А с трофеями мы тут чуть не попали впросак. Олег, обыскивая обоз разбитых нами уланов Ренье, нашел много ценностей и денег, сначала прибрали их, как привыкли уже, а потом все ждали разнос. Ведь если бы французский генерал заявил нашему, что его ограбили, пришлось бы все вернуть, заодно покрыли бы себя позором. Но, видимо, и у самого Ренье рыло было в пуху, он ничего не заявил, а мне подумалось, что ценности у французов тоже были не личным имуществом, стырили где-то в Европах, наверное, путь-то у Великой армии был длинный, сколько они уже воюют, вот и скопили. Ха-ха, вот если нас кто-нибудь уделает, его тоже ждет сюрприз в виде хороших трофеев.

– Ефимыч, у Олега спроси, пожалуйста, вроде у него был какой-то ранец, пересыплем.

– Как скажешь, Василий, – наедине мы с денщиком всегда на ты. – Больно уж много, ваше благородие… Знаю, что тут у вас на всех, да еще и до меня было, но все одно много. Даже не видел никогда столько… – Непонятно, он удивлен или возмущен.

– Ефимыч, – я взглянул денщику в глаза, – я вот не пойму что-то, ты меня осуждаешь никак?

– Да что ты, Василий Николаевич, как можно?! Просто удивился я, испугался даже!

– Ничего в этом плохого нет, мы не украли эти ценности. Сам знаешь, трофеи это святое. Или ты думал, что у нас одним казакам разрешено их брать, так как они вольные и сами себе зарабатывают, а мы вроде как на довольствии?

– Никак нет, ваше благородие, что с бою взято…

– И я о том же. Забыли. Кстати, ты правильно заметил, это, – я указал на ранец, припрятанный у заботливого денщика среди других вещей, – общее. Все получают свою долю, а то, что много, так скопилось, тратить-то некуда. Вот бросишь меня непутевого, выйдешь в отставку, так же получишь на спокойную жизнь, глядишь, еще и деткам останется.

– Да они уж взрослые… – отмахнулся денщик. Кстати, а я ведь и не знаю ничего о семье моего помощника. Думал, он всю жизнь служит, а выходит…

– А когда успел-то, Фрол Ефимович? – с интересом посмотрел я на денщика.

– Дурное дело нехитрое, – расправив усы и, кажется, плечи, Ефимыч пояснил: – После ранения долго лечился, думал, уже и не возьмут обратно. Баба меня съела бы к чертям, чего я в деревне делать бы стал, увечный? А так жили больше трех лет вместе, двоих «последышей» заделал, – с гордостью заявил денщик.

– Это ты молодец, однако же ты вроде говорил, что ранение не так давно получил, а говоришь детки взрослые уже?

– Так это я второй раз получил, в ту же ногу, вашбродь, первый-то раз еще с турком, в прошлом веке, при императоре Павле.

– Ясно теперь. А я тоже вроде как с его времен служу, Ефимыч, хоть и молодой… – даже задумался я. Да уж, я ж еще в семьсот девяносто девятом в армию подался, а сейчас уже восемьсот двенадцатый идет, тринадцать лет прошло.

– Мне его благородие, господин прапорщик рассказывал. Тяжело, наверное, было, совсем ведь мальцом солдатом стал?

– Да я ж не сразу на войну, пять лет просто в части жил, учился, сам учил, потом, как возраст подошел, присягу принял и вперед, турка давить.

– Это тоже знаю, и как вы в плен втроем попали, с нынешним начальником штаба нашей дивизии, и как спаслись, и как какого-то чина важного у басурман отбили. Господин прапорщик многое о вас троих рассказывал, жуть как интересно было. Как в книжках пишут, с приключениями…

– Да всяко было, Ефимыч, и весело, и интересно, а уж как страшно было иногда, вообще отдельная песня. Теперь вот этого черта французского нужно громить, но ничего, выгоним и его, уже скоро.

– Силен он, бес, вон за собой, всю енту «иропу» притащил, и как их выгнать теперь? Вот уж польем кровушкой землицу родную, с избытком.

– Это да, народу поляжет, никогда столько не теряли. А то, что выгоним их, помяни мое слово, уже к Рождеству будем за границей.

– Драгуны! Вперед, рысью. Марш! – отчеканил я на всю ближайшую округу, наверное, в Луцке было слышно.

Рота снялась по команде и направилась на юго-запад, туда, где ей предстоит принять тяжелый бой, выйти из которого удастся не всем, к сожалению.

– На переходе быть внимательными и осторожными, крутить головой на все триста шестьдесят градусов, иначе сожрут к чертовой матери!

Хохма зашла, нестройно, но по колонне прозвучали смешки и были они какими-то… одобрительными, что ли…

Предстоит преодолеть тридцать верст, но это совершенно не точно. Поступил приказ срочно выдвинуться на соединение с пехотной армией, так как ей наперерез идут австрийские войска. Это мне накоротке рассказал Лентовский, буквально случайно оказавшийся в расположении нашего соединения. Мы шли вместе с мушкетерским полком, медленно и печально, приказ был соединиться с армией, что поднималась с Дуная на север, где-то возле Луцка. Но, как это часто и бывает, все пошло не так. Лентовский, как начальник штаба дивизии, должен был быть где-то под Кобрином, но и его в нашу степь привел случай. Рассказав мне коротко о том, что происходит сейчас как в округе, так и на основном фронте, Федор Андреевич поторопил с отбытием, призрачно намекнув, что мои драгуны очень там нужны.

Буквально с ходу ввязались в бой. На краю какого-то поля, близ границы, мы просто вывалились посреди битвы. Нашей пехоте приходилось очень тяжело, артиллерия противника закидывала чугунными «подарками» буквально каждый метр земли, а ответить было нечем. Над полем витал дым от пушечной стрельбы, даже знамен не видно, стоял грохот и крики, барабанный бой и звуки труб диктовали солдатам последовательность действий.

Быстро сообразив, не стал искать командующего здесь офицера, не люблю, когда мне диктуют и учат умирать за императора. Я до сих пор жив именно потому, что стараюсь, по возможности, конечно, действовать по-своему. Вот и сейчас, разглядев и оценив примерные силы противника, я разделил свою роту на две части и пошел в охват. Преодолев едва ли половину пути, а это всего метров триста, понял, что все делаю правильно. Артиллерия австрийцев замолчала, или перераспределяют цели, или вообще сейчас будут отводить, ибо риск потерять пушки от атаки конницы очень высок.

Стрельбу в движении назвать эффективной нельзя априори, но стреляли мы специально, нужно создать панику, и кажется, нам это удалось. Беспокоящий огонь делает свое дело, пусть он и не точный. Пушки более не стреляли, а на передовые позиции выходили и строились пехотинцы.

«Главное пережить первый залп, второго не будет», – скорость нашей конницы не даст возможности вражеской пехоте перезарядить свои мушкеты. В голове мысли неслись со скоростью моего же коня. А много их тут, блин, как бы не целый полк… Эх, надеюсь, тот офицер, кому мы пришли на помощь, не проворонит момент, ведь он сейчас должен двинуть пехоту вперед, иначе австрийцы раздавят нас, а затем вновь примутся за него. Может, я все же был неправ, решив не получать указания от командиров пехоты, надеясь на то, что они сами сообразят? Сейчас узнаем…

Мушкетная пуля, калибра чуть меньше двух сантиметров, издавала серьезный вой при полете, эдакий камень летит, с приличной скоростью. Залп австрийских пехотинцев оказался нестроен и неточен, сказывалась спешка. Им требовалось выйти на рубеж, занять позиции, получить указания и, прицелившись, выстрелить куда-то в сторону надвигающегося противника. Какие будут потери, думать не хотелось, да и некогда было, в общем-то. Понятно, что кому-то из моих парней сейчас очень больно, кому-то уже нет. Думаю, если такой снаряд, как пуля начала девятнадцатого века, попадет в голову или грудь, смерть наступит быстро, по крайней мере, за все годы на войне я не видел тех, кто мучился бы при таком ранении. А вот те, кому «повезет» получить такой «подарок» в пузо или конечность, страдать будут серьезно. Очень часто приходилось видеть, как такие раненые просили добить их, если находились в сознании после ранения.

Вот и редут врага. Выставить копья не догадались, или их нет? Увиденное приятно удивило. Разряжая второй пистолет, я старательно выцеливал офицеров, наконец решился посмотреть назад. Сначала в глаза бросились лошади, одни скакали по полю без всадников, другие уже лежали, плохо дело. Переведя взгляд дальше, с удовлетворением отметил, что не ошибся в командире наших пехотинцев. По полю, крича и стараясь бежать как можно быстрее, двигались наши безлошадные братья, махра. Разглядывать дольше времени не было, я все время двигался, не давая прицелиться в меня тем, кто еще пытался воспользоваться огнестрелом. Последний, четвертый пистоль скользнул в седельную кобуру разряженным, а в руке уже была любимая шашка. Сколько кровушки на моей любимице, мама дорогая…

«Вжи-их». Очередной солдат противника валится на землю, кажется, я ему руку отрубил, а я направляю коня дальше. Секу в обе стороны, едва успевая, скорости уже нет никакой, сплошное топтание на месте, но на врага даже такие действия наводят ужас. Еще бы, я и на себе не раз такое испытывал, страх перед конным с саблей, когда ты стоишь на земле, приличный, чувствуешь себя букашкой, а не воином. А уж если в руках разряженный мушкет без штыка, сабля на поясе и вытащить ее ты не успеваешь, страшно вдвойне.

Количество солдат противника стало больше, или это так кажется из-за скученности? Мой конь внезапно вздрагивает, по телу его, передаваясь мне, отчетливо пробегает судорога.

«Попали, суки!» – мелькает мысль. Я видел отдельные вспышки из пистолетов, но повлиять на это был не в состоянии, поэтому ожидал чего-то такого. Ноги из стремян, успеваю отпрыгнуть в последний момент, перед тем как мой верный четырехногий товарищ заваливается на бок. Ну, твари, сейчас будем рубиться!

В таких ситуациях тоже бывал, не зря говорю «рубиться». Здесь уже нет ничего похожего на фехтование или сражение, здесь – мясорубка. Солдат противника много, а может, это так кажется, когда знаешь свои изначальные силы. Нас и было-то мало, а уж теперь… Обе мои руки работали на максимуме возможностей. Плетку не использовал, здесь ей не место, очень плотно все, не развернешься, поэтому да, две шашки. Жаль, что за все время, что я сражаюсь на разных фронтах, мне так и не удалось найти пару своей «булатке». Но и обычная сабля во второй руке у меня тоже неплохая. На Дунае снял с офицера, который меня ей предварительно порезал, добрая сталь, и сейчас она рубит и режет наравне с «булаткой».

В какой момент что-то изменилось, я не понял, но стало вдруг легче. Переведя дух, осознал, что слышу крики и гомон сотен глоток. Успели. Наша пехота уже крушила противника штыком и саблей. Слава богу, а то чего-то уставать начал. Отшвырнув от себя очередного врага с рассеченной грудью, услышал окрик.

– Поручик! Поручик!

Оглядываюсь, вижу, что прямо сейчас мне ничего не угрожает, замечаю наконец офицера. Нашего офицера. Ни хрена себе… Да это же…

– Здравжелаю, вашвысокпревосходительство, – выдохнул я, забыв о том, что нужно смотреть по сторонам.

– Браво, поручик, как же вы вовремя! Как ваше имя?

– Василий Кочетков, первая драгунская рота четырнадцатой дивизии, вашвысокпревосходительство!

– Не на плацу, не надо громких слов. Просто Александр Петрович!

– Виноват, но не смогу, – покачал я головой.

Еще бы, передо мной, с окровавленной саблей в руке, стоял сам командующий всем нашим соединением в этой местности. Даже сейчас, прямо во время боя, в грязи и крови его мундир казался чистейшим и без единой складки, наверное, это от золотого шитья и наград. Генерал от кавалерии Тормасов, собственной, так сказать, персоной! Каким макаром он тут оказался?

– Как вы здесь оказались, вашвысокпревосходительство? – не нашел ничего умнее спросить я. В таком чине, да и возрасте, махать саблей, как двадцатилетний поручик, сможет далеко не каждый.

– Так вышло, – абсолютно по-простому, спокойно ответил Тормасов и вытер со лба пот. – Двигался вместе с пехотным полком навстречу вашей дивизии, да вот попался австриякам. Давайте закончим это, поручик, сил хватит?

– Еще не знаю, вашвысокпревосходительство, сколько у меня людей осталось, сами видите, что творится… – пожал я плечами.

Глядя на мои шашки, с которых стекала кровь, Тормасов только коротко кивнул.

– Вы бы отошли немного, вашвысокпревосходительство, не нужно генералам лично саблями махать, ваше дело управлять боем, уж простите великодушно…

– Ух, какой поручик у нас дерзкий?! – усмехнулся Тормасов, но продолжить не успел.

Я прочитал его взгляд и вздрогнул. Быстро обернувшись, увидел, как летит сабля, рассекая воздух, но не в меня. Почему в этот момент я поступил именно так…

Нападавших было двое, одну саблю я машинально и очень быстро отбил, не нанося ответного удара, но даже и без того понял, что отбить второй не успею. Не раздумывая больше, пихаю правой рукой в плечо генерала, отталкивая его от себя, и в тот же момент охреневаю от удара и пришедшей в тот же миг боли. Кровь брызжет ручьем из моей конечности, которой больше нет. На автомате вновь вскидываю левую, отбиваюсь от нового удара и наношу ответный. Враг падает с рассеченным горлом, а из меня самого как будто выпустили воздух. Силы в одно мгновение покинули мое грешное тело, и я осел на землю. Дальнейшее не помню, навалилась темнота и сознание меня покинуло.

Дикая боль разливалась по телу, но больше пугала слабость. Попытавшись открыть глаза, понял, что не могу, сил не было совсем. Слышу какие-то голоса, но кто и о чем говорит, разобрать не могу. Вновь отключаюсь. Сколько прошло времени, не знаю, очухиваюсь от тряски.

– Досталось его высокоблагородию, – почти четко расслышал я.

– И не говори, успеем ли? – а это уже кто-то другой.

– Надо, слышал, что превосходительство сказал, любой ценой поручика доставить к дохтуру, а везти-то неблизко.

– Да уж, – поддакнул второй, – главное, чтоб ентот самый дохтур в городе был, а то там после астрияков и не было никого!

– Так вроде енерал говорил, что должны были гошпиталь развернуть.

– Так тож должны были, а вот как на деле…

Не знаю, в который уже раз, вновь проваливаюсь в какое-то небытие. Странно, но боль вроде как меньше стала? Интересно. Черт, я так изменил историю, что, возможно, теперь все пойдет не так, как должно быть. Ведь я отлично помню, что писали о легендарном солдате Кочеткове, что ранен был много раз, потерял ногу, но жил долго. Ногу! А я, выходит, без руки теперь, да еще и правой. Ведь это моя рабочая рука, несмотря на умение фехтовать левой, причем в бою она ведущая, полностью левшой я не был. Хреново.