На завтрак в столовую вышли поздно. За столом в халате из синего бархата с золотой вышивкой, причесанная и напомаженная, уже сидела старая графиня все с той же облезлой собачкой на коленях. За ночь черты лица графини, и без того резкие, обострились, а морщины сделались еще глубже.

— Доброе утро! Я не стала вас будить. Надеюсь, что вы хорошо спали.

— Доброе утро, и еще раз спасибо за ваше гостеприимство! — Лагунов выглядел счастливым, лицо его сияло. Фани присела в книксене и скромно улыбнулась. В старомодном платье, которая ей одолжила хозяйка дома, она выглядела торжественно, словно на приеме. Лицо ее горело румянцем, а движения за одну ночь изменились и приобрели женственную грацию. В ней почти невозможно было узнать вчерашнюю измученную женщину.

Графиня улыбнулась:

— Милочка, я вижу, вы совсем поправились. Я рада. Надеюсь, что и ваш второй приятель быстро пойдет на поправку. В отличие от меня! — Графиня грустно посмотрела на счастливую пару. — Все же тяжело, когда близкий человек оказывается подлецом, — обратилась она больше к Фани.

— Ваша милость… — Лагунов задумался, как бы поддержать даму. — Вам незачем расстраиваться. Вы по-прежнему богаты, известны в обществе, а легкая скандальная слава вам не повредит, напротив — поможет быстрее найти нового… интересанта. И… насколько я слышал, вы — страстная лошадница? Вот кто-кто, а лошади никогда вас не предадут.

Графиня с некоторым сомнением выслушала тираду советника. И к концу речи Лагунова ее морщины даже слегка разгладились.

— А и действительно, пройдусь-ка я в конюшню! У меня там есть конь, один в один поручик: статный, с серым чубом, глаза с хитрецой. Велю его высечь. А слугам поручу выкинуть вон все вещи этого негодяя. Чтобы и духу его не было в моем доме!

Лагунов насторожился:

— Вещи? А вы не могли бы мне их показать, прежде чем выкинете?

— Да бога ради, извольте! Вас проводят в бывшую комнату поручика. Эй, Глашка, помоги встать!

Бумаги так и не нашлись. Как сквозь землю канули, хотя хозяйка дома уверяла, что видела какие-то кальки с чертежами на столе в комнате Болховского. Графиня тепло распрощалась со своими гостями. Василий, который с комфортом переночевал в людской, запряг лошадей, и бричка покатила в сторону Ижевска.

Внутри экипажа сидели, держась за руки, Фани и Лагунов. Фани выглядела совершенно счастливой. А вот Сильвестр Васильевич, поглядывая на молодую женщину, испытывал странные уколы в сердце, которых ранее он никогда не ощущал.

Наконец Лагунов не выдержал:

— Дорогая Фани, у меня к вам есть два вопроса. Но, умоляю вас, не обижайтесь.

— На вас, Сильвестр Васильевич, невозможно обижаться. О чем вы хотели меня спросить? Спрашивайте.

— Скажите, это правда, что говорил поручик Болховский? Он действительно раньше ухаживал за вами, и вы готовы были принять его ухаживания?

— Вы неисправимы, Сильвестр Васильевич! Почему же вы всех и всегда подозреваете? Даже тогда, когда все карты перед вами раскрыты. Это невыносимо. Но я вам отвечу. Выйти замуж — вполне нормальное желание для женщины. Я, правда, уже и думать об этом забыла — копила деньги на старость в отчем крае. Когда поручик сделал мне предложение — я подумала, что он шутит. Но он настаивал на ответе — я не отвечала, не могла решиться. А, когда увидела вас, то сердце мое сделало окончательный выбор. И больше я никаких надежд поручику не давала.

Советник словно всматривался внутрь себя, ничего не произнося.

Фани с насмешкой разглядывала озадаченного любовника. В воздухе повисло ожидание ссоры. Однако Лагунов не выдержал и задал второй вопрос:

— А когда мы с полицеймейстером осматривали комнаты в доме, я обратил внимание на письменный конверт в ящике вашего стола.

— Вы рылись в моем столе?

— Я стоял рядом и не мог не заметить конверт, когда его достал полицмейстер. Еще раз простите. Кто ваш поклонник, написавший письмо?

— Вы его читали?

— Нет, — солгал Лагунов, — но почерк на конверте показался мне знакомым.

— Сильвестр Васильевич, поверьте мне, что это письмо не имеет никакого отношения ко всему происходящему. Это моя личная переписка.

— И это пугает меня еще сильнее.

— Тогда мне нечего вам более сказать.

Советник еще более нахмурился. Фани попробовала развлечь возлюбленного, указывая на пейзаж, который действительно был прекрасен: васильки вспыхивали на желто-зеленых полях, а вдали волновался сосновый лес. Но ничего не вышло: Сильвестр Васильевич мучился ревностью и ничего не мог с этим поделать. Фани заговорила:

— Ну вот, опять вы дуетесь. Право слово, нам тяжело вместе. Хорошо, я скажу, и вам будет стыдно. И вы станете просить прощение у меня: мне пишет мой бывший воспитанник — Петруша Чайковский, а конверт подписывает его отец Илья Петрович. Вот вам и показался знакомым почерк. Петя ласковый, ранимый мальчик. И письма от него всегда очень добрые. Я вам рассказала. Жду ваших извинений.

Лагунов уронил голову на руки девушки.

— Фани, простите меня, дурака, если можно!

— Вот вы ревнуете на пустом месте. А я свою честь вам отдала!

Лагунов притянул девушку к себе.

— Как только я разберусь с этим делом — мы обязательно поженимся!

— Вы несносны, господин советник! Мое согласие вам получить разве не надо?

— И снова простите меня, осла! Вы, определенно, созданы, чтобы насмехаться надо мной. Согласны ли вы выйти за меня замуж, мадемуазель Фани?

Лицо девушки осветилось улыбкой, и она склонила голову, в знак согласия.

* * *

В город приехали через час. Девушка отправилась менять платье, а Лагунов напрямую прошел в кабинет к генералу. Иван Александрович как раз оказался на месте и ждал советника. Ему уже доложили о спасении мадемуазель Фани и о побеге поручика.

— Отлично! — воскликнул он, выслушав Лагунова. — Как мы и предполагали — вы за три дня лихо раскрыли преступление. Бумаги мы восстановили. И даже отправили их почтой в Санкт-Петербург. А изобретение укрепленного нарезного ствола для разрывных пуль покрывает все финтили, которые устроил наш инженер! Я еще вчера доложил наверх о новшестве — как только собранная мной инженерная комиссия ознакомилась с чертежами. Теперь у России будет аргумент, когда европейские державы будут обсуждать вопрос применения негуманного оружия! Ежели не захотят отказаться от него — у нас есть кое-что пострашнее. Государь должен быть доволен.

— Как самочувствие нашего бедного инженера? — поинтересовался статский советник.

Генерал ответил с легкой улыбкой:

— Лечится. Я выделил ему гостевую комнату, когда его привезли. Софья ухаживает за раненым. Пусть бедная девочка отвлечется. Ее сильно задело предательство Болховского. А наш молодой инженер — теперь герой в ее глазах. А я и не против. Хороший род, интеллигентный, хоть и большой романтик. Буду рад, если у детей все сложится. Один вопрос теперь меня беспокоит.

— Думаю, вы задаетесь тем же вопросом, что и я: как получить оригиналы бумаг?

— Да-с…

— Найду предателя, найду и бумаги. Это уже мой личный вопрос, так сказать. Кстати, помочь в моей миссии вы можете.

— Говорите, все что могу — сделаю.

— В город прибыл герцог Максимилиан Лейхтенбергский, зять императора. Я бы хотел присутствовать на всех мероприятиях, в которых он будет участвовать.

— Я и сам хотел просить вас об этом. Герцог, хотя и охраняется тщательно, все же нуждается в дополнительном пригляде — особенно в свете всех тех событий, что произошли. К тому же он — пасынок Бонапарта, которого у нас в стране до сих пор не любят.

— Вот и мое начальство так же считает. Значит, договорились?

— Конечно. Завтра спозаранку состоится охота на зайца, затем герцог посетит ижевский оружейный завод, потом будет прием в его честь в моем доме, приедет начальник камско-воткинских заводов Илья Петрович Чайковский с супругой. Вы, кажется, с ним знакомы?

— С герцогом, надо полагать, прибыла большая свита?

— Человек десять, почти все — немцы.

— Вот-вот, — пробурчал Лагунов, недовольно хмуря брови. — Где вы их разместили?

— Герцога и его слуг — у себя в доме. А остальные — в гостевом доме в летнем саду. Но не волнуйтесь — ваша комната осталась за вами. Смело приходите в любое время. И насчет охоты. Мы отбываем с объездной дороги в среду в шесть утра. Но я там буду уже к четырем. За вами будет закреплен тот же экипаж с Василием в вашем распоряжении.

— Благодарю-с, — Лагунов склонил голову и попросил разрешения удалиться: ему после свалившегося на голову любовного приключения необходимо было восстановиться. Возраст все же давал о себе знать.

В назначенное утро статский советник подъехал к разъезду, где встречались все участники охоты. Там уже ожидали десятка с два господ: кто верхом, кто в экипажах, а кто — пешие с ружьями наперевес, несколько псарей, человек двадцать загонщиков, слуги и немногочисленные дамы. Среди всех, неуловимой уверенностью и свободой в посадке, костюме, наклоне головы выделялся молодой, высокий и худощавый мужчина с пышными усами в военной форме корпуса Горных инженеров и с отличиями генерала-майора. Это был Максимилиан Лейхтенбергский, баварец, супруг старшей дочери императора великой княжны Татьяны Николаевны, недавно приехавший в Россию. Герцога сопровождали несколько иностранцев в национальных охотничьих костюмах: с фазаньими перьями на шляпах, в узких высоких сапогах, которые больше мешали, чем помогали в охоте на зайцев, где охотнику приходилось вышагивать многие версты. Один из немцев вообще выглядел, как типичный представитель своего народа: в коротком жилете и аккуратно застегнутой на все пуговице рубахе, в шляпе с гусиным пером, добротных тканых панталонах в клеточку, сужающихся книзу, с узкими усиками и широкими бакенбардами, солидный и деловой, несмотря на азартную обстановку. Лагунов узнал старого знакомого: это был Дитер Ригель, немецкий промышленник, в чей дом в Пруссии советник был вхож и посещал его несколько раз в неделю, находясь на дипломатической службе, а на самом деле выполняя задачи разведчика. Тогда Сильвестру Васильевичу требовалось узнать, в самом ли деле германская разведка, прежде чем дать «колонисту» возможность уехать в Россию, убеждалась в том, что новый российский поданный немецкого происхождения готов к выполнению заданий в пользу Германии? Переезд в Россию немецких помещиков и крестьян проходил по инициативе или с согласия русских императоров. Правительство с помощью переселенцев укрепляло приграничные районы государства — Причерноморье, Новороссию, Бессарабию. Сюда прибывали преимущественно немцы из Пруссии, разоренной Семилетней войной. И, как докладывал Лагунов по итогам своей службы за рубежом, большинство из них готовы были отдать жизнь, но не за новую Родину, а за Германию. Еще в Пруссии Лагунов выяснил, что супруга Ригеля Эмилия была одним из таких завербованных немецкой разведкой агентом. А ее муж занимался для прикрытия торговлей, проводя «экономическое окультуривание» дикой страны и скупая по дешевке русскую древесину и полезные ископаемые. Он также покупал и увозил новые технологии, разрабатываемые на заводах разного рода кулибиными, готовыми за три копейки продать гениальную идею. В Россию же Ригель ввозил немецкие ткани, бумагу и всякого рода химикаты, которые охотно брали российские заводы. Вот и здесь, в Ижевске, он оказался по делам. А с ним и его очаровательная супруга, первой заметившая статского советника и подававшая мужу незаметные знаки. Лагунов издалека поклонился щегольски одетой даме, не торопясь, однако, присоединиться к живописной кучке иностранцев.

Сперва советник поспешил к стоящей поодаль коляске, запряженной статным рысаком игреневой масти в корню и кровными пристяжками, принадлежавшей генерал-губернатору ижевского завода. Рядом с Нератовым восседал еще один видный господин с пышными усами на добром лице. Это был генерал-губернатор уездного города Воткинска и управляющий железоделательным заводом Илья Петрович Чайковский, давний знакомый советника. Респектабельные господа прервали важную беседу, которую вели с чересчур серьезными для охоты лицами, и заулыбались, приветствуя советника. Так вышло, что он помог обоим, и теперь генералы искренне радовались встрече.

— Ваши превосходительства, — начал было Лагунов, но сразу был прерван Чайковским:

— Оставьте, Сильвестр Васильевич! Мы же договаривались: для вас я Илья Петрович! Как вам охота?

— Охоту люблю, — признался советник, — но предпочитаю охотиться в родительском имении, в Казани. Однако это случается редко ввиду моих частых командировок. Последний раз мы охотились на лис в Баварии.

— Тогда вы должны быть знакомы с герцогом Лейхтенбергским: он страстный любитель охоты на лис.

— Нет, с ним мне не довелось познакомиться, а вот с Дитером Ригелем, промышленником, мы хорошо приятельствовали, когда я служил в дипкорпусе в Пруссии, особенно с его супругой.

Генералы переглянулись между собой и хохотнули. Нератов продолжил:

— Да-с, его супруга — дама обольстительная! Она первый день в городе, а уже очаровала мужскую половину общества. Прекрасно разбирается в искусстве, и сама пишет неплохие пейзажи. С ней есть о чем поговорить. Она с таким азартом рассказывала про опыты с камерой обскура и даже знакома с гелиографией и дагеротипией! Я обещал показать ей свой аппарат. Мы договорились сделать общую фотографию сегодня вечером. Но стоять не двигаясь придется не менее двадцати минут! Ломаю теперь голову, как это исполнить.

Пока обсуждали возможность такого отпечатка и сам процесс, охота уже началась.

Зайцеловы, как называли загонщиков зайцев, двинулись в поля, шумя и вороша перед собой пожелтевшую к осени растительность длинными палками. Гончие помчались по траве. Зайцы выскакивали то тут, то там, напоминая серые блики над речными волнами. Загонщики шумели, выкрикивая удмуртские непонятные словечки «дер-дер-дер», «быги-быги-быги» и гоня рысаков на стрелков, выстроившихся в ряд с ружьями наготове. Когда выстрелило последнее ружье, на земле лежала сотня трупиков крупных самцов и самок, молодых и старых. Пока загонщики собирали зайцев и укладывали их в рядки, охотники проверяли ружья. Первый расстрельный акт закончился. Охотники, кто пешком, кто в повозках или верхом, двинулись в сторону следующей точки, где должна была состояться охота на уток. Лагунов нагнал группу иностранцев, увлеченно обсуждающих детали охоты, поведение собак и богатую добычу. Лицо купца Ригеля сделалось любезным.

— Здравствуйте, ваше высокоблагородие. Рад, весьма рад вас видеть. Не знал, что вы в городе. Как приятно видеть знакомого вдали от родных мест! Эмилия, смотри, кто здесь!

Женщина, которая вела оживленную беседу с герцогом Максимилианом, повернулась и с очаровательной улыбкой поприветствовала советника, подав для поцелуя руку, обтянутую надушенной перчаткой из тончайшей кожи.

Сильвестр Васильевич наклонился к руке и сразу вспомнил этот аромат, который он бы узнал сразу, если бы не ревность, замутившая его сознание — именно этим зовущим флером пах Болховский в их последнюю встречу. Советник замер над перчаткой, удерживая руку немки в своей руке.

— А я уже заметила нашего дорогого Сильвестра Васильевича. И ждала, когда он изволит подойти.

Госпожа Ригель разглядывала макушку склонившегося над ее рукой советника, не обращая внимания на любопытство герцога, стоящего рядом, и не торопилась представить старого знакомца, пока тот, наконец, не выпрямился. Но и здесь она выжидала, некоторое время внимательно всматривалась в лицо советника, ставшее бесстрастным. Наконец, когда молчание уже стало интересным, Эмилия заговорила:

— Ваше… превосходительство, позвольте представить вам нашего давнего друга, служившего в дипломатическом представительстве в Пруссии. Мы с супругом познакомились с господином Лагуновым на одном из вечеров и были очарованы его любовью к России, энциклопедическими знаниями и страстным увлечением всем новым, от китайских способов идентификации человека по отпечаткам пальцев до последних новинок в гальванопластике!

Герцог кивнул Лагунову, опустившему в поклоне голову, и обратился к нему:

— Не правда ли, наша Эмилия очаровательна? Так выражать мысль и увлекаться всем на свете! Она знает об искусстве Ренессанса больше, чем я — президент Академии художеств! Вам, должно быть, было с ней очень интересно?

Лагунов кивнул, быстро метнув взгляд на женщину, на губах которой замерла та женская улыбка, по которой нельзя было прочесть истинное отношение к комплименту.

Герцог продолжил:

— Вы увлекаетесь гальванопластикой? Это замечательно. Я тоже. Вы знакомы с Борисом Семеновичем Якоби, основателем метода?

— Я знал его, когда его еще звали Мориц Герман, и он жил в Пруссии.

— О, да вы давние знакомцы! Да, сейчас Якоби поселился в Петербурге на Николаевской набережной и принял русское гражданство, как и я. Мы часто встречаемся и обсуждаем его новое изобретение.

— Я знаком с методом формообразования металлической пленки на основе применения электротока.

— Это невероятно, не правда ли? Сколько куполов можно позолотить! Сколько художественных копий скульптур и ювелирных украшений! Оружие, в конце концов! С этим я и прибыл на ваш завод: чтобы получить новые заказы.

Лагунов кивнул. Он знал истинную цель визита герцога по городам России: выбор завода, готового производить гальваноударные мины. Как патриот своей новой родины герцог радел за мощь Российской империи и мечтал доказать своему высокопоставленному тестю, что он не только супруг его дочери, но и достойный сын Отечества.

— А что ваша высочайшая светлость скажет насчет телеграфного аппарата? Скоро ли возможна реализация?

— О, вы и об этом знаете? — поразился князь. — Это изобретение находится под военным секретом.

— Да? — смутился советник. — Я не знал. В те времена, когда мы с господином Германом, прошу прощения, Якоби, встречались в Пруссии, мы обсуждали метод буквенной передачи информации посредством электромагнитных реле. Раз это открытие засекречено, не удивлюсь, если первой на бумаге окажется не наша страна. Почему-то все, что попадает в России в разряд секретности — замораживается на долгие годы.

— Этому виной бюрократия, — согласился герцог, — но я намерен ее искоренить! И у меня уже есть план реформации устройства страны и упразднения крепостного права! Нам обязательно надо продолжить нашу беседу позже. Вы крайне интересный собеседник. Понятно, почему Эмилия в вас заинтересована. Но сейчас, прошу прощения, вынужден прервать нашу увлекательную беседу — охота.

Пока велась эта полунаучная беседа, парнишки-утятники уже зашли на болотистую поляну, и над ней то тут, то там принялись взлетать утки. То и дело слышался выстрел, и утка либо камнем падала вниз, либо неровно летела еще какое-то время, и все равно опускалась на землю. Здесь ее подхватывала собака и приносила в зубах хозяину.

Охотники разбрелись по болотистой местности. Лагунов шел неподалеку от герцога, стараясь не терять его из виду. Тот уже убил несколько селезней и собирался было возвращаться к экипажам, как услышал негромкое чертыхание. Кто-то пыхтел за кустом, громко ругаясь и переходя иногда на удмуртское наречие:

— Да что же это! Второй раз в трясину утягивает. Кунгож! Черт!

Герцог обошел густой кустарник и оказался на живописной поляне, полностью затянутой мхом. Посреди нее, по пояс в болотистой жиже, невесть откуда взявшейся в этом удаленном месте, торчал Мишка, отправленный на охоту утятником. Что-то пошло не так, и подмастерье попал в трясину. Сейчас он руками ухватился за ближайшую кочку и раскачивался, пытаясь освободиться, но лишь все глубже и глубже уходил вниз. Герцог поспешил к нему.

— Стой, — закричал Мишка. — Извините, не узнал ваше сиятельство! Стойте где стоите и не двигайтесь. Иначе тоже зазря сгинете. Вы лучшай ружье свое мне протяните и тащите, коли помочь хотите.

Герцог, не теряя времени, протянул вперед двустволку, конец которой ушел под воду. Мишка ухватился за нее, как за палку, обеими руками. Герцог одной рукой схватился за чахлую березу и начал подтягивать парнишку. Жижа постепенно отпускала бедра, колени, ноги Мишки. Вылез он без сапог, сокрушаясь:

— Видать судьба у них такая, несчастливая. Рок!

Герцог вслушивался в бормотание мастерового и не мог понять — о чем он? Какая судьба может быть у сапог? Так и не выяснив этот вопрос, он уже собирался возвращаться, наказав утятнику-неудачнику более на болото не лезть, — но в это время ударил выстрел, и что-то коротко просвистело рядом с ухом. Пуля в щепки разнесла ту самую чахлую березу, за которую герцог только что держался. Одновременно грянул второй выстрел, и кто-то ойкнул в кустах на краю поляны. Мишка забежал впереди герцога и встал перед ним, закрывая телом своего спасителя. Куст зашевелился, и оттуда показался советник с ружьем, из которого еще шел дымок. Мишка растопырил руки и пошел на Лагунова, рыча:

— Ах ты, предатель! Ихнее сиятельство застрелить вздумал!

— Герцог! Не слушайте его! Вы живы, целы? Мишка, успокойся: я стрелял в убийцу. Надо проверить — убит ли он.

Одновременно на поляну выскочили охранники, оставившие зятя императора в покое «хотя бы во время охоты», как он этого требовал, утомившийся от беспрестанного надзора за своей персоной. Один охранник бросился наперерез Лагунову. Второй — схватил Мишку. Герцог остановил охрану, велев отпустить мужчин.

— Получается, господин Лагунов, вы спасли мне жизнь?

— Ваше сиятельство! Вы спасли жизнь этого рабочего, а я, вероятно, вашу. Вот такой круговорот.

— Но кто хотел убить меня?

— Позвольте, я удостоверюсь, что убийца мертв, а после все вам расскажу.

Герцог кивнул. Советник дошел до края лужайки и, отодвинув ружьем кусты, вгляделся в застывшее лицо стрелка с открытыми глазами. Он наклонился к трупу, чтобы убедиться, что пульса нет. Из нагрудного кармана Болховского торчал белый шелковый платок, надушенный, и пахнущий теми же духами, что и женская перчатка на ручке немки, к которой советник прикладывался несколькими минутами ранее.

«Наконец-то, — подумал Лагунов. — Наша птичка попалась в силки».

Советник вернулся к герцогу и приступил к рассказу:

— Убийца — некто Болховский. Я оберегал вас, а он следил за вами и выбрал момент, когда вы оказались без оружия. Болховский — шпион. Он сбежал от правосудия. Вероятно, его покровители, зная цель вашей поездки и преданность России, дали ему новое задание — убить вас. На охоте вы легкая мишень. Приношу извинения, что подверг вас риску. Пока мое внимание было приковано к тому, как вы спасали рабочего из трясины, я не заметил, как он подобрался на расстояние выстрела.

— В любом случае я вам благодарен — вы спасли мне жизнь. Уверен, что вы со всем разберетесь. У меня предложение: давайте не будем портить остальным охоту и не станем сообщать о покушении? А то мои планы по дальнейшему посещению российских заводов могут быть сорваны — супруга из-за излишних переживаний упросит отца, и император тотчас же вернет меня назад. Думаю, что и для вас в целях секретности это было бы лучше? Вы же сможете объяснить гибель охотника?

— Конечно, ваше сиятельство. Случайная пуля на охоте — обычное дело. Мишка, ты слышал? Все понял? Держи ружье, — Лагунов перекинул подмастерью оружие, из которого только что был убит поручик, — свое ты все равно утопил. Не бойся, тебя не накажут. Слово дворянина даю — я тебя вытащу.

Мишка насупился, но, взглянув на советника и герцога, в ожидании смотрящих на него, ответил, с благодарностью кланяясь:

— Как не понять? Меня в болото затянуло, а тут — шум-треск. Я и подумал, что зверь какой на меня бежит. Выстрелил. А то, что случайно убил кого, узнал уже когда герцог меня из болота вытащил. Про енто-то можно говорить?

Советник взглянул на герцога, тот кивнул.

— Можно.

— И вот еще что, — герцог обратился к подмастерью, — получи у моего интенданта новые сапоги мягкой кожи, я распоряжусь. Взамен твоих «роковых». Все. Иди.

И уже обращаясь к статскому советнику, добавил:

— Проследите, пожалуйста, чтобы парнишку в звании повысили.

— Будет исполнено, — Лагунов улыбнулся Мишке, а тот притворно вздохнул, вскинул ружье на плечо и поплелся обратно в то место, где размещались утятники.

— Ваше сиятельство, вам тоже стоило бы поторопиться обратно: промокли, не ровен час, простынете. Осень. Все же время опасное.

Герцог только сейчас почувствовал, что действительно промок, пока тянул из трясины Мишку. Сукно на его брюках потемнело от воды, залившейся в сапоги.[18]

— Пойдемте, советник. Впрочем, подождите.

Герцог вернулся к чахлой березе и охотничьим ножом расковырял ствол, в который попала пуля. Достал кусочек свинца и положил в нагрудный карман.

— На память.