Вчера утром мы выехали из Орлеана и отправились в Шартр – именно там мы решили остановиться на ночлег. По дороге мы не раз меняли лошадей, хотя на двух станциях нам начали было чинить препоны, мол, коней нет, да и кто вы, собственно говоря, такие. В одном случае письма от его величества оказалось достаточно, во втором же нам было сказано, что начальника нет на месте, а тот, кто замещал его на станции, неграмотен. И этот заместитель даже посмел, ухмыляясь, сказать нам, что не верит ни одному слову каких-то там иностранцев.
Но шевалье Дюпон мгновенно вмешался, и было забавно наблюдать, как этот человек моментально спрятал в карман всю свою наглость и чванливость, а потом встал на колени и принялся умолять шевалье никому не сообщать об этом инциденте. И мы получили лучших лошадей, которые были на станции, попав в Шартр даже раньше, чем рассчитывали.
Город был очень красив. Особенно нам понравился собор. И те из нас, кто исповедовал католичество либо (как наш мсье Новиков) православие, поклонились там покрову Мадонны[18]. А утром мы отправились в Креси-Куве, до которого уже было достаточно близко.
И представьте себе нашу радость, когда, проезжая через небольшую деревушку, мы встретили Ленотра и Эрве. Оказалось, что герцогиня де Помпадур прибыла в Креси-Куве вчера вечером, весьма милостиво их приняла, а сегодня утром передала через них приглашение для нашей делегации.
– Вот только, мсье лейтенант, – добавил Эрве, – мне показалось, что между Треоном и Креси-Куве в кустах на обочине кто-то прячется. Но Ленотр ничего не заметил, я спрашивал у него.
Я посмотрел на Ленотра, но тот лишь покачал головой:
– Мой друг нередко замечает то, чего нет.
– Все равно, надо бы сначала посмотреть, что там происходит. Господин Новиков, я бы предпочел, чтобы вы с дамами остались здесь, а мы тем временем проверим подозрительный участок дороги.
– А может, я с вами? – спросил глава нашей делегации. – Я столько лет жил среди индейцев и кое-чему научился. В том числе и бесшумно двигаться по лесу. Стрелять я тоже умею, а силы… Ее у меня тоже немало, все-таки я кузнец.
Я немного подумал, а потом отрицательно покачал головой.
– Мы не имеем права рисковать вашей жизнью. Без нас наше посольство вполне может увенчаться успехом, без вас же…
– Вы, наверное, правы, – Кузьма Иванович огорченно развел руками. – Хорошо. Вон там я вижу трактир, где мы можем немного отдохнуть и перекусить.
Узнав на всякий случай, что деревня, в которой находился трактир, именовалась Буле-ле-дёз-эглиз[19], мы отправились дальше, захватив с собой Эрве. Вскоре эта дорога соединилась с другой, на которой были отчетливо видны следы недавно проехавших карет – и, по крайней мере одна из карет, как мне показалось, прошла тут совсем недавно. А вскоре Эрве поднял руку – мол, до места, где, как ему показалось, находилась засада, оставалось не более трехсот туазов[20].
Мы спешились и растворились в местном лесу, оставив Эрве на месте – я не мог положиться на то, что он сумеет двигаться по лесу так же, как мы. Но не успели мы добраться до места, как услышали треск мушкетных выстрелов. Сквозь кусты были видны с десяток человек – и карету на дороге, вокруг которой лежали трупы. Из кареты выбежал человек – и тут же был застрелен злодеями, прячущимися в кустах.
Один из нападавших что-то закричал на непонятном мне языке, и убийцы побежали к карете, из которой – о, ужас! – вышел дофин, точнее, уже король Людовик XVI. Я сделал знак своим стрелкам, и точный залп из «фридолинок» скосил большую часть нападавших. По моей команде все дружно выскочили на дорогу, несколько человек заслонили его величество, а остальные в короткой, но жестокой рукопашной схватке перебили бандитов.
Пока Томми Робинсон перевязывал короля, мы связали выживших нападавших, и двое из наших поскакали обратно в Буле, а остальные поспешили отправиться в Креси-Куве. Когда мы к нему подъехали, из дворца выскочили несколько слуг, а потом вышла женщина лет, наверное, тридцати или чуть больше. При ее виде у меня впервые в жизни подкосились колени – настолько она была прекрасна. Только тогда я понял, что выражает словосочетание «убийственная красота».
– Господа, – сказала она. – Я – герцогиня де Помпадур. Вы из числа тех, кто сопровождает русскую делегацию?
– Мы – ее часть, ваше сиятельство, – ответил Томми. – Но с нами его величество, которого ранили из засады неизвестные пока убийцы. Я дал ему успокоительное, и он сейчас спит. Но его нужно срочно определить в теплое помещение.
– Жером, Анри! – обернулась она к слугам. – Вы слышали? Разместите его величество в Голубой спальне. Жанетта, Мари, срочно постелите там. Вы поступаете в полное распоряжение мсье…
– Робинсону, – поклонился Томми. – Томасу Робинсону.
– Жак, поскачешь в Дрё за доктором де Ранкуром.
– Ваше сиятельство, – возразил Том. – Прошу вас позволить мне заняться его величеством. Поверьте, так будет лучше.
– Хорошо, мсье Робинсон, – кивнула герцогиня. – Только пусть доктор де Ранкур все равно прибудет сюда.
Робинсон хотел что-то сказать, но из здания вышел Жером и с поклоном пригласил его к королю. Томми лишь произнес:
– В мое отсутствие главным у нас является старший лейтенант Аластер Фрейзер, – и он кивнул в мою сторону, после чего вошел в здание.
– Мсье Фрейзер, рада с вами познакомиться, – сказала ее сиятельство, протягивая мне для поцелуя свою прекрасную белую ручку. Я приложился к ней, ощутив аромат неизвестных мне растений, стараясь при этом не смотреть в ее бездонные и синие, как незабудки, глаза.
– Ваше сиятельство, – сказал я, – мои люди доставили пленных убийц. Надо бы их определить в какое-нибудь надежное место, откуда они не смогут сбежать. Кроме того, неплохо бы послать людей на место битвы – там лежат тела убитых спутников его величества, которые надо бы похоронить с честью. И там же – убитые бандиты, которых следует где-нибудь закопать.
– А вас и ваших людей я распоряжусь определить на постой, – сказала она своим мелодичным голосом и улыбнулась.
Нет, подумал я, мысленно пытаясь прогнать наваждение – эта женщина никогда не будет твоей, даже не мечтай об этом. Но я понимал, что впервые в жизни по-настоящему влюбился – так, как никогда еще не влюблялся. Эх, дай мне, Господи, сил выстоять…
Я мчался, как молния, в Сан-Суси, чтобы сообщить королю срочную новость. Но, как оказалось, спешил я зря – он уже получил сообщение о смерти на охоте французского короля Людовика. Откуда?! Я давно уже подозревал, что помимо меня у его величества были свои агенты в городах Европы, которые поставляли полученную информацию лично ему. Конечно, такое положение дел вызывало у меня досаду, хотя, с другой стороны, можно было понять желание короля получить сведения об одном и том же событии из разных источников. Что могло пройти мимо моего агента, узнавал агент короля. Ведь окончательное решение принимал его величество самостоятельно, как и нес за это личную ответственность перед своим народом и страной.
– Ну что, мой верный Манштейн, – с кривой усмешкой произнес король, – король Людовик покинул нас, оставив вместо себя еще одного Людовика, только с другим порядковым номером? Я не был знаком с дофином, но, по отзывам знающих его людей, ему далеко до своего отца. Тот был нашим союзником, когда австрийцы хотели заставить всех признать право этой ханжи Марии-Терезии на имперский престол[21]. Но он был и нашим противником, причем вполне достойным, во время войны за корону Польши[22]. Мне нравился Людовик XV, несмотря на его расточительство и страсть к женским ласкам, – тут король брезгливо поморщился, затем продолжил:
– Каким, по вашему мнению, будет новый король? Я слышал, что он однолюб, и у него нет фавориток, которые вечно суют свои напудренные носы в государственные дела. Что вы думаете по этому поводу, Манштейн?
Я немного замялся с ответом. Действительно, дофин почти все время находился в тени своего отца. Он не был трусом – достаточно вспомнить его поведение при Фонтенуа, – но особой страстью к делам военным тоже не отличался. Хотя обстоятельства могли заставить нового короля взять в руки оружие. Ведь Англия, узнав о смерти своего давнего недруга, могла с еще большим усердием продолжить попытки захватить французские колонии в Индии и Новой Франции. Именно об этом я и сказал королю.
Его величество со мной согласился, заметив, что воевать с Францией ему совсем не хочется.
– Знаете, Манштейн, я с детства испытывал глубокую симпатию к Франции. Я до сих пор переписываюсь с Вольтером, восхищаюсь французскими поэтами и композиторами. Но, с другой стороны, Франция может помешать мне примерно наказать мою сварливую кузину Марию-Терезию.
– Ваше величество! – воскликнул я. – Надо просто сделать так, чтобы новый король забыл о делах в Европе и отправил свое войско и свой флот на защиту заморских территорий.
– Браво, Манштейн, браво! Вы верно судите о возможностях, которые открываются перед нами. Только было бы совсем замечательно, если каким-то образом нам удалось бы отвлечь от наших дел в Европе и русских… Если это получится, то мы останемся один на один с Австрией, и тогда…
Король плотоядно потер ладони, показывая, что мы в случае успеха ободрали бы Вену как липку, забрав самые лакомые куски ее территории. Пруссия стала бы доминировать в Европе.
– Ваше величество, – сказал я, – а не направить ли нам посольство в Париж, которое достойно бы представляло Пруссию во время коронации Людовика XVI, и прямо там, без излишней волокиты, постараться решить многие вопросы? Мне удалось узнать, что сейчас в Париже находится посольство таинственных русских из Новой Франции. Таким образом, мы можем прибить двух мух одной мухобойкой[23].
– Манштейн, вы действительно, просто умница! – воскликнул король. – Было бы просто замечательно, если бы нам удалось уговорить этих русских по дороге в Петербург посетить Берлин. Ну или любой другой прусский город, где я мог бы с ними встретиться. Я бы исполнил для них лично лучшее свое произведение на флейте, чтобы их суровые сердца оттаяли, и они бы поняли, что Пруссия больше всего на свете желает дружить с Россией.
– Да, но все может испортить один человек, – я пожал плечами, показывая, что мечты короля могут остаться просто мечтами, – а именно – русский канцлер Бестужев, который делает все, чтобы втянуть Россию в войну с нами.
– Бестужев, Бестужев… Какая отвратительная фамилия у этого ганноверского пьяницы[24], – король в ярости топнул ногой. – Неужели ничего нельзя с ним сделать?
– Ваше величество, я слышал о существовании одной секретной бумаги, которая, попав в руки русской императрицы, может поставить крест на карьере Бестужева. Только бумага эта находится в Дрездене в личном архиве саксонского канцлера графа Брюля, и потому раздобыть ее будет не так просто.
– Манштейн, найдите ее во что бы то ни стало! Я не пожалею золота для того, чтобы свалить канцлера Бестужева. Сделайте все, чтобы к приезду русского посольства эта бумага оказалась у меня.
– Ваше величество, я готов выполнить любой, даже самый невозможный ваш приказ. Что же касается золота…
– Манштейн, я уже сказал, что его вы получите столько, сколько вам будет нужно. Я верю, что только вы сможете справиться с этим заданием. Вперед, мой друг, и да пребудет с вами Господь!
Сколько я всего натерпелся за эти неполные две недели… Так люто измывались у нас в Польше только над казаками-схизматиками, которые посмели поднять руку на ясновельможных панов. Но это – быдло, а я ведь как-никак благородный шляхтич, сравнить которого с грязными москалями было страшным оскорблением…
Должен сказать, что французские каты понимали толк в своем ремесле. Пытки каленым железом, пытки на дыбе, переломанные кости… Но когда мне деловито расставили ноги и приготовились кастрировать, да еще и раскаленными докрасна щипцами, я не выдержал и прохрипел:
– Не надо, не надо – я все расскажу!
Но рассказал я именно ту версию, которую от меня требовали мои мучители. Тогда меня подлатали и сказали, что мне отрубят голову, как только его величество прибудет в Париж – ведь он, наверное, захочет лично полюбоваться на казнь такого мерзкого предателя, как я. А сегодня с утра мне объявили, что со мной хотят поговорить еще двое дознавателей и что в моих интересах ничего от них не утаивать.
На сей раз меня отвели в небольшой кабинет, где не было ни одного пыточного инструмента. Это меня, конечно, поразило и обрадовало, но еще больше меня удивили сами дознаватели. Первый из них был молодым, крепко сложенным человеком со светлыми волосами и бледно-голубыми глазами, одетый примерно так, как одеваются мелкопоместные дворяне.
Зато второй… Про себя я окрестил его «мавпой» – обезьяной[25]. Это был еще более внушительного сложения человек с лицом, в котором прослеживались некие то ли азиатские, то ли какие-то другие черты, хотя глаза и не были раскосыми. Он щеголял в наряде, напоминавшем то, во что одеваются мушкетеры из не бедных, но и не из самых богатых семей. Самое интересное, что на нем это смотрелось абсолютно органично.
И, самое странное, мне казалось, что я уже видел «мавпу», но где и когда? Такой типаж был весьма редким в этой стране. В Польше, еще в детстве, мне как-то раз удалось увидеть татар, живших издревле в Вильно, и они были чем-то похожи на этого, с вашего позволения, человека.
– Мсье Коморовский, – произнес первый с чуть заметным акцентом, но я не сразу понял, каким именно. – Меня зовут Робинсон, а это мой коллега лейтенант Фрейзер. Мы зададим вам пару вопросов, если вы, конечно, не против.
«И с чего это мне быть против? – подумал я. – Пытки ведь могут возобновиться, а мой бывший друг, носящий теперь французскую корону, вполне может лишить меня права быть казненным на плахе. Болтаться же в петле я совсем не хочу – не по чину мне это».
Впрочем, и петля – это еще не самое страшное… Меня могли четвертовать – привязать руки и ноги к четырем сильным лошадям, которые, подхлестываемые палачами, двигались в разные стороны и отрывали конечности приговоренного… Вспомнился рассказ одного из приближенных дофина, только что ставшего королем, о казни убийцы доброго короля Генриха IV, бывшего учителя из Ангулема Франсуа Равальяка. Чтобы не мучить лошадей (ха-ха, эти душегубы больше заботились о скотине, а не тех, кого казнили), пришлось подрезать сухожилия обреченному на смерть. Затем изуродованное и еще бьющееся в конвульсиях туловище Равальяка бросили в огонь.
После этого парижская чернь, парижане стали глумиться над останками убийцы короля. Окровавленные части тела казненного таскали по улицам, и это не только не было запрещено, но даже поощрялось властями. Кому-то из парижских подонков достались пальцы рук, кому-то – пальцы ног, кто-то успел отрезать кусок желудка… Каждый старается лично бросить доставшуюся ему часть в костер или в виде трофея отнести домой – показать близким и соседям. Говорят, что наиболее яростные почитатели покойного короля отрывали куски плоти погибшего собственными зубами, а затем глотали…
По приговору суда, из Франции были изгнаны родители убийцы (их дом был снесен); им запрещено было под страхом смертной казни возвращаться во Францию. А всем прочим его родственникам (братьям, сестрам, теткам и потомкам) запретили на веки вечные носить фамилию Равальяк. Неужели такое произойдет и с моими родственниками?
Парочка, заявившаяся ко мне, судя по их фамилиям, была родом то ли из Англии, то ли из Шотландии. На секунду я решил, что это те люди, от которых Брольи получил английские монеты. Я не знаю, кто их ему дал, но это были новенькие гинеи. Именно этими гинеями я заплатил моим соотечественникам, устроившим это, увы, неудачное покушение. Но это было бы очень вряд ли, подумал я; ни им нет смысла себя афишировать, ни Брольи светить свои связи с этими людьми.
Следовательно… То ли новый король якшается с англичанами, что было бы весьма маловероятно, либо… Неужто это – люди из русской делегации? Скорее всего, они англичане, возможно, колониалы? Тогда понятно, почему этот Фрейзер – метис. Наверное, он белый с изрядной долей индейских кровей.
– Итак, пане Коморовский, – сказал тот, первый, назвавшийся Робинсоном. – Я ознакомился с протоколами ваших допросов. И у меня сложилось впечатление, что вы озвучили лишь то, что от вас требовали. Именно поэтому мы и попросили возможность поговорить с вами лично.
– А какой мне в этом интерес? – горько усмехнулся я.
– Понятно, какой, – покачал головой Робинсон. – Именно тогда вас не будут больше пытать, а также казнят так, как полагается дворянину. Согласитесь, что удар меча гораздо менее мучителен, чем четвертование. Мне известно, что вам это уже обещали. Но они не знали, что вы не были с ними откровенны.
– Они считают иначе, – спокойно ответил я.
– Считали, вы хотите сказать, – усмехнулся тот. – Смею надеяться, что наше слово чего-нибудь да значит для здешних властей. Особенно после того, как именно мы не дали вам совершить столь тяжкий грех, как регицид[26].
«Так все-таки это русские», – подумал я. Но почему они прибыли во Францию с вероломного Альбиона или из его колоний? Я наконец-то сообразил, что именно они помешали нам у Креси-Куве убить короля.
Помнится, в начале марта меня навестил Игнаций Карашевич, которого я знал еще по Варшаве. Вряд ли кто-нибудь что-нибудь заподозрил – все решили, что ко мне приехал старый друг. Мало кто знал, что Карашевич – человек Брольи, и что прибыл он для того, чтобы передать мне его инструкции.
К наследнику престола меня некогда отправил его дед, герцог Лотарингии Станислав, но моим негласным начальником должен был стать герцог Конти, а непосредственным – Брольи. Вообще-то я уже привык к неспешной жизни при дворе дофина и не горел желанием делать то, что моя совесть, пусть загнанная где-то в угол моего сознания, считала подлостью, несовместимой не только с дворянской честью, но и с истинной католической верой.
Я попытался было спорить с Карашевичем, но тот мне дал понять, что сделано это будет со мной или без меня, зато все тогда узнают, что я – не более чем gonfleur[27]. И что я окончу свои дни с позором либо в Бастилии, либо на плахе, а то и на виселице. А если я сделаю то, что от меня требуется, меня щедро наградят. Как именно, впрочем, он так мне тогда и не сказал.
Вообще-то моей первоначальной задачей было убийство членов русской делегации, прибывшей из Нового Света. Мои люди попытались их отравить, но, как оказалось, безуспешно. А потом мне было сказано, чтобы я русских оставил пока в покое – для меня у них нашлись цели поважнее. Сначала король, а теперь и дофин.
Я задумался – что-то надо было им подкинуть, но не все же? Тут я взглянул в глаза того, второго, которого я про себя называл «мавпой», и понял – эти поймут, если я совру или не расскажу всей правды. Конечно, смерть на виселице будет позорной, но ее я как-нибудь переживу, простите уж за каламбур. Зато я все еще помнил раскаленные, пышущие жаром щипцы, приближавшиеся к моим гениталиям, и понял, что не хочу подобного развития событий.
– То, что я рассказал ранее, имело некоторое отношение к действительности. Я и правда являюсь польским патриотом. Я и на самом деле был оскорблен до глубины души, когда я понял, что новый король не только не собирается вступаться за Польшу, родину его матери, и за своего деда короля Станислава – для меня он все еще был королем – но и собирается оставить русским земли, захваченные ими в Новом Свете.
По тому, как мои собеседники посмотрели друг на друга, я понял, что попал в точку насчет того, откуда они сюда приехали. Но, чуть подумав, решил, что хуже Польше все равно не будет. И продолжил:
– Инициатором обеих акций был де Брольи…
– Позвольте, но ведь он вроде как французский посол в Польше.
– Некто Игнаций Карашевич прибыл сюда в марте и привез инструкции от де Брольи. Подозреваю, что сам де Брольи в это время находился либо в Лотарингии, либо в близлежащих к ней землях Священной Римской империи. Убийством короля занимался не я, мне было поначалу поручено… скажем так, устранение вашей делегации. И я даже послал людей, которые пробовали вас отравить.
– Было такое, – усмехнулся Робинсон. – Но почему вы больше не делали попыток нас убить?
– Мне был дан новый приказ – вас пока не трогать, но проследить, куда вы направляетесь. И когда я доложил, что вы будете в Версале через два дня, произошел тот самый несчастный случай с его величеством. А мне было поручено подготовить засаду, как на вас, так и на дофина. И когда дофин – точнее, уже король – отказался отменять родительский указ о признании договора с Русской Америкой, я приступил к организации покушения на нового короля. Мы собирались это обставить так, что убийство – якобы ваших рук дело. Но получилось то, что получилось…
– Хорошо. Вы сейчас напишете чистосердечное признание в двух экземплярах. Напишете все, начиная с того, что именно вас заслали к дофину, и до последних событий. Если мы решим, что вы ничего существенного не утаили, вас не будут пытать и казнят так, как приличествует дворянину. Мы свое слово держим.
– Согласен, – уныло кивнул я.
Мои гости оставили меня в кабинете, а вскоре мне туда принесли бумагу, чернильницу, песок и набор гусиных перьев, предупредив, чтобы я не выбрасывал и черновики. И я уселся за работу.