«Не понял, раз я размышляю, то значит, нахожусь в сознании?»

Боль на самом деле была, просто мое отношение к ней было каким-то отстраненным, как в тумане. Блин, даже не передать словами, что я ощущал. Жжение, тянущую боль, пульсацию вен… Какой-то букет, ох, вот же угораздило генерала в бой влезть, а! Если бы не он, скорее всего, мы бы задавили австрийцев, а так вообще не понятно, чем все закончилось.

«Стоп! Если меня вывезли, да еще и по приказу Тормасова, то… Выходит, бой мы вытянули?»

– Очнулся? – услышал я. Говоривший не спрашивал, а, скорее, обращался к кому-то.

– Господин поручик, как вы себя чувствуете? – точно, ведь это у меня и спрашивают, а я все думаю, чего это светло как-то стало, даже не заметил, как глаза открыл.

– Хрен его знает, – прошептал я, словно боясь, что ежели скажу громче, вернется боль.

– Ругаться можно, не на приеме, – как-то одобрительно произнес говоривший и потрогал мне лоб. – Горячки, кажется, нет, будем надеяться на лучшее. Что же, загляну к вам позже, сменю повязку.

С этими словами говоривший, наверное, какой-нибудь доктор, исчез из поля моего зрения, и я вновь остался один на один со своими мыслями. Что же будет, как без руки-то? Что делать, где все мои ребятки, где Олег?

– М-мать, а если все погибли? – ляпнул я вслух и осекся. Вроде тихо рядом, может, я тут один?

– Эй, есть кто живой?

Тишина была ответом. Резко захотелось пить и, кажется, боль возвращается, но не такая, как раньше.

Сколько я так валялся, даже не представляю, день сменялся ночью, но я осознавал это скорее подсознанием, ибо ничего кроме какого-то темно-серого потолка не видел. Мне было ужасно неудобно лежать, первое время я даже в туалет не ходил, терпел, пока какой-то мрачный мужик, с силой настоящего богатыря, не помог мне справить нужду. Он, появившись в какой-то момент, абсолютно по-простому предложил мне сделать это грязное дело и объяснил, как. Пришлось последовать его совету, хоть и было мне крайне неловко. В похожей ситуации я уже был, но вот так, чтобы находиться в какой-то прострации, нет, не помню такого, да еще и слабость эта…

– …Василий, ты меня слышишь?

В один из дней, выдернул меня из моих тяжелых мыслей, знакомый до боли голос. Распахнув глаза, не поверил тому, что увидел. Это был Олег Васильчиков, хотя узнать его было трудно. Половина его лица была закрыта повязкой, отчего мне даже сделалось страшно.

– Олежка?! Что с тобой? – Кажется, за него мне страшнее, чем за себя.

– Да все нормально, командир! – Надо же, за столько лет мы так привыкли друг к другу что Олег перенял от меня всю манеру говорить, как в прошлый жизни балакает, сразу воспоминания накатили. – Задели чутка, глаза вроде целы, как местный эскулап сказал, ну, а шрам будет, что поделаешь, не на балах ведь отдыхаем… Ты сам-то как, мне сказали, говоришь сам с собой, лежишь, в одну точку смотришь, я уж испугался.

– Да просто охренел я, братка, да еще состояние какое-то странное, на все плевать и сил нет, вот и лежу. А ты давно здесь? Кстати, а где хоть мы?

– В Кобрине, говорят, в замке или дворце Суворова.

– А, слышал о таком, вроде как Екатерина Вторая ему за заслуги подарила.

– Ого, а я такого не слыхал. Меня сюда чуть позже привезли, вместе с еще двумя десятками бойцов. Тут и наши есть, и пехота.

– Олег, от роты что-нибудь осталось?

– В строю, вместе с легкоранеными, пятьдесят шесть бойцов…

– Половину роты просрал! – это я о себе, разумеется. – Хреновый я командир, друже, просто ну очень хреновый.

Я сильно расстроился, узнав такие новости. Настолько, что совершенно позабыл об Олеге, закрыл глаза и долго лежал, ничего не говоря, и чуть позже услышал тихий голос Олега:

– Я еще приду, отдыхай, командир…

Не стал его тогда останавливать, мне было плохо, просто очень плохо. Я угробил столько своих солдат! Возомнил себя офицером, а на деле – кто? Да рядовой на хрен, какой я к чертям собачьим командир? На хрен, больше не хочу никем командовать, не хочу отвечать за чужие жизни. Слабак? Да, пусть все так и думают, не хочу больше. Я виноват, не успел научить, плохо учил…

– Ну, здравствуй, спаситель!

В один из таких же серых, как и все последние, дней ко мне заявилась какая-то компания. Веселые, шумные, даже вздрогнул от их голосов. Отвык что-то я, да я уже после операции каким-то дерганым стал. Свое состояние в первые дни я помню отчетливо, оно меня тогда пугало, но как объяснил мне доктор, в один из своих обходов, он мне вколол лошадиную дозу опиума, вот я и был словно овощ.

– Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! – постарался отчетливо выговорить я, впрочем, мое настроение было замечено мгновенно.

– Что за уныние? – по-простому спросил генерал Тормасов, внезапно заявившийся в это маленькое помещение, где кроме меня находились еще два офицера рангом повыше.

– Нечему радоваться, ваше высокопревосходительство, – заметил я, не соблюдая устав. Да и на кой мне нужен теперь этот устав. Блин, и он еще спрашивает? Я мечтал, после того как получил первый офицерский чин, что могу подняться очень высоко, а тут раз и мордой о землю, чтобы не зазнавался!

– Ну-ну, такой воин был, и так расклеился? – Тормасов выглядел бодрым, хотя рука, кажется, на перевязи. Остальные вошедшие вслед за ним были явно какими-то важными военными, в немалых чинах. Смотрят, переглядываются, но лица серьезные, улыбок ни у кого не видно.

– Вот именно, ваше высокопревосходительство. БЫЛ! – я показал свою культю. Руку мне срубили чуть ниже середины предплечья, вроде и не по локоть, но и не только кисть. Болела сейчас уже меньше, прижгли ее, сейчас заживает. Не очень хорошо заживает. Чего говорить, здесь эскулапы даже руки не моют, это меня вообще с первого дня поразило, как только появился в этом времени и узнал о таком. Вот и заживает хреново, наверняка грязи затащили, хоть и прижгли.

– Что поделать, братец, в этом ты прав, действующая армия для тебя закончилась…

А то мне уже не сказали об этом. Не то чтобы жалел, но все же как-то и не предполагал для себя другой жизни в этом времени. Уж не землю копать в деревне?

– Хочешь, могу пристроить в штаб какой-нибудь дивизии?

– Бумажки перебирать? Да меня там свои же убьют, когда ворюг интендантов поймаю, – хмыкнул я грустно. – Да и не смогу я, не умею.

– К-хе, – крякнул кто-то из высоких сопровождающих Тормасова и даже усы свои подергал.

– Наслышан я о тебе, парень, да и поступки твои говорят сами за себя. Ладно, мы еще вернемся к этому вопросу, сейчас же мы прибыли для награждения. Да-да, парень, за прошедшее время, – а на дворе-то уже начало зимы, давно я тут валяюсь, – узналось многое, и я здесь по личному приказу его императорского величества Александра Николаевича.

Я аж привстал на койке.

– За штурм Кобрина и Городечно, за умелое командование вверенным отрядом в боях с превосходящими силами противника, успешное пленение дивизионного генерала Ренье, за успешный разгром вражеского пехотного полка и спасение командующего корпусом, вручаю вам, орден Святого Владимира третьей степени с мечами, а также поздравляю вас внеочередным званием капитана!

Ух! Вот же распронихренажсебе! Я только глазами хлопал, пока меня не привели в чувство очередным покашливанием. Это ж я разом в девятый класс по Табели перехожу, нормально так, на пенсии-то.

– Рад стараться, ваше высокопревосходительство! – громко отчеканил я и застыл.

– Так как, получив увечье, несовместимое со службой в действующей армии, вы выходите в отставку, за вами сохраняется право ношения военного мундира, – закончил Тормасов.

Дальше мне по очереди вручили награды, какие-то грамоты, свидетельства, документы то есть, и военные направились к выходу. Задержавшийся Тормасов пожал руку и тихо, чтобы слышал только я, спросил:

– Василий, я твой должник, скажи, есть какие-то личные просьбы? – выглядел его высокопревосходительство при этом абсолютно обычным, как будто приятель мой, человеком, а не одним из высших генералов русской армии.

– Спасибо, ваше высокопревосходительство, и так вознагражден сверх меры, – покачал я головой. – Помогите, если не сложно, прапорщику Васильчикову, парень очень толковый.

– Так он так же получил отставку, Василий, ему сильно досталось, ослеп на один глаз и ухо с той же стороны не слышит. Он после награждения отбыл в родную деревню, кажется, в звании поручика и так же с мундиром.

– Что же он… – Я так расстроился, что слов не было.

Олег мне даже не сообщил, да и не видел я его больше, с тех пор как он приходил ко мне в первый раз. Даже о своих ранах ничего не сказал! Наверное, у него осложнения вылезли, вот и потерял слух и зрение. Блин, дружище, как же так?

– Поручик лечился в Луцке, но я думал, он к тебе заедет, если честно, – Тормасов, как мне показалось, удивлен и расстроен.

– Раз не посчитал нужным, значит, на то была причина, – кивнул я своим мыслям. – Я виноват, что для него все так закончилось. Да и перед всей ротой виноват, угробил столько отличных парней!

И вот тут я увидел не добренького генерала Тормасова, а жесткого командующего третьим корпусом, его высокопревосходительство генерала от кавалерии.

– Что ты такое говоришь, капитан Кочетков?! Без потерь на войне не бывает, на то и война! Потерял много людей? А не думал, сколько спас? Я даже не о себе говорю, хотя, как если сам понимаешь, войска без командующего обречены! Своим так вовремя появлением тогда на поле боя ты спас по меньшей мере наш пехотный батальон, который безнаказанно уничтожался австрийской артиллерией. Нашу пехоту, несомненно, уничтожили бы, и меня заодно с ними, так как противопоставить артиллерии мы ничего не могли. Ну или в плен взяли, что еще хуже. Ваш быстрый приход, мгновенная атака просто развалили австрийский порядок, а уж как вы рубились… Об этом вообще нужно книги писать. Так что перестань лить слезы и живи дальше, кавалер!

– Есть жить дальше! – ответил я.

Действительно, с этой стороны я и не рассматривал проблему, наверное, генерал прав все же. Меня все эти годы терзали мысли о том, как нынешние офицеры относятся к гибели солдат. Казалось, они вообще не обращают на это внимания, ведь вчерашние крепостные это и не люди, а говорящий скот. В это слово я не вкладываю пренебрежительного оттенка, просто тут так заведено, все крестьяне чья-то собственность, необразованная, не имеющая никаких прав, собственность, как корова или коза, поэтому и назвал скотом. И как же меня вымораживает, когда слышу от офицеров выражение «Подлое сословие». Ух, прям бесит!

– Смотри, я тут… – Тормасов открыл какую-то кожаную папочку и достал несколько довольно больших листов толстой бумаги, прям как картонки какие-то, красиво разукрашенные и с текстом в центре. – Прими от нашей семьи этот небольшой подарок. Я не знал, как отблагодарить тебя, и поделился с супругой, она и помогла решить проблему. Ты же имеешь дворянство, так? А земли ведь у тебя нет. Вот это небольшой кусочек земли и несколько десятков душ при ней. Прими и пусть в твоей жизни будет только счастье и радость. От всей души, от всей большой семьи Тормасовых!

С этими словами мне передали бумаги, Александр Петрович пожал мне руку и вышел. Оставшись с бумагами в руках, я продолжал стоять и тупо смотреть перед собой, пока меня не выдернули из этого состояния мои соседи по палате. Ха, палата! Ну, у меня ассоциации такие, раз лежу в госпитале, значит – палата. Тут же все несколько иначе выглядит. Это небольшая усадьба, приспособленная под госпиталь, а мы с офицерами находимся в одной из комнат. Во время прихода визитеров больные не выходили, и теперь мне предстояло объясниться.

– Вот так поручик с нами лежит, – воскликнул один из офицеров, что лежал со мной, у него ногу оттяпали, а он веселится день за днем, пехотный штабс-капитан. – Ой, виноват, господин капитан! – поправился тут же он.

Безногого звали Аркадием Задворским, он из дворян, только, судя по его же разговорам, из разорившихся. Это такие, кто не хотел ничего делать, а только прожигал жизнь, проедая наследство, таких в империи много. Бесят они, если честно. Ведь как, когда-то его предки, возможно, как и я сам в этой жизни, выслужили себе дворянство за какие-то заслуги, вполне возможно, были достойными людьми. А вот их предки, называющиеся дворянами по рождению, ничего за свою жизнь не совершив, только кичились своими родственниками. Вот и у этого штабс-капитана отец спустил все состояние и помер, а жена с детьми выкручивались как могли, погашая его долги. Задворский ушел в армию в семнадцать лет, дослужился до звания штабс-капитана, и на этом его карьера закончена.

– Да бросьте вы, сударь, – усмехнулся я, – с меня причитается!

– Я распоряжусь найти нам хорошего вина, господин капитан, – подскочил Задворский, используя для опоры костыль.

– Возьмите деньги, господин штабс-капитан, – я протянул несколько серебряных рублей Задворскому. – Я знаю, у вас здесь хорошие связи и вы точно сможете устроить нам маленький пир!

Нажрались мы так, что даже не помню, как спать легли. Зато понял теперь, как вообще мне жить дальше. Третий, находящийся на излечении в нашей «палате» офицер, такой же, как и я теперь, капитан, только из мушкетерского полка, разъяснил все куда как доходчиво. Я теперь – помещик! Мать моя, женщина, как же так? Тормасов мне вот так просто взял и подарил живых людей? Совсем охренели господа-дворяне… Ага, я вообще-то тоже дворянин теперь вроде как. И что теперь? А все просто. Документы все у меня в порядке, господин генерал постарался, как только запрет врача закончится, точнее, когда он сочтет рану после отсечения руки зажившей, я могу ехать куда хочу. Что я буду делать в этом самом имении или поместье? А черт его знает, посмотрим, что это вообще такое, может там кусок тайги непролазной, одни медведи бродят.

– Ефимыч, а где наш ранец, вроде как пришла пора?

Да, мой ординарец при мне, куда он денется, вот как раз сейчас и хотел его рассчитать, да и другое сделать. Пока мы в Кобрине, попробую найти Лентовского, сообщить, что уезжаю, и отдать ему деньги, с просьбой раздать всем нашим ребятам, из моей роты, разумеется. Себе оставлю свою долю, там немало.