Гости съезжались к восьми. Бал ожидался недолгий: уже на следующее утро герцог Лейхтенбергский со свитой должны были отбыть на Воткинский завод. Однако, несмотря на краткость приема, супруга генерала, в чьем доме должен был состояться прием, расстаралась. Большая танцевальная зала и лестница на второй этаж были украшены цветами. На первом этаже в двух комнатах подавались закуски и шампанское, в третьей поставили карточные столы. Гости собирались в танцевальном зале, на балконе разместился заводской оркестр, который исполнял полонезы, котильоны, мазурку и даже вальсы для молодежи.

Герцог открыл бал полонезом. Он торжественно прошелся с дородной, но ужасно милой Фавстой Ермолаевной, хозяйкой бала. После обязательных танцев с женами видных в городе людей герцог отошел в сторону и принялся обсуждать вопросы, которые его особо интересовали: искусство, гальванику и разные изобретения.

Лагунов, во фрачной паре и белых перчатках, слегка припудренный, стоял в группе беседующих. Настроение его было радостным. Он уже повидался с мадемуазель Фани, ему удалось перекинуться с ней несколькими приятными фразами и сорвать поцелуй. Сильвестр Васильевич хотел было назначить свидание, но не знал, как сложится сегодняшний вечер, и решил пока не торопиться, выждать до ночи.

Стоя в толпе гостей, окруживших высокопоставленного гостя, Лагунов изредка посматривал на очаровательную женщину, которая танцевала в центре зала. Взгляды большинства мужчин были обращены на нее. При этом муж прелестной дамы, немецкий промышленник Дитер Ригель, был, казалось, больше заинтересован общением с русскими купцами и инженерами с завода.

После мазурки кавалеры проводили дам на веранду, где располагались сервированные для ужина столики. Лагунов отправился в буфет. Взял шампанское и, проходя мимо столика, где сидела красавица-немка с молодым, заглядывающим ей в лицо и задорно шутящим офицером, приостановился и кивнул ей.

— А, Сильвестр Васильевич, рада вас видеть!

— И я, дорогая госпожа Ригель! Вы замечательно сегодня выглядите. Не правда ли, молодой человек?

Офицер сконфузился и покраснел. Потупив глаза, ответил:

— Да-с, госпожа Ригель прекрасна.

— Ах, Сильвестр Васильевич! Если бы я вас мало знала, то подумала бы, что вы мне льстите. Мы с вами не виделись года два-три? После того как вы покинули нас с супругом в Пруссии, мы страшно скучали по нашим добрым вечерам и разговорам.

— Я, признаться, тоже! Ваше сиятельство, позвольте украсть вас? Мне хотелось обсудить с вами один вопрос. А заодно я хотел бы показать вам местный зимний сад и самого настоящего павлина! Если только ваш собеседник не будет против. — Лагунов многозначительно посмотрел на офицера, который еще больше смутился.

— Ну что же, с удовольствием пройдусь с вами. У меня от шампанского голова кругом. Пьер, вы же не станете скучать без меня? Тем более что уже объявляют новый танец, и вам пора приглашать следующую даму.

Пьер вскочил с места, подавая руку молодой женщине, которая вставала из-за столика, коротко кивнул и попросил разрешения еще раз пригласить ее, когда пара вернется в зал. Эмилия милостиво согласилась и, взяв под руку советника, отправилась с ним через веранду в южный флигель, где размещался зимний сад, шепотом спрашивая:

— Я так понимаю, что выбора у меня нет? Вы обещали обращаться ко мне лично только в крайних ситуациях.

Лагунов кивнул. Супруг немки, не обращавший ранее на ее беседу с молодым офицером никакого внимания, внимательно посмотрел вслед уходящей паре.

Показались мясистые синие агавы, экзотические пальмы, вьющиеся лианы — их выносили из оранжереи в летнее время и оставляли до первых заморозков. Между ними разгуливал важный павлин. Музыка утихла.

— Какая прелесть! Я и не знала, что генерал Нератов увлекается тропиками.

— Ну что вы. Это один из его помощников, некто господин Стардершелльд[i], талантлив, кстати, в плане управления.

— Финн, судя по фамилии?

— Да, финн, но России предан, не то что вы.

Лагунов взял немку за руку и резко развернул так, что женщина оказалась прямо перед ним.

— Что вы себе позволяете, ваше превосходительство! — Казалось, что женщина в бешенстве, однако глаза ее испуганно бегали.

— Эмилия, перестаньте притворяться. Здесь нас никто не видит. Нам надо обсудить наше… точнее — ваше положение.

— О-о-о… — Женщина поднесла руку к голове, явно собираясь рухнуть в обморок.

— Прекратите комедию. Если вы уляжетесь здесь на пол, я не пожалею ваш роскошный бальный туалет и полью вас из вон той лейки для пальм. В нее входят, между прочим, полтора ведра воды!

Видя, что женские уловки не помогают, немка сделалась серьезной.

— Говорите, что вы хотели, только побыстрее, у меня дела.

— Вам надо срочно найти нового шпиона на заводе, не так ли? Старый-то оказался застрелен.

Эмилия побледнела.

— Откуда вы знаете?

— Я сам его подстрелил. Эмилия, вы зашли слишком далеко. Вы привлекли барона, ездите по всей империи, собираете сведения, скупаете по дешевке технологии, сырье — мы знаем об этом и закрываем глаза до тех пор, пока дела вашего супруга полезны для России. Но — покушение на герцога, немца по происхождению! Оно могло привести к напряжению отношений между нашими странами! Неужели именно это и было целью? Я арестую тебя прямо сейчас!

Женщина взмолилась:

— Я ничего не знаю, Сильвестр! Я в самом деле не знаю! Мне пришла записка, я ее должна была передать своему человеку, не вскрывая. Я не знала, о чем в ней говорилось. Поверь мне!

— Где бумаги, который тебе передал Болховский?

— Он ничего мне не отдал! Сказал, что бумаги — гарантия его безопасности, и пока он не выберется из России, они останутся у него.

— Почему я должен тебе верить?

— Я правда не вру, — глаза женщины наполнились слезами. — Ради нашего сына — я говорю правду!

— Даю тебе последний шанс — если ты скажешь сейчас правду, я постараюсь сделать так, чтобы ты и твой супруг немедленно отбыли из России, а не попали в казематы Петропавловской крепости. Рассказывай, как ты завербовала Болховского, и кто еще с тобой связан?

Женщина вытерла платком, который подал ей советник, глаза. Узнав свой предмет туалета, она оставила его у себя.

— Ну хорошо. Я все тебе расскажу. С поручиком мы познакомились на балу в Санкт-Петербурге. Он был со своим товарищем. Не помню, как его звали. У нас началась … дружба с поручиком. И я упросила его помочь мне с бумагами. А что мне оставалось делать? Меня шантажировало немецкое правительство. Ты же знаешь, как это происходит.

— Ты забыла рассказать, — внимательно глядя немке в глаза, продолжил советник, — что товарищ поручика, имя которого ты «не помнишь» был твоим незадачливым любовником-агентом. А Болховский влюбился в тебя, и ты его приблизила, как перспективного. Между офицерами произошла дуэль, за которую его и выслали в Ижевск. По моему запросу мне передали донесение полиции, где говорится о причине дуэли — женщине по имени Эмилия. Ты сеешь смерть вокруг себя.

— Ты отпустишь нас?

— Дорогая, ты ведь так и не сказала мне, кто твой куратор, и кого еще тебе удалось завербовать?

— Я ничего не знаю. Все указания приходили мне по почте. Когда мы с Дитером собрались поехать в Россию, ко мне явился некто Якоб Вольфган. Имя, конечно, выдуманное. Я не знаю — вызывали ли Дитера на такую встречу — думаю, что нет — он слишком честен и порядочен для этого, — здесь Лагунов опять ухмыльнулся той случайной оценке, которую женщина, не заметив, дала себе.

— Этот шпик, Anwerber, — продолжила она, — призывал вначале к моему патриотизму — но ты меня знаешь… это не помогло. Потом предлагал деньги. Большие деньги за небольшие услуги. Я согласилась — ненавижу бедность, а жили мы — ты же помнишь? — не богато. Я должна была просто слать отчеты о наших с мужем поездках по заводам. Когда выяснилось, что мы поедем в Ижевск — сообщила, и меня начали шантажировать. Угрожали нашему сыну, если я не выполню поручение! Что мне оставалось делать?

— Что было в этом письме?

— Я должна была заранее написать поручику Болховскому и предложить ему вместе бежать из России в обмен на какие-то бумаги. Но от отказался.

— Отказался от тебя? — Лагунов усмехнулся, — неужели стареешь?

Женщина зло стрельнула глазами по советнику.

— Он сказал, что не верит в мои чувства, но не отказался от денег. Он захотел много денег. И тогда ему выслали отдельные инструкции. О чем они — я не знаю. Передача бумаг должна была состояться на охоте. Честно говоря, я рада, что ты убил этого самовлюбленного выскочку. Надеюсь, теперь от меня отстанут.

— У тебя сохранились письма?

— Только одно — самое первое, я оставила его для своей безопасности. Все остальные сожгла — согласно инструкций.

— А кто еще был завербован тобой?

Эмилия потупила глаза:

— Больше никто. Правда, я только ездила вместе с мужем отправляла отчеты о поездке. Поручик — первое мое задание, с которым я не справилась.

— Знаешь, что, дорогая, я должен задержать тебя прямо сейчас и выслать вместе с супругом из России. Но то, что было раньше между нами, не позволяет мне так поступить. Мы сделаем так: вы с мужем в срочном порядке собираетесь, и завтра мы вместе, втроем, выезжаем в Казань. Оттуда я вас провожу до самой границы, прослежу, чтобы вы пересекли ее, и, надеюсь, более вы сюда не вернетесь. Дай мне слово. Поклянись сыном, иначе о том, от кого у тебя этот ребенок, я расскажу господину Дитеру Ригелю!

Женщина стиснула зубы и громко выругалась на немецком.

Советник невозмутимо ждал.

— Ну хорошо, мы уедем! Но меня не поймут! Что я скажу им?

— Это уже твои заботы. Можешь объявить о том, что беременна, и тебе надо немедленно возвращаться домой. Думаю, твой супруг поверит и на этот раз.

— Шляйне!

Немка кипела от злости. Лагунов, словно не замечая этого, поклонился, прижал тонкую руку дамы к своим губам, вновь ощущая знакомый зовущий запах ее духов, и безмятежно произнес:

— Завтра в шесть утра я заеду за вами и вашим уважаемым супругом, госпожа Ригель. Не опаздывайте и не забудьте прихватить то первое письмо, которое вы сохранили — это будет вашей оплатой за конвой в моем лице. Провожать не стану: прогуляться в одиночестве вам, сударыня, будет полезно. До завтра! — Он развернулся и пошел прочь.

Стоявшей за дверью на балкон оранжереи и едва дышавшей Фани советник Лагунов не заметил. В саду женщина оказалась случайно. Ей хотелось побыть одной, подумать о том, что же с ней произошло и стремительно развивалось. Она стала свидетельницей разговора советника и его бывшей любовницы, не желая того. Фани дождалась, когда Эмилия, раздраженная, с заплаканными глазами, прошла мимо ее укрытия и скрылась из вида, и, обессилено присела на садовую скамейку. Ее мысли скакали. Гнев Лагунова не на шутку удивил женщину. Ей было жаль Эмилию. Фани не ожидала, что советник может быть таким жестоким.

Рано утром Лагунов, оставив письмо для мадемуазель Фани Дюрбах, заехал за спешно покидавшими город госпожой и господином Ригель. Они еще ночью распростились с герцогом и генералом, сославшись на неотложный вызов в Германию: матушке госпожи Ригель неожиданно стало плохо, смерти ожидали со дня на день. Лагунов по-дружески пообещал проводить пару до Казани. Сыщик планировал в Казани найти им надежное сопровождение, чтобы поскорее вернуться к любимой.

Все прошло без запинок. Эмилия была мила, а немецкий промышленник хоть и недоумевал, откуда у матушки взялась такая срочная болезнь, но все же беспокоился и поэтому куда-либо сворачивать не собирался. Сильвестр Василевич нашел надежных людей, служивших у него ранее в подчинении, и попросил их не спускать глаз с пары, пока супруги Ригель не пересекут границу с Россией.

Сам Лагунов, проведя несколько дней в Казани и отчитавшись по делу о шпионе, который был так неудачно застрелен на охоте, вернулся в Ижевск.

Город, как всегда, встретил статского советника оживлением на улице: туда-сюда сновал рабочий люд, на площади прямо с телег велась торговля, в общественной части генеральского сада играла музыка. Сильвестр Васильевич взбежал по ступенькам большого белого дома. Радостно поприветствовал старика-швейцара, который тут же сообщил, что генерал на заводе.

— А я не к нему! Или ты не знаешь, что мне кабинет здесь выделен?

— Как не знать, знаю! — заверил старик, но было понятно, что он забыл. Лагунов протиснулся мимо него на лестницу и помчался, перепрыгивая через ступеньку, в сторону учебного класса, где обычно в это время учительствовала Фани. Остановился перед широкой дверью. Постучал и аккуратно нажал на ручку. Дверь поддалась. Лагунов заглянул внутрь, широко улыбаясь. В классе никого не было. Советник выглянул в окно. Дети играли на лужайке перед домом. «Значит, она на прогулке», — подумал Лагунов и уже не спеша двинулся вниз по лестнице. Проходя мимо швейцара, поинтересовался:

— Мадемуазель Фани с детьми?

Старик посмотрел на советника сухими желтыми глазами и сумрачно ответил:

— Уехала наша ласточка. Собрала вещи, написала генералу записку, меня, старика, расцеловала и упорхнула. Ой, я и позабыл: она же и вам письмо оставила! Сейчас-сейчас.

Швейцар зашел в свою каморку, а советник остался стоять, оторопев. Что на этот раз не так? Куда она опять пропала? Сколько он будет бегать искать ее?

Старик вернулся с конвертом в руках. На нем торопливым почерком было выведено: «Статскому советнику господину Лагунову лично в руки». Сильвестр Васильевич вскрыл конверт, в нем оказалось две записки.

Мужчина развернул первую записку. Им оказалась копия списка подозреваемых, которую советник направил полицмейстеру. Имя Фани Дюрбах, написанное его рукой, было подчеркнуто красным карандашом, как обычно учительница выделяет ошибки. Лицо советника покраснело. Ему, пожалуй, впервые в жизни сделалось стыдно. Он развернул вторую записку. Знакомым летящим почерком было написано:

«Дорогой Сильвестр Васильевич! Так я хотела бы начать свое письмо. Но напишу иначе: Ваше Превосходительство! Я покидаю дом господина Нератова, Ижевск, Россию. Прошу меня не искать. Наши отношения были ошибкой, я совсем не знала вас. Фани Дюрбах, ваша …подозреваемая».

Лагунов, сжав пальцы в кулак, с силой ударил по крышке стола.