Их имена снова оказались рядом; после смерти, как было когда‑то при жизни. Лилит и ее партнер Энтони Фрост составили друг другу компанию на северной стороне кладбища. На стороне дьявола.

Там не чувствовалось осуждения, лишь печаль из-за неухоженной травы и торчащих из земли низеньких надгробий. Солнечный свет редко касался могил. В тени колокольни было прохладно и темно, это место облюбовали слизни и жуки.

Памятники Энтони и Лилит были похожи. Один и тот же камень, одинаковый шрифт, и оба оплачены шефом. Он не поскупился. Там, где другие стремились к тому, чтобы их сделанные наскоро и без отпущения грехов усопшего захоронения ничем не выделялись, шеф постарался воздать своим актерам должное. И в результате их имена стали первым, что бросалось в глаза на этой стороне кладбища, провозглашая их королем и королевой самоубийц.

Я сидела у подножия их могил, раскинув юбки по влажной траве. Эвридика обнюхивала все вокруг, а Оскар стоял, прислонившись к дереву. Мы приходили сюда не реже раза в неделю. Тень и тишина успокаивали меня. Я знала, где находится Лилит, здесь; я могла за ней приглядеть. Не будь передо мной могильного камня, я бы постоянно представляла себе ее кровавую кончину; или хуже того, воображала бы, как ее утаскивает в ад демон в маске Мельпомены. Но кладбище представлялось чем‑то логичным и правильным. Не так уж плохо было думать о том, что она покоится здесь.

На мягкой бурой земле лежал букет Доркас. Бархатцы, означающие горе. Асфоделус – сожаление. Ива и кипарис – траур. Он уже увядал. Лилит всю свою жизнь стремилась к свету рампы, а теперь…

– Как там Берти? – тихо спросил Оскар.

Я покачала головой.

– По-прежнему просыпается в слезах.

– А Доркас? Филип?

– Не думаю, что они когда‑нибудь снова решатся пойти в театр.

Зазвонили колокола. Ветер всколыхнул деревья. Лучик света поиграл на надписи с именем Лилит и снова исчез.

Оскар смотрел на меня.

– А ты? Ты вернешься в театр?

Из глаза у меня выкатилась слеза. Для меня было просто немыслимо представить себе пьесу без участия Лилит. Так же, как и то, что лето должно было закончиться, а «Меркурий» снова открыться, как обычно. Неужто трех смертей на протяжении одного года недостаточно, чтобы закрыть любой театр?

– Нам нужно что‑то есть. Но не знаю, захочет ли вообще миссис Дайер оставить меня. Какой ей теперь от меня толк?

Оскар присел рядом со мной и обнял одной рукой за плечи. Другие скорбящие подходили и удалялись на правильную сторону церкви. Приунывшие невесты с букетами лилий, растерянные дети, втиснутые в свои лучшие воскресные одежды.

– Я все равно думаю, что это они, – проворчал Оскар. – Миссис Дайер и Джорджиана. Лилит даже не должна была быть похоронена здесь, ее убили.

Я, конечно же, рассказала полицейским о том, что Джорджиана находилась в бутафорской, а также о выходках миссис Дайер. Мне пришлось им рассказать и о поведении Лилит. Не один свидетель видел, как я в тот вечер бегала вокруг сцены и вещала о том, что Лилит представляла опасность для себя самой. Мои же действия и помогли вынести вердикт.

– Мне хочется верить, что это было убийство. В самом деле хочется. Потому что, если это было самоубийство… я должна была его предотвратить. – Я протяжно и прерывисто всхлипнула. – Если Лилит убила себя сама, то в этом виновата я.

Оскар обнял меня. Эвридика заскулила и ткнулась носом мне в ухо.

– Ты не виновата, – с нажимом заявил Оскар. – Виновата эта сука Джорджиана. Она ни перед чем не остановится. И ты сама сказала: у миссис Дайер в голове не все дома. Это они убили Лилит.

Я постаралась вытереть слезы.

– Но полицейские сказали…

– Полицейские, – усмехнулся Оскар. – Что они знают? Миссис Дайер могла заплатить одному из детективов. Все это могла сделать она, Джен. Она могла столкнуть Сайласа, довести до отчаяния Энтони. Где она была в момент их гибели?

Я прислонилась к Оскару. Даже летом от него пахло краской.

Я находилась там, когда погиб каждый из них, чувствовала, как что‑то происходило в театре, отравляя сам воздух. В «Меркурии» веяло каким‑то злом. Могла ли одна только миссис Дайер быть всему виной?

– А ты не думаешь… Это не может быть связано с часами?

Оскар не поднял меня на смех. Он погрузился в раздумья, отщипывая травинки.

– В тех часах определенно что‑то есть. Кажется, что владеющие ими люди получают все, чего желают. Но если миссис Дайер и подослала кого‑нибудь убить Лилит, то зуб даю, это была Джорджиана, а не Мельпомена.

У меня затекли ноги, и муравьи ползали совсем рядом, но уходить не хотелось. Как я могла вернуться домой, где из окна был виден пустой особняк Лилит?

Эвридика плюхнулась на землю и подняла свои преданные карие глаза на могильный камень Лилит. «Лили Фицуильямс».

Шеф не спрашивал моего мнения насчет памятника, но мне нравилось думать, что я знаю, почему он решил написать именно так. Лили Фицуильямс – нелюбимый внебрачный ребенок вполне мог умереть, как любой другой человек, но убить легенду, подобную Лилит Эриксон, было невозможно.

Она продолжала жить, став бессмертной. Мифом, вроде Мельпомены.

* * *

Несколькими днями позже пришло письмо. Мне понадобилась вся моя воля, чтобы не смять его и не швырнуть в камин. Но я не могла уйти от неизбежного – рано или поздно мне пришлось бы встретиться с миссис Дайер.

Я искренне не понимала, что хотела услышать от нее. Мысль о возвращении к прежней работе после смерти Лилит воспринималась как приговор. Хотя как бы я поступила, если бы миссис Дайер объявила, что больше во мне не нуждается? Даже если бы удалось найти новую работу, она вряд ли позволила бы мне оплачивать дом. У Берти и без того были синяки под глазами из-за постоянных кошмаров, а вскоре ему предстояло столкнуться с суровым миром шляпной фабрики. И мне не хотелось говорить ему, что придется уехать из дома. Прежде всего, большой глупостью с моей стороны было полагаться на милость миссис Дайер в такой степени, следовало понимать, что это не будет длиться вечно. Мне, как и Грегу, в какой‑то момент повезло, но теперь впереди ждало болезненное окончание этого везенья.

В нашей жизни назревала буря. Отправляясь в Вест-Энд, я с тоской вспомнила дождливый день, когда впервые приехала к дому Дайеров в прошлом году. Жара тяжелым бременем давила на всех: от пыхтящих, как паровые двигатели, собак до выражающих свое недовольство неистовым плачем младенцев.

Шеф стоял у выходящего на сады окна на втором этаже дома номер 13. Трава давно высохла и покоричневела, и неприкаянные бабочки порхали с одной пожухлой клумбы на другую. Глаза шефа лишились блеска. Он превратился в тень себя прежнего – призрак, созданный с помощью эффекта Пеппера. Шеф махнул мне рукой, но я не стала отвечать: он заслужил свою долю страданий и угрызений совести до последней капли.

На сей раз я постучала в главную дверь. Мне казалось, я заработала эту привилегию. Сначала все было тихо, затем послышался топот ног по лестнице. На пороге показался сам шеф, изрядно взволнованный.

– Мисс Уилкокс, – хрипло произнес он. – Мисс Уилкокс, я должен с вами поговорить. – Там, в окне наверху я не разглядела его ввалившихся щек и запавших усталых глаз. В его бороде запутались крошки табака.

– Что бы вы ни сказали, Лилит этим не вернуть.

У него перехватило дыхание. Возможно, он все же переживал за нее на свой извращенный и не заслуживающий доверия манер. Но недостаточно.

– Нет. Но все же она не совсем ушла от нас. Она продолжает жить…

Где‑то внутри дома открылась дверь, и он осекся. Увидев выплывшую из дальней комнаты жену, он побледнел.

Мои опущенные вдоль тела руки сжались в кулаки. Рядом с убитым горем шефом она смотрелась, как ярко раскрашенный театральный персонаж. Ее губы были краснее обычного, глаза сияли зеленью. Она цвела.

Чутье подсказывало мне, что Оскар прав – это она устроила так, чтобы Лилит погибла, хоть у меня и не имелось никаких веских тому доказательств. Я знала только то, что мне подсказывал внутренний голос, а он говорил, что я больше не желаю иметь ничего общего с этой женщиной.

– Доброе утро, – тихо пропела она. – Мисс Уилкокс, прошу вас извинить наши манеры. Как вы догадываетесь, мистер Дайер не очень хорошо себя чувствовал. Последние события его ужасно расстроили. – Душистым мускусным облаком она плавно подплыла к нам и заправила шефу волосы за уши. – Дорогой мой, что мы с тобой говорили насчет открывания двери?

Ее внимание, по-видимому, не послужило ему утешением. Напротив, шефа передернуло от ее прикосновения.

– Но я хотел… мисс Уилкокс… мне следовало бы…

– Тише, тише. Не стоит волноваться. Я улажу все твои дела, дорогой. А сейчас тебе лучше пойти наверх и немного отдохнуть. Джеймс постарается, чтобы тебе было удобно.

– Нет, я же…

– Позаботься о нем, Джеймс.

Лакей повел шефа наверх, и тот бросил на меня умоляющий взгляд. Не знаю, чего он ждал от меня. Если он не мог совладать с собственной женой, то что могла сделать я?

Заботливость миссис Дайер улетучилась, как только ее муж скрылся из виду.

– Мисс Уилкокс, – холодно произнесла она. – Извольте пройти со мной.

Мы дошли до гостиной, где она остановилась возле фарфоровых собачек и облокотилась о камин.

– Что ж, Дженнифер, как, уверена, ты и ожидала, в свете гибели Лилит я меняю состав театральной труппы. – Последние слова она произнесла с удовольствием, не торопясь, чтобы распробовать на языке их вкус. – В качестве актрисы главных ролей к нашей труппе присоединится Джорджиана Милдмей. По очевидным причинам она не желает пользоваться твоими услугами.

Джорджиана вместо Лилит. После всего, что миссис Дайер говорила насчет ее неблагонадежности и отсутствия таланта, притворяясь, что сочувствует мне. Здесь, видимо, примешивалось кое-что еще: плата за оказанную услугу.

– Джорджиана в качестве актрисы главных ролей, – мрачно повторила я. – Вот это новость! И как же вы объясните свой выбор труппе? Все решат, что вас с ней связывает какая‑то общая тайна. Что она оказала вам некую услугу.

Я внимательно смотрела на нее. Но если смерть Лилит и была подстроена ею, то в лице миссис Дайер не просматривалось ни намека на чувство вины; она считала, что Лилит, подобно злодею из какой‑нибудь пьесы, была достойна смерти.

У нее на лице появилась застывшая натянутая улыбка.

– Я понимаю, что потеря работы тебя расстроила, но для дерзости в свой адрес я не давала никакого повода.

– Поводов как раз предостаточно! После всего, что я для вас сделала… Вы не можете просто подобрать меня, а потом снова вышвырнуть. Мне нужна эта работа, миссис Дайер. Вы же знаете, что это так, поскольку иначе я не смогу остаться жить в своем доме. Пожалуйста, дайте мне время хотя бы до Рождества. Дайте мне время подыскать что‑нибудь другое. Пожалуйста.

– Я вроде бы с лихвой воздала тебе за все. У тебя нет права просить отсрочки. Благоразумная девушка начала бы искать работу еще во время летнего перерыва.

– Я горевала, – взмолилась я. – Мои чувства были расстроены. Я только что потеряла… – Мне не удалось договорить. Я толком не понимала, кем была для меня Лилит.

Миссис Дайер нахмурилась, будто мои страдания представляли собой какую‑то загадку.

– Да, похоже, Лилит околдовала и тебя. В конце концов ты превратилась в весьма чувствительную особу. Что ж, ты меня знаешь, Дженнифер. Мне приятно делать добро. Но здесь я в самом деле связана по рукам и ногам. Последнее слово за Джорджианой.

Сердце заколотилось у меня в груди. У меня в руках оставался лишь один козырь. Смогу ли я в самом деле пойти против нее?

– Надеюсь, вы передумаете, мадам. Мне кажется… у вас может найтись причина пожалеть о том, что уволили меня так быстро.

Ей, кажется, стало смешно.

– В самом деле?

– Раз уж мне придется обеспечивать себя как‑то по-другому… еще неизвестно, на что это может меня толкнуть. Какие истории я буду вынуждена рассказать. – Я изо всех сил старалась не сводить своего пристального взгляда с ее лица. Постепенно ее усмешка погасла. – Колонки светской хроники всегда рыщут в поисках скандала, правда ведь, миссис Дайер? И они платят. Я думаю, что, если меня выставят из «Меркурия» до Рождества, я буду просто обязана развлечь любителей театра каким‑то другим способом…

Взгляд, который она обратила на меня, мог бы прожечь металл.

– Ты меня разочаровываешь, Дженнифер. Я надеялась, что мне не придется опускаться до грубостей.

– Называйте это шантажом. Ибо это он и есть. И я не хочу прибегать к нему, но вы не оставляете мне выбора.

– Неблагодарность! – фыркнула она. – Я не думала, что ты на такое способна. После того, как я к тебе благоволила! Тебе еще понадобятся от меня рекомендации, когда бы ты ни ушла. Ты должна отдавать себе отчет в том, как ты со мной разговариваешь.

Глядя на нее, я не могла поверить, что передо мной стоит тот же человек, что и в нашу первую встречу. Казалось, я переодела ее для роли. Куда подевалась патронесса, сочувствовавшая мне и помогавшая моей семье?

– Я бы ни за что не причинила вам вреда. Но вы уже больше не вы, вы изменились…

– Я не изменилась, – сухо ответила она. – Я та самая женщина, что взяла тебя на работу. Не обманывай себя. Я с самого начала объяснила тебе, что намереваюсь сделать и в чем заключается твоя роль.

Я бы никогда не согласилась на убийство. Я уперла руки в бока.

– И что же вы собираетесь делать теперь?

– Создам лучший театр во всем Лондоне, – заявила она. – Театр, которым мог бы владеть Юджин Гривз, если бы только принял мое предложение.

Тикали напольные часы. По крайней мере я думала, что это они; это ведь могли быть и те самые часы. Миссис Дайер не носила их, как Лилит, но, похоже, Мельпомена все равно ее изменила, выставив напоказ все ее самые дурные качества.

Она покрутила кольцо на пальце, размышляя.

– Я не позволю тебе разрушить плоды моих усилий, особенно теперь, когда все зашло так далеко.

– Тогда позвольте мне остаться еще на некоторое время. Не увольняйте меня до тех пор, пока я не найду другое место, и я никогда не скажу ни слова о том, что мне известно.

– Хорошо, – произнесла миссис Дайер сквозь зубы. – Ты своего добилась. Можешь остаться до Рождества, но ни днем дольше.

Принимая во внимание второй из возможных вариантов, такой исход меня обрадовал. И она могла не волноваться на мой счет: я бы не задержалась там, чтобы лакействовать перед Джорджианой, дольше, чем было необходимо. Эти несколько месяцев и без того станут серьезным ударом по моей гордости.

– Спасибо, – натянуто ответила я. – Какая следующая пьеса?

При этом миссис Дайер слегка просияла.

– Это будет великое зрелище! Я сама ее выбрала: первая часть «Фауста» в переводе Баярда Тейлора [20].

– «Фауст»? – Я была уверена, что ослышалась. – Это ведь не то же, что… «Доктор Фауст»?

Брови миссис Дайер поднялись.

– Боже, Дженнифер, какое невежество! Конечно, это та самая легенда, что и «Доктор Фауст», но пьеса совершенно иная. Гёте, а не Марлоу. Она показалась мне достойной данью уважения Юджину Гривзу, коль скоро близится годовщина его смерти.

Я не могла найти подходящих слов. Такая пьеса не сделала бы Юджину Гривзу чести; лишь напомнила бы о его жуткой смерти. И как же Феликс Уитлоу? Он ведь, несомненно, откажется в ней играть?

– Это кажется мне признаком весьма дурного вкуса…

– Я не спрашиваю твоего мнения, – отрезала она. – Тебе нужна эта работа или нет?

Мне она была нужна, хотя я искренне желала, чтобы у меня такой нужды не было. Я должна была сделать так, как сказала миссис Дайер: собраться с силами и за лето найти себе новое место. Мне следовало понимать, что Джорджиана потребует своего.

Мне казалось зловещим знаком, что моей карьере в театре суждено было закончиться той же историей, с которой она началась: о сделке с дьяволом.

Homo fuge.

Теперь я понимала всю затруднительность положения, в котором оказался доктор Фауст. Мир становился местом страданий, и бежать было некуда.