Я заставила себя прочитать пьесу. Миссис Дайер не соврала: эта версия отличалась от «Доктора Фауста». Она была более зрелищной и сентиментальной. Здесь потребуется вдвое больше людей для хора ангелов и учеников, не говоря уж о слугах, которые тоже поют и танцуют, кружащих на метлах ведьм и гостей на сказочной свадьбе. Театральные эффекты куда сложнее того, что «Меркурий» ставил раньше.

– Феликс Уитлоу хочет позаимствовать нашу собаку, – сообщил мне Оскар, когда в следующее воскресенье мы вместе с Доркас сидели в гостиной. – В начале его персонаж перевоплощается из пуделя в дьявола. Думаю, Лилит бы это понравилось – увидеть Эвридику на сцене, как ты думаешь?

При упоминании ее имени Эвридика навострила уши.

Я не была уверена, что это хорошая идея.

– Не опасно ли Эвридике появляться в театре? Миссис Дайер не из тех, кто прощает обиды. Она способна причинить вред несчастному животному только потому, что его хозяйкой была Лилит.

– Я за ней присмотрю, – пообещал Оскар. – Теперь она наша собака. Если повезет, я научу ее кусать Джорджиану.

Наш смех прозвучал фальшиво. Мы не могли расслабиться в достаточной степени, чтобы веселиться по-настоящему.

– Мне не верится, что ты снова идешь туда, – сказала Доркас с серьезным видом. – Ноги моей не будет ни в одном театре до конца моих дней.

В конце этого повествования Фауст по крайней мере не умирал. Вместо этого Мефистофель сжимал плечи доктора своими когтями и уносил его на своих кожистых крыльях.

– Мне не хочется туда идти, – выдохнула я. – Нам обоим не хочется.

Оскар помрачнел.

– Это будет сущий ад. Мало того что в памяти живы эти жуткие воспоминания, так еще и ребята на декорационных рамах будут на седьмом небе от счастья, обсуждая возвращение Джорджианы.

Доркас тихонько положила свою ладонь поверх моей и сжала.

– Не подвергай себя такому испытанию. Даже ради нас. Мы можем переехать еще раз. Мы можем вернуться к прежней жизни.

В которой я спала в кресле.

– Я просто хочу, чтобы у нас было еще одно Рождество в Сент-Джонс-Вуд. Мы это честно заслужили. И до ухода оттуда мне нужно подыскать новый дом.

– До Рождества мы будем экономить, – согласился Оскар. – Дженни получит рекомендацию. А потом мы оба расстанемся с «Меркурием» навсегда.

С уходом из мира костюмов и пьес я будто лишалась какой‑то части себя. Мне больше не хотелось работать в «Меркурии», но и отказываться от обретенного ранее страстно любимого дела у меня тоже не было никакого желания.

Доркас нахмурилась.

– Чем ты станешь заниматься, Джен? Снова пойдешь в услужение?

Я покачала головой. Тогда мне пришлось бы разорвать отношения с Оскаром – прислуге не разрешается иметь поклонников или возлюбленных.

– Не знаю.

– Я найду другой театр, – сказал Оскар. – Есть такие, где меня с радостью примут. Если только миссис Дайер не возьмет на себя труд и не настроит всех против нас.

Доркас тяжело вздохнула.

– Раньше я завидовала вам обоим, что у вас такая необычная работа. Теперь же я очень даже рада, что работаю простой флористкой.

В сказке сейчас было бы самое время для появления героя, способного спасти положение. Но на это у нас, видимо, не было никаких шансов. Мы с Оскаром строили свои карьеры, служа музе трагедии, а Мельпомена не питает склонности к счастливому концу.

* * *

Только костюмы и были мне по-настоящему интересны. Джорджиана играла Маргариту – большеглазую деревенскую девушку, соблазненную Фаустом. Миссис Неттлз, Полли и я часами трудились в костюмерной, создавая наряды, идеально изображавшие впадение ее героини в грех. Череда многочисленных платьев Маргариты начиналась с простых белых одеяний, а затем через всевозможные оттенки розового превращала ее буквально в алую женщину. В каждом платье вырез становился все глубже, каждый подол окантовывала все более широкая черная полоса, намекавшая на то, что героиня все больше марается в грязи.

Миссис Дайер не жалела денег на свою новую протеже. Ткани заказывались в Доме Ворта, универмаге «Хэрродс» и в «Моррис энд компани».

Подгоняя костюмы по фигуре Джорджианы, я не замечала у нее признаков беременности – стало быть, тревога оказалась ложной, либо изначально была отчаянным враньем со стороны Грега. Если бы она пошла под опеку миссис Дайер ради ребенка, я бы еще смогла ее как‑то понять, но Джорджиана думала только о себе.

Как бы то ни было, я выполняла все ее запросы, не противилась и не жаловалась, когда она просила что‑то переделывать.

Она стояла в прежней гримерной Лилит, уперев руки в свои худосочные бедра, а я подкалывала булавками подол ее платья спереди. Шлейф, подобно облаку, красиво струился сзади.

– Ну наконец‑то вы, жуткие костюмеры, сподобились что‑то сделать правильно. – Она поправила волосы. – Я хочу сказать, что Лилит никогда так хорошо не выглядела.

Покрутив булавку между указательным и большим пальцами, я представила себе, как вонзаю ее прямо Джорджиане в нос. Лилит никогда бы не согласилась на такую нелепую роль, как Маргарита. Персонаж был настолько наивным, что по сравнению с ней даже Джульетта воспринималась хозяйкой публичного дома.

– Как жаль, что мистер Уитлоу отказывается играть со мной Фауста! Мне кажется, увидев меня сейчас, он бы передумал. Кто бы смог устоять?

– Ты выглядишь красавицей, Джорджиана, – неохотно признала я, – но недостаточно соблазнительна. Тебе не изгладить из его памяти того, как доктор Фауст истек кровью и умер.

Она надула губы.

– До чего же ты противная.

Феликс Уитлоу собирался играть Мефистофеля, как когда‑то. Возможно, знакомая роль придавала ему уверенности – однажды в этой роли ему уже удалось избежать неприятностей. Но я не завидовала его возвращению на сцену. Увидеть, как твой партнер, исполняющий одну из главных ролей, умирает посреди сцены, ужасно само по себе; ему же пришлось стать свидетелем двух таких смертей.

– Ну, ты закончила? Мне нужно успеть подучить роль перед тем, как меня пригласят на репетицию. Хорас хочет, чтобы на этой неделе мы уже читали по памяти. Я не волшебница, дорогая.

Я кивнула.

– А я сейчас пойду перешивать. Осторожнее переступай через платье. Не повыдергивай булавки.

Я помогла ей освободиться от костюма и переодеться в обычную одежду. От ее кожи исходил совсем другой запах, не такой, как у Лилит, более мягкий. Мне пришлось приложить усилие, чтобы справиться с охватившим меня чувством горести.

– Не забудь подшить мне то маленькое платьице для сцены в соборе, о котором мы говорили, – напомнила Джорджиана.

– С тобой не забудешь.

– Оно должно быть идеально, дорогая. Я опять заставлю тебя его переделывать, пока оно не станет идеальным. Это та самая сцена, в которой меня запомнят.

У меня на языке вертелись язвительные замечания. Меня так и подмывало сказать ей, что такую безвкусную куклу, как она, никогда не запомнят, как бы она ни была одета.

– Ты бы лучше роль учила, – пробормотала я и отвернулась.

Держа в руках свое воздушное творение, я с трудом вышла из гримерной и закрыла за собой дверь. На ней золотыми буквами уже было написано имя Джорджианы. Имя Энтони Фроста сменили на Феликса Уитлоу. Меня в очередной раз поразила мысль о том, что двоих актеров уже нет в живых. Я больше никогда не увижу, как они заходят в эти двери.

Стараясь не разреветься, я прошла за сценой и направилась к лестнице, ведущей на колосники. На сцене полным ходом шла репетиция «Фауста», сцены с Мефистофелем.

– Ученым странником, знать, пудель был?

Я выглянула на сцену. На стене за газовым светильником блестели новые панели из красного дерева; ничто не указывало на то, что здесь Лилит отдала театру всю свою жизненную энергию. Но все же она оставила здесь и частичку себя. Свою сущность. Если я внимательно вглядывалась во мрак оркестровой ямы, то перед моими глазами представало ее вытянутое бледное лицо, блестящие глаза и темные струящиеся по плечам, как река в ночи, волосы.

Взбираться по лестнице было для меня настолько привычно, что стало практически второй натурой, но мне почему‑то казалось, что издаваемый ступенями звук изменился: превратился в глубокий многострадальный стон. Над сценой было не лучше. На декорационные рамы натянули пейзаж для сцены Вальпургиевой ночи в горах Гарца. Там черный смешивался с оттенками серого, превращаясь в клубящийся дым, а яркий рубец изображал расколовший небо всполох молнии. Над вересковой пустошью поднимались языки пламени; Оскар добавлял к ним искры, стряхивая кисть на холст.

Заметив меня, он прервал свою работу.

– Ну как ты? – На нем, как и на холсте, виднелись оранжевые пятнышки; его лицо и руки были покрыты мелкими красными брызгами.

– Отвратительно, – сообщила я ему тихим голосом. – Отвратительно… всё.

– У меня то же самое. Я думал, мне было плохо, когда Джорджиана сбежала, но теперь она вернулась, а мне стало еще хуже. Она уничтожила «Меркурий». – У него на скулах задвигались желваки. – Неужели нельзя было оставить нам хоть что‑то?

– Мне кажется, я не смогу, Оскар. Не могу работать там, где умерла Лилит. Она еще здесь. Я… ее чувствую.

Оскар крепко сжал мою руку, и мне было наплевать на то, что он мог испачкать платье краской.

– Конечно, она все еще здесь. Она столько отдала этому театру.

– Это должно было служить утешением, но нет. У меня такое чувство, что Лилит застряла здесь, как в ловушке.

Взгляд Оскара сделался пристальным и сердитым.

– Возможно, так и есть. Духи убитых не могут упокоиться.

Я с трудом сдержала подступившие рыдания.

– Куда подевался шеф? Ты видел, чтобы он приходил?

– Нет, всем стала заправлять миссис Дайер. Она прямо‑таки прижала его к ногтю. Теперь он нам ничем не поможет, Джен. И полиция не поможет. Придется нам самим о себе позаботиться.

Я никак не могла с этим смириться. Не могла просто ничего не делать.

– Он хотел поговорить со мной, – сказала я Оскару. – Когда я приходила к ним домой, шеф попытался со мной поговорить, но миссис Дайер следит за ним, как за заключенным. В тот момент я была так расстроена, что не обратила на него никакого внимания. Возможно, нужно было его выслушать. Может статься, что у него есть какая‑то улика против жены и Джорджианы? Мне нужно увидеться с ним.

– Подожди минуту. У миссис Дайер ведь есть этот лакей? Он приметит тебя за милю. А что, если… что, если вместо тебя поеду я?

– Ты думаешь, шеф тебя примет?

– Я могу попытаться. Выйду попозже, сделаю вид, что доставляю записку. Если я постучу в дверь для прислуги… может, меня и пустят. Прислуга Дайеров никогда не видела нас вместе. Игра стоит свеч, разве нет?

Я сжала его руку.

– Будь осторожен.

– Я найду способ, Дженни. Обещаю. – Он украдкой глянул через плечо. – Пойду работать, пока не влетело.

Мне не хотелось, чтобы он уходил. Я почувствовала, как мое лицо сморщивается.

– Я не смогу, – снова повторила я.

– Нет, сможешь! Ты сильней любого из всех, кого я знаю. Всего одна новая пьеса. – Он положил руки мне на плечи и внимательно посмотрел прямо в глаза. – Всего одна пьеса, и потом сможешь плевать на Дайеров с высокой колокольни. Клянусь.

* * *

Первая часть «Фауста» была всецело и нераздельно предприятием миссис Дайер. Она самолично следила за каждой мелочью. Помощник режиссера Хорас день ото дня становился все нервознее. Она не просто требовала безупречности во всем, она требовала невозможного.

На то утро была назначена репетиция. Хорас отпустил актеров повторять роли, а миссис Дайер велела нам спуститься из костюмерной, чтобы обсудить с нею требования к костюмам.

– Проблема, на мой взгляд, вот в чем, – сказала миссис Неттлз. – У вас люди переодеты в обезьян. У них длинная шерсть, а лица смазаны жиром. От котла исходит пар и дым, поэтому они почти не видят, что делают. Потом, когда появляются ведьмы, вам нужен огонь из дымохода! Ведьму еще можно одеть в шерстяное, но за этих несчастных в костюмах обезьян мне просто страшно.

– Животные должны выглядеть как можно убедительнее, – возразила миссис Дайер.

– Я слышала, что в других театрах уже были несчастные случаи, мадам, – вставила Полли. – Балерины сгорали заживо из-за того, что на их юбки попадало пламя. Невозможно сделать так, чтобы они идеально выглядели и при этом не подвергались опасности.

Миссис Дайер махнула рукой.

– У нас есть одеяла и ведра с песком. Все необходимые меры приняты, поэтому никакой серьезной опасности нет. Разве я не плачу вам троим за то, чтобы вы как‑то преодолели эти трудности?

Хорас полистал суфлерский экземпляр пьесы.

– Тут везде огонь, – сказал он. – Не только в этой сцене, миссис Неттлз. Струи из откупоренных бутылок. Фауст открывает пылающую книгу. Все ткани для костюмов нужно выбирать с учетом этого обстоятельства.

– Я отдаю себе отчет в этом, – терпеливо ответила миссис Неттлз. – Я как раз и пыталась объяснить это миссис Дайер. Для того, чтобы изготовить такие костюмы, как она хочет, нам придется поступиться внешним эффектом.

– Никаких уступок в этом отношении не будет! – настаивала миссис Дайер. – Никаких. Это должно быть зрелищно. Все пламя будет разных цветов. И по́лно, пьеса уже ставилась в театрах. Нет ничего невозможного.

– Но у нас ведь нет даже противопожарного занавеса. Если подсоединить пиротехнику к мехам… – начала миссис Неттлз.

Я больше не могла изображать заинтересованность. Миссис Дайер все равно добилась бы желаемого тем или иным способом.

Заняв место в партере, я смотрела на актеров. На сцене толпилась группа статистов со склоненными головами. Я поняла, что это сцена в соборе – Джорджиана была ею просто одержима.

Стулья составили в виде церковных скамеек. Орган в оркестровой яме сыграл короткий траурный фрагмент, и все расселись по своим местам. Джорджиана заняла место в переднем ряду, раздраженно надувшись из-за того, что Хорас не смотрит на нее.

Порыв ветра притушил газовый светильник и качнул занавес позади сцены. Часть занавеса будто бы отделилась и медленно поплыла в сторону, пока ткань не образовала человеческую фигуру. У меня пересохло во рту.

Это появилась женщина в черных одеждах. Ее лицо, плечи и волосы скрывала вуаль. Под глубокие звуки органа она медленно подплыла к проходу и заняла место позади Джорджианы.

– Совсем иначе, Маргарита, ходила ты невинной к алтарю.

Злой Дух. Это было по сценарию, но никто из актеров не переодевался в костюм. Мы еще даже не придумали костюма для этого персонажа. Зачем эта актриса так оделась?

Я не помнила, кто играл Злого Духа. Не представляла себе ее лица. А перед глазами у меня стояла фотография, которую шеф носил у себя в кармане, – скрывающаяся мать.

Джорджиана сложила руки, будто в молитве.

Орган играл все громче, и его мощный гул пробирал меня до костей.

– Гневятся небеса! – прошептал Дух. – Труба звучит!

Это, вероятно, была какая‑то ошибка; мои уши забились серой, чья‑то болтовня помешала расслышать строки. Но я уже тысячу раз слышала, как эти слова произносила Лилит, и это был ее голос.

Джорджиана вскочила на ноги и медленно попятилась по проходу, по-прежнему глядя в зал.

– Мне трудно дышится!

– Беги! – гаркнул Дух.

Я сидела на стуле как прибитая. Это она, это была Лилит. Как только никто не слышит? Дух вытянул черную руку.

– Горе тебе!

Я подумала, это барабаны загрохотали в оркестровой яме. Но тут раздался свист, треск дерева, крики сверху. Джорджиана подняла голову, ее губы разомкнулись, готовясь произнести следующие строчки.

Фоновые декорации к Вальпургиевой ночи с грохотом обрушились вниз. Падая, полотнище поднялось, как флаг, и мелькнула кровавая луна. Джорджиана бросилась вперед как раз вовремя, ударилась о рампу и запуталась ногами в холсте.

Поднялся переполох. Переворачивались стулья, визжали актрисы. Миссис Дайер выбежала на сцену выручать свою фаворитку из пут.

Злой Дух растворился без следа.

Лицо миссис Дайер побелело и сморщилось от гнева.

– Кто все это устроил? – вопила она, мечась взглядом по колосникам. – Что вы там делаете, дурни?

Но, я думаю, она, так же как и я, знала, что художники здесь ни при чем.

Что бы ни делала миссис Дайер, ей никогда не избавиться от Лилит Эриксон в своем театре – сколько бы дверей она ни перекрасила и каких бы актрис ни пригласила. Лилит незримо присутствовала в здании, она впиталась в стены «Меркурия», как запах дыма в волосы.