой пистолета.

Когда поручик очнулся, он сидел на стуле с заведенными назад руками, связанными веревкой. Прокопьев и Лагунов стояли перед ним. В руках у инженера был пустой стакан. По лицу поручика стекала вода.

— Ну что, господин Болховский, кончились ваши игры. — Лагунов разглядывал шпиона. Каждый раз, когда ему случалось обнаружить преступника, он старался внимательно изучить его физиогномику, чтобы понять — есть ли что-то общее в лицах тех, кто нарушает божественные заповеди и законы. Искал бесовскую злость, хитрость или страх, алчность. Сейчас все это одновременно проступило на исцарапанном лице поручика. При этом, поручик Болховский улыбался перекошенным ртом.

— А, это вы, господин статский советник! Ваша взяла! Недооценил я вас! Значит, это вы валялись в грязи около трактира? И каково вам в роли пьянчужки? Или вы привыкли за годы своей ищейской карьеры в российской грязи копаться?

Сильвестр Васильевич напряг кулак, однако на провокацию не поддался.

— Где мадемуазель Дюрбах? — спросил он, сдерживая гнев.

Болховский продолжал глумиться:

— А поищите теперь свою любовницу! Вы же любовники, не так ли? Теперь вам придется меня отпустить, если вы надеетесь получить эту маленькую французскую шлюху живой. И она еще смела отказать мне! Я ей готов был дать свою фамилию, свои деньги. А эта стерва выбрала вас! Ради чего? Чтобы быть на положении прислуги в этой варварской стране?

— Чего вы несете? — брови у Лагунова от удивления поползли наверх. — Что значит «она выбрала вас»?

— А, так вы не знали? — Болховский рассмеялся. — Наша маленькая француженка так влюблена в вас, что отказала мне — молодому и богатому в скором времени! А я, видя, как она по крохам собирает свой капитал, был уверен, что мы сможем быть с ней вместе, что она примет мое предложение, и мы покинем эту холодную страну! Пока вас не было — у меня был небольшой шанс. Я надеялся. А, впрочем, какая теперь разница! Развязывайте меня, если хотите видеть свою Фани живой! — Болховский провернулся вокруг спинки стула, подставляя руки.

Костяшки пальцев советника, сжимающие револьвер, побелели. Он посмотрел на Прокопьева. Тот молча развел руками. Лагунов, ни слова не говоря, кивнул головой. Прокопьев снял веревки, пока Лагунов держал поручика на мушке.

Потирая занемевшие запястья, Болховский потребовал:

— Дайте слово, господин Лагунов, что отпустите меня.

— Верните бумаги и девушку — и катитесь на все четыре стороны. Но вас все равно будут искать: вы самовольно оставили службу и объявлены в розыск.

— А это уже не ваше дело. Вы меня отпустите и только тогда получите вашу Фани.

Болховский поднялся со стула.

— Ну что, выбирайте, что вначале — бумаги или девушка?

— Ведите к мадемуазель Дюрбах.

— Я бы тоже ее выбрал. Жаль, что я не в ее вкусе. Что она в вас нашла? Старый, толстый, — издевался Болховский, пока троица шла по коридору. Лагунов и Прокопьев крепко сжимали поручика с двух сторон, не давая ему даже дернуться. Советник нервничал еще и от того, что ощущал идущий от Болховского тонкий запах женских духов. Не приторных старушечьих, а нежных, зовущих, и… знакомых. «Вероятно, Фани пользовалась ими, чтобы приманить к себе побольше поклонников». Советник все еще не мог поверить в слова поручика о чувствах девушки к нему и отгонял надежду злыми мыслями.

Все вместе вышли на улицу через задний вход. Болховский кивнул в сторону садового домика на краю парка. В лунном свете виднелась дорожка.

— Как раз садовник умер и помещение освободилось. Там ваша голубка.

Подошли к домику. Осветив навесной замок ручным фонарем, Лагунов ключом, который висел на связке, отобранной у поручика, открыл замок и распахнул дверь. Прокопьев держал Болховского на мушке. Советник посветил внутрь. Было слышно, как шмыгнула мышь. Но внутри было пусто.

— Где она? — обескураженно спросил советник.

— Ваша мадемуазель оказалась шустрой, как дикая кошка. Исцарапала мне шею, когда я пытался просто поцеловать красавицу, — пожаловался Болховский.

— Так где она? — стеклянным голосом переспросил советник.

— А вы в подпол загляните, — насмешливо ответил поручик, — там ваша дикарка.

Прокопьев кинулся отодвигать корзину с песком, которая стояла посреди помещения. Под ней оказался люк. Статский советник подтолкнул Болховского дулом пистолета внутрь сарая, встал перед ним и со всей силы влепил ему свободной рукой пощечину, больше похожую на хук справа. Голова Болховского ударилась о стену. Он выпучил глаза и несколько раз прерывисто вздохнул. Скривив губы и не сводя опасливого взгляда с советника, сказал:

— Вы меня избили, сударь! Вызываю вас на дуэль.

— Много чести, — сквозь зубы ответил Лагунов. — Вы перед военным трибуналом ответите.

— Не выйдет. Вы дали честное слово, что отпустите меня.

— Подлец.

Советник передал оружие Прокопьеву:

— Не сводите с него глаз.

Нагнувшись, Лагунов откинул деревянную крышку и посветил вниз. Девушка спала в углу на брошенном на пол сене. Беззащитная и от этого еще более прекрасная, совсем как в его сне. Услышав шум, она вздрогнула и открыла глаза, прикрывая их рукой от света фонаря. Лагунов буквально скатился с лестницы и кинулся к Фани. Та порывисто вскочила ему навстречу и радостно вскрикнула, бросаясь советнику на шею. Однако через минуту девушка взяла себя в руки, отстранилась, высвобождаясь из объятий Лагунова, вымученно улыбнулась и нарочито строгим голосом сказала:

— Что-то вы долго в этот раз, Сильвестр Васильевич.

Статский советник заговорил, еле удерживая себя от того, чтобы перейти на крик:

— Мы же с вами договаривались, что вы в расследование не лезете! Фани! Вы же жизнью рисковали!

— Знаете что, вы хоть и мой спаситель, но не моя монастырская настоятельница, чтобы указывать, что мне можно делать, а что — нет! Неужели вы не понимаете, что я здесь только из-за вас?!

— Из-за меня? — удивленно переспросил Лагунов.

— Конечно! Чем больше вы запрещаете, тем меньше хочется вас слушать! Я — европейская женщина и имею свое мнение… — На последней фразе голос Фани задрожал. Она стала сползать по стене, теряя сознание от пережитого волнения. Лагунов подхватил ослабевшую девушку на руки. И начал аккуратно подниматься по жердяным перекладинам лестницы, боясь потерять равновесие и уронить свою драгоценную ношу. «Какая же упрямая», — думал он, пытаясь разглядеть черты Фани в темноте. Уже на последней ступени он увидел яркую вспышку, грохот выстрела и перекошенное лицо Прокопьева. Звук падения тела, треск открываемой двери. В проеме сарая на фоне звездного неба выделился темный силуэт фигуры, которая, петляя, бросилась бежать по саду, удаляясь в сторону леса. Лагунов выругался. Положил девушку на копну сена и кинулся к раненному инженеру.

— Ранен? Арсентий Петрович, ответьте!

Инженер сидел на земле и щурил близорукие глаза. Очки висели на одном ухе. Левой рукой он придерживал бок.

— Наверное, р-р-ранен… — от волнения Прокопьев начал заикаться.

— Идти можете?

— Не знаю…

Прокопьев попробовал подняться на ноги, но не смог — завалился на бок. Лагунов чертыхнулся:

— Не шевелитесь. Сейчас подгоню экипаж. Отвезем вас город, доктору.

— А что Болховский? — с трудом выговорил Прокопьев.

Лагунов в третий раз за сегодняшний вечер выругался, махнул рукой и поспешил к повозке, которая ожидала на краю усадьбы.

— Гони к дому, — крикнул он конюху, — не слушай никого — я договорюсь с графиней пока. А сам вернулся в сарай, где лежала без сознания Фани. Лагунов поднял девушку на руки и понес к дому, в котором светились несколько окон.

* * *

— Этого не может быть! — Графиня Козырева Альбина Петровна отказывалась верить правде о своем молодом любовнике. Советник пожал плечами. Ему было жаль пожилую женщину, но сейчас было не до формальных выражений сочувствия.

— Вот это вот золотое украшение, которое я вижу на вашей шее — из пропавших убиенной тетушки генерала. Золотая птичка. У меня даже и рисуночек, сделанный рукой управляющего, где-то завалялся.

Графиня резко дернула рукой цепочку и откинула прокаженную цепочку в угол комнаты.

— Заберите. И ни слова больше об этом негодяе. Хочу, чтобы и духу его в доме не осталось! Давайте лучше позаботимся о ваших друзьях.

Раненого Прокопьева отправили в город к доктору. Через пару часов экипаж вернулся с запиской. Врач написал, что рана оказалась неглубокая и через несколько дней он сможет ходить.

Фани уже несколько часов лежала на диване в гостиной. Горничная обтирала ее лицо платком, смоченном в воде. Ничего не помогало. Лагунов сидел рядом, вглядываясь в бледное лицо девушки.

— А вы знаете, у меня есть надежное средство. Мускус бобра. Я ей ноги мажу, когда подагра мучает. Вонь на весь дом. У меня от этого запаха потом всю ночь бессонница и энергии столько, что… ну да…. на молодых тянет. Но не в этом суть. Вдруг поможет?

— А давайте попробуем, — Лагунов даже зажмурился, представив, какую вонь предстоит вынести его чуткому носу.

Струя бобра действительно шибанула в носы всех присутствующих. Но и Фани, наконец, вздрогнула и открыла глаза. Обвела взглядом комнату и остановила взгляд на Лагунове.

— Вы здесь, — промолвила она, переходя на французский, — Боже, какой ужасный запах!

Лагунов шагнул к ней и ответил, неожиданно для себя волнуясь:

— Слава богу, вы пришли в себя. Ничего не говорите, вам надо отдохнуть. Я согласен со всеми вашими сумасбродными взглядами — если вам станет от этого легче. Графиня благородно предоставила нам, — Лагунов запнулся и покраснел, — вам… одну из спален. Я буду в соседней комнате беречь ваш сон. Вы сможете идти сама?

Фани неуверенно приподнялась, села. Советник поблагодарил графиню и подставил локоть еще слабой девушке, чтобы проводить ее в комнату. Старуха остановила пару на пороге:

— Милочка, я попросила отнести в вашу комнату пару моих старых платьев, которое я уже не ношу по причине возраста. Вы можете помыться в бане — ее как раз протопили.

Графиня была дамой старой закалки и считала иностранцев людьми низшего ранга. Тем приятнее было ее отношение к девушке.

— Но прежде я хотела бы со всех вас взять слово: вы ни о чем, что здесь произошло, вы не расскажете генерал-губернатору или полиции. Все, включая мои отношения с господином Болховским, останется между нами. Я бы не хотела порочить имя моего умершего супруга. А мне эта связь будет впредь уроком. Как говорится, любовь слепа, но… Как я могла поверить в такую фальшь, это же нелепо! — Женщина была искренне расстроена.

Фани не понимала, о чем идет речь, она вскинула глаза на советника, тот кивнул в ответ на тираду и ответил:

— Слово дворянина.

Фани присела в книксене и промолвила:

— Bien sure, madame.

В бане Фани сняла грязную одежду и с удовольствием вымылась, обдавая себя горячим паром. Завернулась в чистую простыню, надела рубашку, а сверху домашнее платье, выданное ей графиней. По вечерней прохладе добежала до дома в сопровождении горничной. Советник встретил ее, раскрасневшуюся, на пороге и проводил до ее спальни.

— Не бойтесь — я буду рядом, — сказал Лагунов, показывая на соседнюю дверь.

Забравшись в кровать, девушка уснула, едва ее голова коснулась белоснежной подушки. Сон был тревожен. Снился поручик, наклоняющийся над ней. Советник наводил пистолет на Болховского. Выстрел. Фани проснулась от грохота. Она вскочила с кровати и в одной ночной рубашке, задевая мебель, выскочила в коридор. Добежав до соседней двери, принялась колошматить в нее что было сил:

— Помогите! Откройте!

Сильвестр Васильевич вскочил на стук. Он схватил пистолет и, оставаясь раздетым, в одной рубашке, открыл щеколду. По ту сторону двери стояла Фани. С растрепанными волосами, в кружевной сорочке. Взгляд ее был испуганным:

— Кто-то стрелял!

— Сейчас? Я ничего не слышал.

— В моей комнате кто-то стрелял!

Лагунов прикрыл дверь, по-военному быстро надел штаны, выскочил из комнаты, широким шагом пересек коридор и вошел в комнату Фани. Внутри никого не было. Он подошел к окну и выглянул наружу. По ту сторону стекла, на подоконнике лежала мертвая птица, которая приняла отраженное в стекле звездное небо за настоящее и со всего размаху ударилась об окно. Лагунов развернулся, не давая девушке увидеть трупик птицы.

— Все спокойно. Должно быть, вам приснился кошмар. Что неудивительно, учитывая все, что с вами стряслось. Ложитесь, все спокойно! Если хотите, я могу остаться здесь, на диване.

— А это вас не затруднит? Я действительно боюсь.

— Ложитесь и спите спокойно.

Лагунов разместился на диване, не выпуская из рук пистолет, и мгновенно уснул, несмотря на то, что голова его оказалась на деревянном подлокотнике, а ноги свисали.

Фани проснулась от щебета птиц за окном. Она лежала в кровати и следила за лучом солнца. Он прополз по мягкой ткани одеяла, спрыгнула на пол, поднялся по углу дивана и оказался на лице советника, который спал, свернувшись калачиком на узком ложе. От солнечного луча Лагунов поморщился.

Фани выскользнула из-под одеяла, на цыпочках подошла к дивану и замерла, разглядывая мужчину, который нашел ее и спас. Она нагнулась и поцеловала его. Лагунов, не открывая глаза, притянул девушку к себе.

Птицы за окном пели гимн любви.