После всех кошмарных событий, развернувшихся в «Меркурии», суета и толчея Ковент-Гардена воспринималась как радостное облегчение. Близилось Рождество. Небо было сплошь затянуто серыми облаками, температура оставалась бодряще прохладной. Скрипели запряженные осликами тележки уличных торговцев, продававших всевозможную снедь; женщины несли корзины, удерживая их на головах. Плитняк на площади стал скользким от растоптанных капустных листьев.

Доркас работала не среди металлических жаровен и лавочников. Ей посчастливилось найти место в магазинчике прямо возле рынка, где благодаря наличию оранжерейных цветов тепло поддерживалось круглый год. Я толкнула сиреневую дверь, и тут же звякнул колокольчик. Цветы всех возможных оттенков были наставлены в плетеные корзины и цветочные горшки. Стоявший там аромат был свежее тяжелого запаха лилий в гримерной Лилит. Моя сестра подрезала стебли за прилавком. На ней было платье в голубую полоску и фартук. Волосы она убирала под белую шапочку, но один непослушный локон над ухом все же выбился.

– Доброе вам утро, мисс, – сказала я фальшивым голосом.

Доркас испуганно взглянула на меня.

– Дженни! Как ты здесь оказалась?

– Все в порядке, – заверила я сестру. – Никто не заболел. Ну, кроме Лилит. Сегодня я собираюсь ее навестить. И я подумала, что надо бы прихватить тусси-мусси [14].

Доркас озадаченно уставилась на меня.

– Серьезно? Ты ведь ее не любишь.

– Это ведь просто вежливость, не так ли? К тому же будет немного подозрительно, если я одна не приду ее навестить.

– Наверное. – Доркас отложила ножницы и вытерла руки о фартук. – Чудные вы, театральный народ. Все‑то вам притворяться. – Я подавила вспыхнувшее во мне чувство вины. – Даже твоя хозяйка приходила сегодня.

– Миссис Дайер? Ты шутишь? Чего она хотела?

Доркас пожала плечами.

– Видимо, тоже цветы для Лилит.

– Черта с два!

– Ну, я не знаю. Ее обслуживала Салли. Но когда она пришла, я как раз наполняла ведра на витрине. Расспрашивала меня обо всем.

Меня охватило жуткое чувство, отчего по коже побежали мурашки, словно ее щекотали лапки какого‑то насекомого.

– И о чем же она тебя расспрашивала?

Глянув по сторонам, Доркас согнула палец и поманила меня поближе к прилавку.

– О работе здесь и не хочу ли я когда‑нибудь открыть собственный цветочный магазин. Она говорила так, будто такое в самом деле возможно! Как думаешь, Джен, может, она и впрямь хочет поставить меня на ноги? Как уже помогла вам с Берти?

Трудно сказать, чего не могла бы сделать миссис Дайер. Тогда я это уже понимала. Она не остановилась бы ни перед чем. Мне пришлась не по нраву новость о том, что она навещает моих родных в мое отсутствие, переходя тем самым границу между моей театральной и домашней жизнью.

Я ушла от ответа, повернувшись к ведерку с гвоздиками.

– Может, мне их подарить Лилит? Я не очень‑то умею собирать букеты. Помоги мне. Ты в этом хорошо разбираешься: в языке цветов.

Доркас вышла из-за прилавка и принялась отбирать цветы.

– Лучше всего подойдут оттенки розового. Возможно, коралловые розы. Они означают дружбу и сочувствие. Видишь? – Она протянула мне одну из роз. – Красиво. Ромашка означает силу в невзгодах, хризантема – сочувствие, белая омела – преодоление трудностей.

Я указала на растение с голубыми цветками в форме колокольчика.

– А вон тот что означает?

– Гиацинт? Нет, он не подходит. Эти цветы означают вымаливание прощения.

Я почувствовала, как у меня запылали щеки.

– Все равно воткни мне один.

Снова пожав плечами, Доркас исполнила мою просьбу и собрала все в миленький нежный букет. Она перевязала его лентой и завернула в бумагу.

– Ну вот, держи, – сказала она, протягивая мне цветы. – Прямо‑таки сочится неискренностью.

– Очень смешно. – Я надеялась, что она шутит. Мне хотелось бы верить, что в ее глазах я не выглядела настолько фальшивой и искусственной. А если и выглядела, то кого я могла в том винить, как не себя? Я согласилась стать шпионкой и причинила вред актрисе, которой должна была помогать.

– Тебе нужна записка? – Доркас махнула рукой в сторону прилавка, где лежали карточки всех форм и размеров и все с синим кантиком.

Я растерялась. Было непонятно, что можно написать.

– Нет, это излишне. Я иду к ней лично. Скажу словами.

– Пожелаешь ей добра? Я думала, это она актриса, а не ты!

Я глухо рассмеялась. Неужели я в самом деле стала такой?

* * *

Омнибус был полон народу; мне удалось сесть на него только потому, что полицейский по собственному желанию залез на крышу и попросил там всех подвинуться. Воздух был спертый, пропитанный запахом соломы и мокрой шерсти. Я держала руку, прикрывая букет, чтобы его не смяли, но пока мы тряслись по дороге, лепестки увядали прямо на глазах.

Я никогда раньше не бывала у Лилит дома. Как оказалось, она жила в особнячке на окраине Сент-Джонс-Вуд, на приличном удалении от Вест-Энда со всеми его театрами. Но, возможно, так оно и было задумано. Если, как я подозревала, за ее жилье платил шеф, то ему явно хотелось держать ее подальше, чтобы скрыть от любопытных глаз свои визиты к ней.

И конечно, когда я вышла из омнибуса и отыскала глазами небольшой дом из красного кирпича, то оказалось, что снаружи дожидается экипаж. Я узнала черную лошадь, у которой одна нога была в белом носочке. Я замедлила шаг, раздумывая над тем, как лучше поступить: постучаться или отправиться домой, но тут дверь распахнул сам шеф.

– Негодяи! Грязные подлецы! – Он безжалостно хлестал розовый куст своей тростью с серебряным набалдашником. Лошадь фыркнула и переступила с ноги на ногу, а Лайтфут, кучер, сидел, устремив взгляд прямо перед собой.

Я нерешительно подошла к шефу.

– Мистер Дайер.

Он резко повернулся, его лицо с бакенбардами было красно.

– О! Мисс Уилкокс.

– Дела мисс Эриксон ведь не ухудшились?

Он посмотрел в направлении моего взгляда на несчастный истерзанный куст.

– Ах, нет. Прошу меня извинить. Я вышел из себя. Эти проклятые газеты!

Я вздохнула с некоторым облегчением. На какой‑то ужасный миг мне показалось, что я ее убила.

– Критики написали что‑то обидное, сэр?

Он горько усмехнулся.

– Обидное? Господи, это еще мягко сказано. Можно проявить хоть какое‑то сострадание к актрисе ее величины. Но вы ведь знаете этих журналистов. Они не смогли понять ее гения, зато теперь пишут, что она изобразила нечто вроде… приступа или припадка. Ожидаемый результат после ее столь неестественного поведения.

Мне стало неловко. Моя первая реакция на силу Лилит была такой же: я считала ее неестественно дерзкой. Если бы мне не было известно, что эта болезнь вызвана моим собственным предательским поступком, то согласилась бы я с газетами?

– Она тяжело это принимает?

Шеф вздохнул.

– Она смеется и говорит, что плевать хотела на то, что о ней думают другие, но, конечно, ей тяжело. В глубине души она чувствительна. Это качество и позволяет ей играть так тонко. – Он прикрыл глаза и ущипнул себя за кончик носа. – Это все моя вина. С талантом такой величины… Я должен был оберегать ее, хранить, как бриллиант. Тогда бы ничего подобного не произошло. С нового года все изменится. Больше никаких кошек.

– Но куда же они денутся?

– Отправятся на улицу, мне абсолютно все равно. Рейчел может взять одну или двух себе, если захочет, но из театра их нужно убрать во что бы то ни стало.

Хотя это было мелочью в сравнении с остальными моими грехами, я все же почувствовала себя отвратительно из-за того, что лишила кошек их дома.

– Очень хорошо, сэр. Достаточно ли здоровой, на ваш взгляд, чувствует себя мисс Эриксон, чтобы принять меня сейчас? Я не стану ее утомлять. Я просто принесла ей цветы.

Он взглянул на мой букетик и стиснул зубы.

– Цветы. Это мне кое о чем напомнило. Пойду-ка уберу чертову штуковину с глаз долой.

Я сконфуженно прошла за ним в дом и вскоре оказалась в небольшой гостиной. Комод с зеркалом и камин покрывал слой пыли. Кругом были расставлены другие букеты, и некоторые из них уже сделались коричневыми от недостатка света и воды, но одна цветочная композиция все же выжила. Это был венок. Нечто более уместное для украшения катафалка.

Шеф схватил его.

– Видите, какие они. Законченные негодяи. У кого хватит наглости послать такое? – Он выдернул карточку и сунул ее мне.

«С соболезнованиями по поводу кончины вашей карьеры».

Я ахнула. Это было жестоко, безвкусно. Но поразило меня не это.

На карточке был кантик синего цвета. Венок купили в магазине Доркас.

* * *

Я застала Лилит в кровати. Она томно возлежала на ней, откинувшись на гору подушек. Эвридика свернулась рядом на брошенной на пол газете. В ее покоях, куда ни посмотри, везде виднелись тонкие занавески, инкрустированные абажуры и узорчатые ковры; и это было бы очаровательно, если бы не царивший повсюду беспорядок. Взгляд то и дело натыкался на немытые чашки и грязное белье. Я машинально остановилась и подняла с пола подвязку. Мне было уже привычно постоянно устранять создаваемый Лилит хаос.

– Ах, – хрипло сказала она, – это ты.

Она – подумать только! – держала в зубах сигару. Глаза ее были красны. И я не могла понять, стало это следствием сенной лихорадки или плача.

– Может, лучше не курить? – спросила я у нее.

– Потому что это не подобает леди?

Это было поистине так: я еще никогда не видела, чтобы женщина это делала.

– Что ж, и это тоже, но главным образом потому, что, когда я видела тебя в последний раз, ты едва могла дышать.

– И кто же в этом виноват?

От стыда кровь, словно кипяток, бросилась мне в лицо.

– Ну вот что, – начала я сбивчиво. – Лилит, я… мне жаль. Что так произошло. С этими кошками. Ты права, должно быть, это и впрямь моя вина. Видимо, они каким‑то образом добрались до твоей ночной сорочки. Мне нужно было быть осмотрительнее. А я… проявила беспечность. Из-за смерти Сайласа…

– И наставлений миссис Дайер, – добавила она, выпустив дым. Я задохнулась и ничего не ответила. – Ты думаешь, я не понимаю, что ты ее орудие? Я не слепая. – Она глубоко затянулась. – Но я не испытываю к тебе ненависти. Я понимаю, что женщина в этом мире делает все, что может, чтобы выжить. – Лилит, слегка поморщившись, изменила положение. – Правда в том, Китти, что я лишилась чувств не только из-за этих гадких кошек. Ты ведь поняла, не так ли? Я подхватила отвратительную инфекцию – молочную лихорадку, как чертова корова. Поэтому сижу тут с капустными листьями под сорочкой и пью чай с клевером.

– Значит, ты еще продолжаешь кормить, – неуверенно проговорила я, – своего ребенка?

Она покачала головой.

– Давай не будем об этом.

Я неловко положила букет и принялась наводить порядок. Сложив нижнюю юбку, я убрала ее в шкаф. Лилит удивленно наблюдала за мной.

– Ты ужасно полезна, правда? Не удивительно, что миссис Дайер выбрала тебя.

В тот момент я сознавала собственное ничтожество. Только тогда меня осенило, насколько возмутительным было в действительности поведение миссис Дайер. Она наняла меня шпионить за Лилит, заставила спровоцировать ее сенную лихорадку и отправила тот ужасный венок из магазина моей сестры. Ее поведение было… истеричным. И, да поможет мне Бог, я оказалась втянутой в ее безумные затеи.

– Я никогда больше не стану так делать. Мне и не следовало этого делать. У миссис Дайер, может, и есть причины тебя ненавидеть… но меня это не касается. Прости.

Взгляд Лилит был, как всегда, непроницаем. Мне вспомнились синяки на руке Энтони и то, как она, будто тисками, сжала мою руку. Заставит ли она меня заплатить за содеянное? Натравит ли на меня собаку?

– Ты можешь выразить свое покаяние тем, что побудешь некоторое время здесь. Мне хочется поговорить, а то живу тут на выселках.

Я кивнула, изо всех сил стараясь быть кроткой.

– Когда ты собираешься вернуться?

– Не раньше Рождества, – строго ответила Лилит. – Это решать не мне. Хью не подпустит меня и близко к театру, пока все не обработают и не утопят всех кошек.

– Он не собирается их топить.

Лилит бросила на меня свой дерзкий взгляд.

– Как знать. – Она плотнее завернулась в пеньюар. – Я бы извинилась за то, что толком не одета, но ты ведь уже привыкла видеть меня в таком виде?

Я попыталась улыбнуться.

– Да. Я, вероятно, одевала тебя чаще, чем твоя мать.

Ее лицо дернулось, как пламя свечи.

– Да, наверное. Меня из нее вырезали, знаешь ли. Она истекла кровью раньше, чем я успела сделать свой первый вздох. – Она говорила легко, но она ведь была не на сцене. Я видела, что под маской скрывается боль.

– Мне очень жаль. Я этого не знала. Я бы никогда не сказала… – Она представилась мне младенцем, вроде того, что я видела на фотографии, горько плачущим оттого, что мама никогда не придет. Осиротела, не успев узнать свою родительницу, как случилось у Берти.

Лилит пренебрежительно махнула рукой. Пепел от сигары упал на Эвридику, и та заворчала.

– Оно и к лучшему. Ее жизнь, в сущности, была кончена. Я стала позором своей матери, а потом убила ее.

У меня на языке вертелись вопросы. Хотела ли она сказать мне, что была незаконнорожденной? Я не знала, что сказать, поэтому снова принялась прибираться. Я постоянно думала о Лилит как о человеке, у которого есть родственники, но и она потеряла родных. Я помню, как она обмолвилась о дяде, который в нее не верил. А что же ее отец? Знала ли она его? Или он сбежал, как и мой? Ее так легко было окрестить разлучницей, очередной Джорджианой Милдмей. Но у нас могло быть гораздо больше общего, чем я думала.

– Наверное, это хорошо, что у тебя появилось некоторое время на отдых, – сказала я, составляя стопкой пустые тарелки. – Я знаю, что ты не любишь отдыхать, но мне кажется, что ты стала не очень хорошо себя чувствовать с тех пор, как получила в подарок те часы.

Это слово возымело на нее странный эффект. Появились непонятные мне скованность и резкость.

– Да, святая реликвия Юджина. Ты ведь принесешь их мне?

Я замерла в нерешительности.

– А где они?

– В верхнем ящике, под сорочками. Пришлось упрятать их туда прошлой ночью. Их тиканье не давало мне спать.

Я с опаской открыла ящик, будто оттуда на меня мог кто‑то выпрыгнуть. В действительности часы лежали на стопке сорочек. Ткань под ними была запятнана мелким темным порошком, напоминавшим нагар.

Мне не хотелось дотрагиваться до предмета, некогда щедро омытого кровью Сайласа, и потому я отнесла их Лилит, взяв кончиками пальцев. Лилит жадно в них вцепилась.

Эвридика заскулила и отскочила от кровати.

– О, Мельпомена, я ведь тебя подвожу, да? – Большой палец Лилит гладил гравировку. На миг в лице актрисы отразилось ужасное отчаяние, напомнившее трагедийную маску. – Они поставили на роль леди М Клементину вместо меня? Как она справляется? В газетах об этом нет ни строчки.

Я облизнула губы. Бедная Клементина. На нее начали сильно давить, будто она не проявляла достаточной добросовестности.

– Думаю, сам факт, что журналисты о ней не упомянули, говорит сам за себя. Она… не леди Макбет.

– Ха! Эта блондинка.

– Я надела на нее парик. И подколола все твои костюмы, чтобы она не наступала на подолы. Но играет она иначе. Она не убийственная честолюбивая королева, она… сентиментальна.

Зажав зубами сигару, Лилит скомкала газету.

– Но и разгромной критики она избежала. Меня же не оставляли в покое, даже когда я была при смерти.

– Но твои поклонники тебе верны. Я видела, сколько они приносили цветов.

– Они забудут меня уже через неделю. – Лилит скатала из газетного листа шарик и кинула его. Эвридика бросилась за ним. – Тебе ведь этого не понять? Ты ведь слишком… любима. – Последнее слово было сказано тихим низким голосом, как сыгранная на фортепьяно нота.

Это было так. Дома меня ждали те, кто любил независимо ни от чего. Там было мое место. Этого чувства не смогли бы заменить никакие аплодисменты. А кто был у Лилит? Был, конечно же, шеф… Но даже он прятал ее здесь и перед всеми отрицал их отношения.

– Это невезение. Сайлас сказал мне, что «Макбет» – проклятая пьеса. Я ему не поверила. А теперь уже начинаю верить.

Лилит вздохнула.

– Бедный старый Сайлас. Никому не пожелаешь такой смерти, правда? Но он сам навлек на себя проклятье. Такому суеверному должно было хватить ума не трогать мои часы. Надо ж было додуматься мешать работе Мельпомены! Полагаю, он хотел, чтобы она благоволила Энтони…

– Сайлас упал, – упрямо сказала я. – Произошел несчастный случай.

– Так ли это?

Сигара Лилит медленно тлела. Она затушила ее о прикроватный столик, не обращая внимания на оставшуюся отметину. Я приоткрыла окно, чтобы выпустить дым. Повернувшись обратно, я увидела, что Лилит держит часы в сложенных чашечкой ладонях. И теперь, когда в комнате стало тихо, мне было слышно их непрестанное тиканье.

– Это должен быть несчастный случай. Потому что если это не так, то остается только убийство: Сайласа кто‑то толкнул. Но кому это нужно? В костюмерной или на декорациях никого не обнаружили.

– Никого, кого можно увидеть глазом, – мрачно произнесла Лилит. Она склонила голову набок. – Знаешь, я ведь ее слышу. Она со мной разговаривает. – Ее ресницы опустились; она будто напряженно вслушивалась. – Каждую ночь я лежу здесь, и у меня в голове снова и снова звучат строки. Как будто… леди Макбет хочет жить. Но не может, пока я сижу здесь. – Лилит открыла глаза и заметила выражение моего лица. – Вот, теперь ты видишь, как все обстоит. Я должна вернуться к работе. Я совсем сойду с ума, если Хью не пустит меня на сцену.

От часов словно исходило чье‑то живое присутствие, и в тишине билось их сердце.

– Тебе надо от них избавиться, – неожиданно сказала я. – Эти часы не принесут тебе ничего хорошего. Я видела, как Юджин Гривз сжимал их в руке, захлебываясь собственной кровью. Сайлас разбился насмерть, держа их.

Лилит захлопнула крышку часов и прижала их к груди.

– Я не могу. Они для меня слишком много значат.

– Неужели тебе совсем не страшно? Я думала, что вы, актеры, верите в злой рок. Ты не боишься, что с тобой что‑нибудь случится?

Взгляд ее серых глаз скользнул по мне.

– Со мной уже случилось кое-что плохое, Китти. Но в этом виновата не Мельпомена. А вы с миссис Дайер. – Ее лицо исказилось от неприязни. – Проклятая Сильвия. Она ведет себя глупо и отчаянно из-за часов Юджина, как вела из-за него самого. И как после этого можно удивляться, что Хью ищет утешения на стороне? Что он выбрал женщину, которая отказалась от Юджина и решила самостоятельно завоевать себе доброе имя?

Я закусила губу. Она была вправе злиться на нас, но это все же не оправдывало ее прелюбодеяние.

– Ты рассказала шефу о своих подозрениях? Что причиной твоего обморока стала его жена.

Она покачала головой.

– Какой от этого толк? Он от нее зависит. К тому же мне не нужно, чтобы Хью боролся за меня. Теперь у меня есть Мельпомена.

У шефа был определенно странный вкус в выборе женщин. Обе они, как жена, так и любовница, были по-своему помешанными.

– Ты знаешь, – попыталась переубедить Лилит я, – возможно, что все эти нашептывания – результат инфекции. То, что ты слышишь всякое разное. Ты великая актриса, Лилит, но эта Мельпомена, которую ты слышишь… она только у тебя в голове.

Мне хотелось верить в это; и я убедила себя в том, что верю. Но Лилит посмотрела на меня со снисходительным сожалением, и где‑то в глубине моей души, ровно, будто тиканье часов, забился страх.