В тот день мы не могли воспользоваться каретой Дайеров. Все до единой мелочи нужно было проделать незаметно. Мы обе надели серые платья и шляпки с вуалями. Сетка не давала мне толком разглядеть выражение лица Лилит. Держалась она по-прежнему прямо; плечи отведены назад, подбородок приподнят, но это легко могло оказаться бравадой, а не настоящей уверенностью.

Мне не грозило физического увечья, однако, нанимая экипаж до Харли-стрит, я чувствовала подступающую от страха тошноту. Дверцы захлопнулись, заперев нас внутри кеба. Кучер цокнул языком, и лошадь пошла. Теперь уже никаких отговорок.

У меня было такое чувство, что с мира содрали один слой; звуки были слишком громкими, цвета чересчур яркими. Золотое солнце целовало улицы, с деревьев облетали лепестки, и все это выглядело тогда очень неуместным, будто смех на похоронах.

Лилит достала свои часы. Я увидела, как минутная стрелка ползет вперед, и меня осенила мрачная мысль: она может отсчитывать оставшееся время жизни Лилит.

– Ты видела этого доктора? – осторожно поинтересовалась я. – Ты уверена, что он достаточно надежный?

– Если бы он был надежным, то вряд ли занимался бы этим.

– Ты же понимаешь, о чем я. Можно ли быть уверенной, что он… тебе не навредит?

– Хью обо всем договорился. Он не отдал бы меня в руки шарлатана.

Я хмыкнула, и Лилит повернулась ко мне.

– Не суди его слишком строго. Он был мне хорошим покровителем.

– Хорошим? – недоверчиво переспросила я. – Лилит, он тебя использовал.

– Нет. Хью – единственный, кто по-настоящему и без сомнений в меня поверил. Ему не все равно.

Настолько же не все равно, насколько я небезразлична миссис Дайер.

Мы обогнули столпившийся посреди дороги народ. Упала какая‑то несчастная лошадь. Взгляд ее полных ужаса, выкатившихся глаз встретился с моим, и меня больно кольнуло промелькнувшее между нами чувство взаимопонимания.

– Никто не хочет твоего возвращения в «Меркурий» больше, чем я. Я жду не дождусь, когда ты сотрешь улыбку с лица Джорджианы. Но… есть и другие возможности. Ты сама должна сделать выбор. Разве ты не можешь порвать с шефом? Сохранить ребенка, выйти замуж и создать собственную семью?

– Экая ты простофиля. Мужчины не отпускают просто так. Мне было не так‑то легко освободиться от Юджина. Хью будет очень обижен и зол… И в его силах уничтожить мою репутацию одним лишь словом. Есть талант или нет, но ни в один приличный театр не захотят взять падшую женщину. Хью – мой покровитель. Как бы там ни было, я разделю с ним его участь.

– Тогда тебе, возможно, придется отказаться от актерской работы. Зато в реальном мире ты можешь быть по-настоящему любима такой, какая ты есть.

– Какая я есть, – тихо размышляла она. – Нет. Не такой роли я хочу.

Дальше мы ехали в тишине. Очень скоро мы оказались возле круглого газона на площади Кавендиш-сквер, где и попросили нас высадить. Лилит просунула в окошко деньги за проезд, а кучер с помощью рычага открыл нам громыхающие деревянные дверцы.

Людей поблизости было мало. Если не считать налетевшего ветерка, все вокруг было подозрительно тихим. Мы шли мимо металлических ограждений, окон с белыми рамами и арочных дверей, пока не увидели нужную нам медную табличку. Я замешкалась возле ступеней крыльца. Любой подумал бы, что это я, а не Лилит, иду к подпольному акушеру.

– Давай скорее, – проворчала Лилит. – Если мешкать, привлечем внимание.

Дверь открыла женщина. Она растворила ее ровно настолько, чтобы мы могли пройти друг за другом, и сразу же закрыла, едва не прищемив нам пятки. Действия ее были расторопны, но не суетливы. Одета она была, как и мы, просто. Волосы разделял строгий пробор, а на затылке их стягивал тугой пучок.

– Которая из вас миссис Уильямс?

Это сбило меня с толку – хотя, конечно же, прием был организован на вымышленное имя, точнее несколько переделанную настоящую фамилию Лилит – Фицуильямс.

– Это я, – дерзко, как на сцене, ответила Лилит. Мое сердце болело за нее. Сколько еще она сможет продолжать в том же духе? Как только она окажется в стерильной комнате с раздвинутыми ногами… я отказывалась даже представлять. Картина получалась настолько жуткой, что могла бы поглотить меня без остатка.

– Вещи отдайте своей горничной и проходите за мной. – Тон ее не терпел возражений. – Вы можете подождать здесь, – обратилась она ко мне и кивнула на дверь справа от нас.

Я испытала постыдное чувство облегчения: мне не придется присутствовать во время операции. Сначала Лилит вручила мне свои перчатки; они были влажными от пота. Затем она вынула шляпные булавки и сняла с головы шляпку с вуалью, открыв свое мертвенно-бледное лицо. Она попыталась оставить при себе часы на цепочке, но женщина неодобрительно фыркнула и заявила:

– Никаких часов.

Лилит вперила в нее злобный взгляд.

– Чем они помешают?

– Если не хотите попортить вещь, миссис Уильямс, доверьте ее своей горничной. Я не буду отвечать за повреждения.

Прошло несколько секунд. Затем Лилит медленно, будто это причиняло ей сильную боль, отстегнула цепочку. Часы повисли у нее в руке. Мне пришлось разжать ей пальцы, чтобы забрать их.

После этого Лилит заколотило. У меня не было времени на выражение сочувствия. Женщина повернулась и быстро пошла по коридору, стуча каблуками по кафелю. Лилит метнула на меня отчаянный взгляд и последовала за ней.

У меня перед глазами замелькали серые пятна. Я поплелась в указанную женщиной комнату, не понимая ее размеров и не различая внутреннего убранства. Мой взгляд зацепился за кресло с подголовником, и я ринулась к нему, как пловец к берегу. Лилит полагалась на мою силу. От меня требовалось лишь подождать здесь и поухаживать за ней после. Уж такую простую вещь я должна была осилить.

Тем не менее я постоянно думала о ма и пребывала в полнейшем ужасе. Она умерла несмотря на все наши усилия. Меня утешало только то, что Лилит была сильной и хотела жить; возможно, эта ее твердая решимость поможет ей выжить?

Время шло, и я постепенно начала приходить в себя. Я сложила шаль Лилит и пристроила ее шляпку у себя на коленях. Часы продолжали громко тикать. Я открыла крышку и посмотрела на черный циферблат. В нем не было ничего примечательного. Перламутровые стрелки медленно передвигались между римскими цифрами. Что так захватывало внимание Лилит, когда она впивалась взглядом в этот темный круг, почему ей так не хотелось выпускать их из рук?

Я напрягла слух и сосредоточила внимание на их механическом сердцебиении. Может быть, если я хорошенько прислушаюсь, то смогу различить этот шепот, о котором говорила Лилит. Но у меня не получилось. Только мое дыхание и пульс, подстраивающийся под ритм часов. Мой указательный палец коснулся задней крышки часов в поисках слов «Homo fuge». Я нащупала их, грубые и яростные. Мне казалось или в том месте металл был теплее на ощупь?

Лилит закричала.

Обрушившаяся после этого тишина была еще хуже. Я заозиралась вокруг и только тогда заметила, как чисто и уютно было в той комнате, будто в кабинете благородного джентльмена. Раздавшийся крик совершенно не вязался с этой обстановкой. Неужели где‑то рядом в самом деле могла быть другая комната с держателями для ног и острыми металлическими инструментами? Мне не хотелось об этом думать. Проще было сосредоточиться на часах.

Я наблюдала за тем, как проходят минуты, но не чувствовала времени. Мне показалось, прошла вечность и в то же время одно лишь мгновенье, когда дверь со скрипом открылась. Женщина ввела в комнату Лилит с такой нежностью, какой раньше за ней не наблюдалось.

Лилит осторожно шагала, слегка согнувшись вперед, взгляд ее серых глаз был затуманен хлороформом.

– С ней все в порядке? – Я встала так быстро, что чуть не уронила на пол ее вещи. – Она ужасно бледна.

– Было небольшое осложнение, – ответила женщина. – Не совсем типичный случай.

– Насколько нетипичный? Она поправится?

– Я ведь не врач. Не могу вам сказать.

Но она знала достаточно, раз между бровей у нее пролегла морщинка. Внезапно мне пришла в голову мысль о том, что сама я этого врача так и не видела – он прятался за этой женщиной, как за маской.

Лилит разомкнула губы в бледной улыбке.

– Его больше нет, – произнесла она хриплым голосом. – Я свободна.

Первым делом она выхватила у меня из рук часы, а потом оперлась на мое плечо, и я укутала ее шалью. От нее пахло лекарством и чем‑то неприятным. Я водрузила ей на голову шляпку, а перчатки сочла не самой важной деталью.

– Я послала за кебом, – сообщила нам женщина. – Вашей хозяйке не рекомендуется утомлять себя ходьбой. Как только доберетесь до дома, уложите ее в постель. Ухаживайте за ней как можно лучше. Не давайте опиума от боли, пока из организма не выйдет хлороформ, чтобы не замедлить работу сердца. Регулярно меняйте простыни. День или два у нее будет кровотечение.

Усвоить все это сразу было сложно.

– Кровотечение будет сильным?

– Бывает по-разному. Чтобы восполнить потерю, ей нужно пить побольше вина и находиться в тепле. Приглядывайте за ней. Следите, чтобы не появились признаки нервного возбуждения, головокружения или тошноты.

Все эти признаки присутствовали у меня самой.

– Что мне делать, если они появятся?

Женщина глянула на Лилит.

– Срочно найдите врача. Не говорите о том, что были здесь. И молитесь, надеясь на лучшее.

Значит, нас бросали на произвол судьбы.

Как шеф мог оставить Лилит в таком состоянии, если она действительно была ему небезразлична? Она висела на мне, как тряпичная кукла, и я почти дотащила ее до двери поджидавшего нас кеба. Забираясь в него, она едва шевелила ногами.

Я сообщила кучеру адрес и села рядом с Лилит. Она схватила меня за руку. Пальцы ее были холодны.

– Теперь мы справимся, – пообещала я ей, когда экипаж тронулся. Это была постыдная ложь. Я ни за что не могла ручаться.

– Ох, Дженни. Мне очень себя жаль.

– Худшее уже позади.

– Да, да. Это меня радует. Но от тряски мне очень больно.

Она закрыла глаза и тяжело дышала. Когда экипаж поворачивал, казалось, ей понадобилась вся ее воля, чтобы не закричать.

Только бы она не истекла кровью, молилась я. Только бы кровотечение не началось в кебе и все это дело не выплыло наружу. Достаточно ли ваты подложил доктор? Я уже с десяток раз представляла себе сочащуюся через подол теплую кровь; образ получался очень ярким, и когда кучер открыл двери, я думала, что сейчас наши юбки окажутся в красных пятнах. Но ничего подобного не случилось.

– Идем. Мы дома.

От страха я выдернула Лилит из экипажа слишком грубо. Она взвизгнула и напугала лошадь. Все мои мысли были о том, как бы поскорее оказаться в доме, подальше от любопытных глаз. Кучер с подозрением посмотрел на нас, а потом хлестнул лошадь и уехал.

Теперь Лилит согнулась почти пополам. Я позволила ей прислониться к стене и принялась шарить у нее в кармане в поисках ключа. Там, к своему неудовольствию, я нащупала что‑то теплое, наводившее на мысли о том, что под слоями юбок что‑то пульсирует. Пока я вставляла ключ в замочную скважину, Лилит вырвало возле розового куста. Это был один из симптомов, коих мне было сказано опасаться. С другой стороны, разве от боли человека рвет не чаще, чем от хлорного эфира? Я поспешила завести ее в дом, пока нас не заметил никто из соседей.

Эвридика не подбежала нас приветствовать. Она сидела под лестницей и с опаской наблюдала за нами из полумрака.

Лилит простонала:

– Меня будто проткнули раскаленной кочергой, а ноги сковали цепями.

– Давай уложим тебя в постель. Тебе велели лежать.

– А лестница! Черт бы побрал того, кто придумал лестницы! Я не могу, Дженни. Не могу.

Я постаралась унять разрастающуюся панику.

– Тогда… на диван?

– Мне нужно в туалет.

– Но это ведь наверху!

– Я знаю.

Я в отчаянии озиралась вокруг. На кафельных плитках у нас под ногами появились пятна. Небольшие капельки крови, падавшие с Лилит. Я выругалась.

На моей памяти ма рожала трижды. Это всегда было очень волнительно, но я всякий раз была уверена в благополучном исходе. Теперь же младенца, которого надо было бы нянчить, не было, а посылать за помощью было очень и очень рискованно. Зачем я только вообще на это согласилась?

– Придется мне тебя отнести.

Лилит была выше меня ростом. Она не отличалась тяжеловесностью, как, впрочем, и я. К тому же мы обе были тепло одеты. Я видела только один способ преодолеть подъем. Прислонив Лилит к перилам лестницы, я разделась до исподней сорочки и шаровар, после чего мои руки и ноги стали двигаться свободнее. Затем я начала раздевать Лилит.

Она была холодной, как ледышка. Двигаться она почти не могла; она скрючилась и сжалась, как ладонь в кулак, и мне пришлось разрывать ткань, чтобы кое‑как высвободить ее. По мере того, как слой за слоем снималась одежда, я поняла, что врач ее хорошенько перебинтовал, но бинты уже пропитались кровью.

Я подавила рыдание. Все это случилось так скоро после кровавой смерти Энтони. Мои душевные раны еще не затянулись, и сладковатый запах крови снова возвращал меня в тот вечер. Перед моими глазами снова и снова вставала картина того, как его голова отделяется от шеи. Как я понесу Лилит, если меня саму так сильно трясет?

– Обними меня руками за шею.

Она с трудом повесила руки мне на плечи. Я нагнулась и подняла ее ноги. Лилит мыкнула, как корова на бойне мясного рынка Смитфилда.

– Прости.

Взбираться по ступенькам оказалось тяжелее, чем брести по воде. Я чувствовала, что вот-вот уроню ее и кубарем скачусь вниз по лестнице. Стиснув зубы, я напрягла все силы. Мы добрались до площадки.

– Теперь тебе придется встать на ноги.

Я в изнеможении опустила ее ноги чересчур резко. Лилит снова вскрикнула. Тепло ее тела продолжало ощущаться; оно припечаталось ко мне спереди в виде бордовых пятен на белом фоне.

Я плакала, пока вела Лилит в уборную. Рядом с унитазом имелась жердь с мотком бумаги, но мне сразу стало ясно, что этого не хватит.

Усадив ее на фарфоровое сиденье, я принялась разматывать бинты. Она по-прежнему сжимала в руке эти ужасные часы. На их циферблате виднелся ярко-красный отпечаток ее большого пальца.

Стянув с нее панталоны, я увидела свежую кровь. В унитаз выпал какой‑то комок, похожий на марлю, а за ним потянулась кровавая скользкая ниточка. Я отпрянула, почувствовав тошноту. Упав в чашу унитаза, комок произвел отвратительный звук – словно кусок сырого мяса шлепнулся на прилавок.

Я никак не могла заставить себя снова подойти к Лилит, не могла ее коснуться. Она тоже заплакала.

– Помоги мне, Мельпомена, – всхлипывала она, слегка раскачиваясь и сжимая в руке часы. – Спаси меня.

Взывать к богине трагедии не было никакого смысла. Я сорвала с шеи оловянный крестик и бросила ей.

– Попробуй лучше это. Я пойду… Пойду сожгу это все. И принесу воды и чистое белье.

– Дженни, не уходи!

– Придется. Хотя бы ненадолго.

Лилит схватила крестик; она и без того сидела согнувшись, почти касаясь пола руками. Теперь оба предмета были у нее: крестик в одной руке, а часы в другой.

Выйдя из комнаты, я, к своему стыду, почувствовала облегчение. Я прислонилась к стене и ошеломленно уставилась на свои руки палача, и почувствовала себя грешницей, не меньшей, чем Макбет. Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось лишь пьесой и чтобы у меня имелся сценарий. Сейчас же я чувствовала себя не в своей тарелке. И что мне теперь делать?

У меня мелькнула мысль послать за Доркас, чтобы хоть как‑то облегчить свою задачу, но впутывать ее в этот кошмар не хотелось. Может, тогда за шефом? Но чем бы он помог? От него не было бы никакого проку.

Завтра должен состояться благотворительный спектакль, и мне придется одевать Джорджиану Клеопатрой. Я не представляла, как смогу оставить Лилит в таком состоянии. Ей понадобится уход на протяжении нескольких дней.

Я еще поплакала, вымыла руки на кухне и бросила в огонь запачканную одежду. Спасти ее не было никакой возможности.

К тому времени, как мне удалось найти и согреть немного вина, по моим венам разлилось своего рода оцепенение, чему я была только рада. Мне хотелось впасть в спячку. Внутри у меня будто что‑то умерло, как и у Лилит.

Когда я вернулась в ванную, ее веки трепетали.

– Прекратилось, – задыхаясь, проговорила она. – Кажется, прекратилось.

– Выпей это. – Я прижала к ее бледным губам чашку с вином и наклонила. Она жадно глотала. Ее лицо немного порозовело. – Лилит, мне надо тебя обмыть и уложить в постель. Я думаю, если ты ляжешь, кровотечение скорее остановится.

– Нет! Мне больно двигаться. Я посплю здесь.

– Ты упадешь с унитаза и разобьешь голову. – Видит Бог, проще было бы оставить ее там. Предстоящая необходимость снова смывать и вытирать кровь удручала. Но я должна была это сделать. Кто еще, как не я? – Ну же, давай встанем, хотя бы совсем ненадолго.

Лилит протянула мне мой крестик. Как и все остальное, он был испачкан кровью; я положила его на пол возле пустой чашки из-под вина. Она сжимала его так крепко, что крестик оставил отпечаток на ее ладони.

– Готова?

Лилит закрыла глаза и кивнула. Одной рукой она ухватилась за мое плечо, а второй прижимала к груди часы.

– Раз. Два. Три. Вверх!

Меж ее стиснутых зубов засвистел воздух. Я подхватила бумагу, чтобы придержать то, что могло выпасть из нее. И тут я обомлела.

Что‑то черное, похожее на деготь было разбрызгано по боковой стенке унитаза и темнело на дне чаши.

– О господи, Лилит, это не нормально.

– Просто отведи меня в кровать, пока я не потеряла сознание.

Я и сама была близка к тому, чтобы лишиться чувств. Обхватив за спину, я подняла ее на ноги, и мы вместе поковыляли в спальню. Лилит рухнула на стеганое одеяло. На шее у нее пульсировала жилка. Значит, пока жива. Она прижала часы к уху.

– Лилит, нам нужно…

– Дай мне поспать.

Мне было страшно… Я боялась, что она больше не проснется. Однако отдых, несомненно, был ей необходим. Я вытащила из шкафа одеяло и укрыла Лилит. Она содрогнулась. От нее исходил запах серы и патоки.

– Я пока приберусь в уборной, но после мне нужно будет тебя помыть. Нельзя лежать в грязи.

Она не ответила. Уже потеряла сознание.

Я с сомнением вышла из спальни Лилит. Остаться в одиночестве, без чьей‑либо помощи, наедине со своими мыслями было ужасно. Мне требовалось чем‑то себя занять. Я снова заставила себя пойти в ванную. Даже не знаю, что было хуже: вид или запах. Воду в унитазе хотя бы можно было смыть.

Морщась, я подошла ближе в надежде на то, что мои глаза меня обманули, но это было не так. Чаша была полна черной сиропообразной жидкости.

Почему она была черной?

Теперь чернота перекинулась на мое зрение: у меня перед глазами стали появляться черные пятна. В ушах зашумело. Поток, который я сдерживала весь день, все‑таки прорвало. Колени мои подогнулись, я повалилась вперед, и чаша унитаза понеслась мне навстречу. Я ударилась лбом о холодный фарфор и упала на пол.

* * *

Очнувшись, я почувствовала боль и замешательство. В ноздрях стояла отвратительная вонь канализации, а на улице тем временем стало светло и пели птицы. Я неуклюже попыталась сесть. Голова раскалывалась.

С большой осторожностью я ощупала свой лоб. Там обнаружилась болезненная шишка, а на кончиках пальцев остались следы крови. Это сразу напомнило мне о том, где я нахожусь.

Вокруг меня произошли кое‑какие изменения. Мой крестик оказался на ноге, а вода в унитазе смыта. Вонь из сточных труб по-прежнему ощущалась, но хотя бы этой мерзкой черной массы не было.

– Лилит?

Я не слышала, чтобы она двигалась по дому. Превозмогая боль, я поднялась на ноги и, шатаясь, вышла на лестницу. Еще никогда мне не доводилось чувствовать себя такой потерянной. Сколько времени я пролежала без чувств? Сейчас еще точно должно было быть темно… Или я в самом деле ударилась головой настолько сильно, что пробыла без сознания до следующего дня? Я должна была сегодня что‑то сделать… Какую‑то неприятную задачу. Всякий раз, когда я пыталась вспомнить, что именно, память меня подводила.

– Лилит?

Ее постель была пуста, одеяло, которым я ее укутывала, сброшено, а на покрывале коричневело пятно. От страха у меня перехватило горло.

– Лилит!

Внизу ее тоже не оказалось. Из-под дивана высунулся длинный черный хвост Эвридики, но сама она вылезать отказалась.

– Где она, девочка? Куда она пошла?

Каретные часы на камине начали отбивать время. Взглянув на их стрелки, я не поверила собственным глазам. Я пробыла без сознания до утра следующего дня. И тут я вспомнила, где должна была находиться сегодня.

Единственное место, где хотела оказаться Лилит. Она притащилась бы туда даже ценой собственной жизни.