Известие, полученное мною из Парижа, заставило меня бросить все дела и поспешить в Петергоф. Похоже, что в самое ближайшее время должны произойти большие перемены в европейской политике – царствовавший во Франции король Людовик XV трагически погиб на охоте. Подробности его смерти в присланной мне записке отсутствовали, но важен был сам факт – один из последних великих французских монархов ушел из жизни, и вместе с ним уходила в прошлое целая историческая эпоха. Новый же король еще никак себя не проявил – он мог быть более благосклонен к России или, наоборот, более враждебно к ней настроен. Я подозревал худшее – все-таки он наполовину поляк и внук короля Станислава Лещинского, которого фельдмаршал Миних изгнал из Польши.
О смерти Людовика XV я решил доложить государыне лично. Как сообщили мне верные люди, канцлер Бестужев вчера вечером изрядно проигрался в карты, потом с горя напился. Теперь он будет отсыпаться до полудня, а вечером отправится отыгрываться. А ведь еще не кончился Великий пост!
Государыня его строго соблюдала, несмотря на плохое самочувствие. Так что на изысканные блюда, которые мне в другое время поднесли бы во дворце, я особо не рассчитывал. Бог с ним, будет Пасха – разговеемся. Пока же подходила к концу шестая неделя Великого поста.
Государыня встретила меня невыспавшаяся и встревоженная. Она была извещена о моем внезапном визите и, как всегда, предполагала самое худшее. Мне стало жалко ее, но такова царская работа – смиренно нести свой крест, управляя такой огромной державой, как Россия.
– Михаил Илларионович, – с ходу набросилась она на меня, – скажи мне Христа ради, что случилось?
– Матушка, – я почтительно поцеловал пухлую ручку царицы, – верные люди из Парижа сообщили мне о кончине короля французского Людовика XV. Что и как случилось, мы пока не знаем, известно лишь, что произошло это на охоте.
Государыня охнула и по-бабьи всплеснула руками:
– Какие страсти Господни! Вот горе-то! А ведь этого самого Людовика мой батюшка прочил мне в женихи! Меня стали учить французскому языку, придворному политесу и танцам. Но не вышло у батюшки выдать меня за него замуж. Что ж, видимо, такова воля Божья.
Императрица повернулась к иконостасу и перекрестилась. Я сделал то же самое. Пусть этот Людовик и папист, но все же человек, и Господь на том свете спросит с него за все его грехи, вольные и невольные.
Государыня задумалась, смахнула со щеки слезу и присела на краешек оттоманки. Я терпеливо молчал, ожидая того момента, когда она возьмет себя в руки и будет готова к серьезному разговору.
– Жизнь царей, как и жизнь простых людей, в руце Божьей, – смиренно произнесла наконец царица. – Всем нам уготован смертный час, вот только неизвестно, когда он настанет, и где именно ждет нас смерть.
– Матушка, уж ты-то нас всех переживешь. Посмотри на себя – ты словно и не постарела совсем!
– Мне-то не лги, Михайло Илларионович, – укоризненно покачала головой государыня. – Знал бы ты обо всех моих болячках…
– Ну, о них никто лучше Жано Лестока не знает, – усмехнулся я. – Только нос свой он совал куда ни попадя, за что чуть было и не лишился его вместе с головой.
Услышав о Лестоке, государыня нахмурилась. Жано был один из тех, кто посадил ее на трон покойного императора Петра Великого. Он знал о ней столько, сколько не знал, наверное, никто. Но знания свои он сообщал в письмах в Париж, где фабриковались пасквили на Елизавету, оскорбляющие ее не только как царицу, но и как женщину. А вот этого ему делать не стоило. Впрочем, за свой длинный язык Жано изрядно пострадал. Он побывал на дыбе, отведал кнута и едва не лишился головы.
– Матушка, как бы то ни было, нам стоит подумать о том, как помириться с Францией и обменяться посланниками. Ведь государства не могут вечно враждовать друг с другом.
Елизавета задумчиво посмотрела в окно. Уже явственно пахло весной, в парке таял снег, и на ветках задорно чирикали воробьи. Скоро в Петергофе заработают фонтаны, и он снова превратится в «парадиз», о котором так мечтал отец императрицы Елизаветы царь Петр Алексеевич.
– Хорошо, Михайло Илларионович, в честь коронации нового французского монарха я, так и быть, помилую Жано. Вот только в Петербурге ему делать нечего. Пусть забирает свои книги и пилюли и поскорее уезжает в Париж, а то и куда подалее.
– Матушка, вы само милосердие, – попытался подольститься я. – Думаю, что французы правильно поймут освобождение Лестока из ссылки. Кроме всего прочего, стоит отправить в Париж официального посланника, который поздравил бы сына погибшего французского монарха с восшествием на престол. Надо только подумать, кого именно послать…
– А ты подумай, Михайло Илларионович, подумай хорошенько, – кивнула императрица. – Может быть, новый Людовик поймет, что Франции лучше дружить с Россией, чем воевать.
– Вот только канцлер Бестужев… – озабоченно произнес я.
– А что нам Бестужев? – государыня пренебрежительно махнула рукой. – Дай нам Господь время и силы разобраться с делами европейскими, и я тогда отправлю господина канцлера на отдых желанный в его вотчины. Чай, не один он такой умный в России.
Императрица снова взглянула в окно.
– Как быстро время летит, Михайло Илларионович. Уже весна-красна наступила. Скоро придет лето, когда все твари земные солнышку радуются. Эх, помнишь, Михайло Илларионович, как мы на Ивана Купалу через костер прыгали и ночью нагишом в реке купались? Страшно было до жути, но рядом со мной были верные люди… Только иных уж нет, а те далече…
Я понимающе кивнул. Я помнил многих, и знатных людей, и мужиков, кто во время обрядов языческих славили Ладу и Ярило. Ох, как ругал нас за это местный батюшка. И правильно делал. Хотя в Святом Писании и говорится: «…и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть»[28]. Грешили мы в молодости изрядно, а теперь к старости нам остается лишь вспоминать о своих грехах да каяться.
– У тебя все, Михайло Илларионович? – зевнув, спросила государыня. – Ну, если так, то ступай себе с Богом. И подумай хорошенько, кого бы стоило послать в Париж. Себя даже не предлагай – вполне вероятно, что я скоро отправлю в отставку канцлера Бестужева, и ты займешь его место. Кстати, можно будет отправить во Францию и тезку твоего, Михайло Ломоносова. Он тут опять повздорил с господами академиками и учинил непотребство в храме науки. Пусть посмотрит, над чем сейчас работают французские ученые, и себя покажет. Хоть Ломоносов и строптивого нрава, но учен зело, и за него нам не будет стыдно.
– Все сделаю, матушка, все, как ты сказала, – я отвесил поклон государыне, снова облобызал ее прелестную ручку и отправился по своим делам, коих у меня было немало.
– Здравствуйте, ваше величество, – произнес я с легким поклоном, когда Станислав Лещинский, герцог Лотарингский и бывший король Польши, вошел в кабинет, куда меня отвел пожилой слуга.
Конечно, если говорить по правде, он уже давно не «величество», да и титул польского короля по закону мой, но что поделаешь – в данный момент это один из немногих моих союзников, и приходится соответствовать. Лещинский благосклонно посмотрел на меня и мягко возразил:
– Уже не величество, а светлость, как, впрочем, и вы, мой дорогой принц.
Но голос его выдавал радость – во-первых, потому, что я назвал его бывшим титулом, которым он очень дорожил а, во-вторых, это был завуалированный намек на то, что и мне титул «круля Речи Посполитой» не достался. Причем меня поначалу поддержал мой кузен Людовик XV, но эта проклятая шлюха, Анн-Мари Пуассон, нагло именующая себя «герцогиней де Помпадур», все испортила. Ничего, хоть смерть кузена и не на моей совести, но именно я дал понять Брольи, что не буду препятствовать подобному решению возникших проблем. Так что в гибели коронованного ничтожества есть и моя заслуга.
Вот только после этого все у нас пошло не по плану. Оказалось, что новоиспеченный король не только не собирается ничего менять в отношениях с русскими, но и успел сдружиться с потаскухой из Креси-Куве. Похоже, все его причитания о том, что нужно хранить верность жене, не более чем разговоры. Ему просто захотелось попробовать то, что некогда привлекло внимание его похотливого отца. А для мадам появилась новая возможность и далее влиять на политику Франции, так что она была рада услужить. Впрочем… Как мне когда-то рассказывал Людовик, в постели она была само совершенство, и ей, судя по всему, весьма нравилось это дело. И сейчас, скорее всего, с ее стороны в шашнях с молодым королем присутствует не только расчет, но и похоть.
Увы, этот авантюрист Брольи, даже не посоветовавшись со мной, послал команду поляков, чтобы прикончить и сына короля. Мне это было бы, скорее всего, на руку – я бы, вероятно, сумел-таки стать регентом при дофине Людовике, ведь Мария Йозефа, его мать, слишком молода и не имеет опыта правления, а его бабушка Мария Лещинская всего-навсего бабушка, а не мать. Но, как бы то ни было, люди Брольи попытались убить внука моего теперешнего собеседника, что могло привести к весьма печальным для Франции последствиям. Именно поэтому я и поспешил в Люневиль, и именно поэтому я здесь.
Как обычно, разговор начался с бутылки вина – вино из своего виноградника Романе-Конти, считавшегося лучшим во Франции, а значит, и в мире, привез лично я[29]. И только после того, как герцог оценил его качество, и мы закусили тем, что принесли его люди, я перешел к делу.
– Ваша светлость, вы, возможно, слышали о покушении на вашего внука.
– Да, мне донесли, – кивнул тот. При этом он посмотрел на меня так, словно именно я гонялся со шпагой в руках за молодым королем.
– Спешу вас заверить, ваша светлость, что на сей раз исполнители действовали по… своей воле, – осторожно сформулировал я. – Я узнал об этом лишь потом, и я…
– Можете не продолжать, ваша светлость, – понимающе кивнул Лещинский. – Я рад, конечно, что мой внук выжил. Рад по-человечески. Но нужно признать, что его действия шли вразрез с нашими, скажем так, надеждами. Так что я могу в чем-то понять тех патриотов Франции – или Польши? Говорят, что все они были моими соотечественниками.
– Именно так, ваша светлость.
– Может, мой внук и изменится, ваша светлость, но я должен с горечью констатировать, что пока что это не совсем тот человек, который должен стать во главе вашей великой державы. Именно поэтому, если бы покушение было удачным, я был бы весьма опечален, как дед, но для страны это был бы неплохой вариант. Впрочем, как если вдруг случится нечто, что помешает ему короноваться.
Я с изумлением посмотрел на герцога, но на лице его не увидел и тени старческого слабоумия. Он действительно готов был пожертвовать жизнью внука для достижения своих целей. И, вспомнив, что вся команда «ассасинов»[30] состояла из поляков, подумал, что вполне вероятно, что именно Лещинский предоставил ее моему подчиненному.
Но вслух я лишь заметил:
– Все же хотел бы пожелать новому королю многих лет жизни и правления, но одновременно и мудрости, которой ему сейчас так не хватает.
– Давайте выпьем за это, – кивнул герцог, и мы чокнулись остатком божественного напитка.
Государыня сегодня была в плохом настроении. Слава богу, я знаю ее уже не первый год и научился по лицу и манере поведения императрицы определять – стоит ли ей сообщать неприятные известия или нет.
Но то, о чем я хотел ей сегодня рассказать, было очень важно и для меня, и для самой государыни. Мне удалось с помощью кузена моего благодетеля Ивана Ивановича Шувалова раскрыть очередную каверзу канцлера Бестужева. Просто замечательно, что Канцелярию тайных розыскных дел возглавляет Александр Иванович Шувалов. Сам по себе он был человеком нерешительным и послушно следовал советам своих близких – кузена Ивана Ивановича и брата Петра Ивановича. Именно такой человек и нужен был нам для того, чтобы свалить ненавистного мне канцлера Бестужева.
О деле купца Зубарева Александр Иванович рассказал нам совсем недавно. Он лично допрашивал этого авантюриста, вся жизнь которого была больше похожа на плутовской роман.
Успев нашкодить у себя на родине в Сибири, Зубарев подался в Петербург, где ухитрился подать в руки государыни челобитную. В ней он доносил, что в Исетской провинции неподалеку от Оренбурга им в старых копях найдены породы, содержащие золото и серебро. Императрица, всегда нуждавшаяся в деньгах, велела проверить предоставленные Зубаревым образцы породы на наличие золота и серебра.
Пробу образцов проводил лично профессор столичной Академии наук Михайло Ломоносов. Он донес, что все образцы представленных ему руд содержат в себе признаки серебра (с расчетом от 2 до 7½ золотников на пуд); между тем Берг-коллегия и Монетная канцелярия в тех же образчиках Зубарева ни золота, ни серебра не обнаружила вовсе. Вызванный для дачи объяснений по этому поводу в Кабинет ее императорского величества Михайло Ломоносов признал свою ошибку и заявил, что во время проб руды Зубарев неоднократно приходил к нему в лабораторию, а иногда и в его отсутствие. Ввиду всего изложенного в объяснении профессора Ломоносова, Кабинет пришел к заключению: «…что при пробе в лаборатории Академии наук Зубарев такое ж воровство учинил, как в Сибири, что показалось серебро, чего не бывало, и то знать можно по примеру прежде таких воров бывших, что неосторожностью пробовщика (ежели воровски не подкупил оного), приближась к месту, где горшок с рудою в огне стоит, и тертого серебра, смешав с золою или другим чем, в горшок бросил, почему и оказывался в пробе выход серебра».
В итоге этот мерзавец Зубарев был отправлен в Шлиссельбург, где им занялась Тайная канцелярия. Там он продолжил врать, рассказав на допросе, что сообщит всю правду только лично государыне. В конце концов, его допросил сам Александр Иванович Шувалов, которому он сообщил, что, дескать, в Сибири многие из числа местного купечества грабят инородцев и утаивают свои доходы от казны. Он также рассказал, что зимою 1751 года был представлен наследнику Российского престола, великому князю Петру Федоровичу, якобы заинтересовавшемуся его открытиями. Однако уже через четыре дня после первого допроса Зубарев заявил в Канцелярии тайных дел, что все эти показания он сделал «вымысля собою». Не удалось доказать и его связь с великим князем.
Тогда у Александра Ивановича лопнуло терпение, и он велел допросить с пристрастием этого авантюриста. Под пыткой Зубарев сознался, что имел намерение или вступить в военную службу, или получить привилегию на устройство заводов, чтобы таким путем оставить за собою во владение купленную отцом его на чужое имя деревню с крестьянами. Розыск по этому делу продолжался около двух лет, и в 1754 году Зубарева отослали в Сыскной приказ, откуда ранней осенью того же года ему удалось бежать. Окольными путями он добрался до границ Польши, а оттуда махнул в Пруссию.
А вот дальше началось самое интересное. Зубарев был пойман в раскольнической Климовой слободе при попытке украсть чужих лошадей. Его доставили в Киевскую губернскую канцелярию, и здесь выяснилось, что он не кто иной, как «приезжий из Пруссии шпион», именовавший себя Иваном Васильевым, о котором еще в июле 1755 года доносили на пограничном между Россией и Польшей Злынском форпосте – беглый крепостной помещика Загряжского. По их словам, Зубарев поднимал раскольников против правительства, обнадеживал их заступничеством прусского короля и уговаривал их помочь возведению на престол императора-младенца Иоанна Антоновича, для которого и корабли уже «в пристойном месте изготовлены».
Доставленный в Канцелярию тайных дел мошенник и вор стал рассказывать Александру Ивановичу Шувалову совершенно невозможные вещи. Дескать, зимой этого года он оказался в Кёнигсберге, где встретился с самим Манштейном, адъютантом прусского короля. Тот отвез Зубарева в Берлин, где с ним якобы беседовал король Фридрих. Беглого мошенника стали склонять к похищению из Холмогор содержавшегося там под стражей Иоанна Антоновича. В случае, если похищение удастся, предполагалось, что король прусский объявит войну России и насильно возведет Иоанна Антоновича на русский престол.
Дальше шло нагромождение самых разных нелепиц, после которых словам Зубарева уже никто не верил ни на грош. Но государыня, которая всю жизнь опасалась дел, связанных с брауншвейгским семейством, на всякий случай велела перевезти Иоанна Антоновича в Шлиссельбург, где содержать под крепкой охраной. В той же «российской Бастилии» все это время находился и сам Зубарев.
Александр Иванович еще раз тщательно проверил показания этого авантюриста и пришел к выводу, что он выдумал все – и встречу с Манштейном, и беседу с королем Фридрихом, который якобы произвел Зубарева в полковники прусской армии.
А вот некоторые моменты главе Канцелярии тайных дел удалось установить. Зубарев оказался пешкой в игре, которую вел против прусского короля канцлер Бестужев. Он хотел, чтобы государыня осерчала на Фридриха и согласилась-таки начать войну с ним. Именно это я и собирался рассказать императрице, и заставить ее задуматься, стоит ли верить канцлеру, для которого личное благо было важнее, чем благо России.
Я рассказал государыне историю с Зубаревым. Она хорошо ее помнила – ведь все, что касалось императора-младенца Иоанна Антоновича всегда волновало императрицу.
– Да, Михаил Илларионович, – вздохнула она, – я даже не знаю, огорчил ты меня или обрадовал. Хорошо то, что король прусский не имеет к этому делу никакого отношения. Плохо же то, что мой канцлер обманывает меня, желая ради своих пенсионов денежных начать войну, которая нам совершенно не нужна. Ну, скажи мне – ради чего мы должны воевать с Фридрихом? Ведь он полководец изрядный, да и войско его сильно…
Я был полностью согласен с императрицей. Последняя наша война была со Швецией, и начата она была еще при правлении матери малолетнего императора – Анне Леопольдовны. Шведы хотели пересмотреть условия Ништадтского мира, но потерпели страшное поражение под Гельсингфорсом. Тогда наша армия под командованием фельдмаршала Петра Петровича Ласси окружила шведскую армию генерала Жана Буске и принудила ее к капитуляции. В результате заключенного в 1743 году в Або мирного трактата шведы признали все условия Ништадтского мира и отодвинули на запад границу между нашими странами.
Больше России воевать вроде бы было не с кем. На юге, правда, на наши рубежи совершали разбойные набеги татары. Но для того, чтобы отбросить их в Крым, у нас пока не хватало сил. А в Европе Россия ни с кем не ссорилась, и встревать в грядущую войну между Англией и Францией нам было не с руки.
– Послушай, Михаил Илларионович, – задумчиво произнесла императрица, – я получила приглашение на коронацию нового французского короля, Людовика XVI. Состоится она в Реймсе первого июля по их летосчислению, а по-нашему двадцатого июня. Подумав как следует, я все-таки решила послать тебя во главе нашей делегации. Ну, в самом деле, не Бестужева же мне туда посылать! Да он там точно напьется вина и поскандалит с французами или пруссаками, опозорив нашу державу. Нет, надо ехать тебе, и никому иному. Тут за тебя и Иван Иванович Шувалов просит. А он человек умный и знает, что говорит. К тому же ты уже бывал в Париже и кое-кого знаешь из тамошних политиков.
Я низко поклонился государыне. Нет, не зря мы обсуждали этот вопрос с Иваном Ивановичем. Он обещал уговорить императрицу назначить меня главой русского посольства. Если мне повезет, то, вернувшись из Реймса, я привезу для России мир. Нам не придется воевать с пруссаками на радость британцам, которые только об этом и мечтают. Эти торгаши привыкли стравливать между собой европейских правителей. Сами же они при этом получают барыши от грабежей иностранных кораблей и захвата чужих колоний.
– Скажи мне, Михаил Илларионович, – поинтересовалась государыня, – кого ты еще хочешь взять с собой на коронацию? Про профессора Ломоносова мы уже с тобой говорили. Кто еще, по твоему мнению, достоин представлять Россию при сем великом событии?
Я сказал, что не готов прямо сейчас назвать фамилии членов делегации, которая поедет в Реймс. Но в самое ближайшее время я это сделаю. В частности, неплохо было бы взять с собой человека, которого можно будет оставить в Париже поверенным в делах, ведь у нас там никого не было с той поры, как оттуда в 1748 году уехал Алексей Леонтьевич Гросс. Именно так мы могли бы посодействовать сближению нашему с французской державою.
– Ты, Михайло, наверное, прав, – задумчиво произнесла императрица. – Но кого ты видишь на месте нашего представителя в Париже?
– Надо подумать, ваше императорское величество. Возможно, надворного советника Федора Дмитриевича Бехтеева; он уже показал себя весьма искусным дипломатом, а, кроме того, он неплохо знает французский язык[31].
Я напомнил императрице и о ссыльном лейб-медике Лестоке. Если мы помилуем его, то сие положительно оценят во Франции. К тому же добрые отношения между нашими державами лишь улучшатся. Что же касается Лестока, то я предложил государыне милостиво попрощаться с ним, проявив при этом христианское милосердие. А сам бывший лейб-медик, как я полагаю, сделает из того, что с ним произошло, должные выводы и больше не будет давать волю своему длинному языку.
Императрица хмыкнула, поморщилась, подумала немного и кивнула мне в знак согласия. Все-таки этот хитрый француз имел немалые перед ней заслуги. Об этом не стоило забывать.
– Пусть Бог нас рассудит, Михаил Илларионович, – наконец решила она. – Токмо он решит, кто из нас был прав или виноват. И с Жано я переговорю. Человек он в общем-то неплохой, только болтлив не в меру, да и гордыня, самый страшный грех, его сильно мучила последнее время. Думаю, что в ссылке он не раз об этом задумывался. А что касается канцлера Бестужева… – тут государыня взглянула мне прямо в глаза и покачала головой, – я тоже подумаю. Если мне станет известно, что он пытается за моей спиной вести свои интриги, то пусть пеняет на себя. Такого я ему не прощу. Ступай с Богом, Михаило Илларионович. Готовься к дороге дальней. И думай – как сделать так, чтобы Россия осталась в стороне от этой ненужной ей войны. А она будет, чует мое сердце! – государыня вздохнула и, повернувшись к иконам, вновь отвесила поклон и перекрестилась.
Сегодня утром ко мне в дом на Васильевском острове прибежал слуга моего благодетеля Ивана Ивановича Шувалова с запиской. В ней была просьба – как только у меня появится возможность, посетить его. Более в записке не было никаких подробностей, поэтому, весьма заинтригованный, я сразу же после завтрака отправился к Шувалову.
Иван Иванович радушно встретил меня и сразу же приступил к изложению того, ради чего он хотел меня увидеть. Суть же дела заключалась в следующем.
В самое ближайшее время в Реймс из Петербурга должно отправиться посольство, которое будет присутствовать на коронации нового французского монарха. Помимо этого, возглавляющий наше посольство Михаил Илларионович Воронцов встретится с новым королем Людовиком XVI и передаст ему послание нашей государыни императрицы.
Я знал, что уже несколько лет отношения между Россией и Францией были хуже некуда, что входило в планы канцлера Бестужева, но явно противоречило государственным интересам нашей державы. Государыня, которой Бестужев подсунул тексты писем, тайно отсылаемых в Париж ее лейб-медиком Жаном Лестоком, пришла в ярость. В посланиях любимца, которому она в свое время полностью доверяла, наша императрица представлялась глупой и капризной барыней, которая думает лишь об одних развлечениях, а судьба нашей страны и нашего народа ее совершенно не интересуют.
Лестока арестовали, пытали, приговорили к смертной казни, но потом сослали сначала в Углич, а потом в Великий Устюг, где он сейчас и пребывает под строгим надзором. Посла же французского маркиза Шетарди выслали из России. Во Франции он сперва попал в опалу и был даже заключен в тюрьму, но вскоре прощен. Он отправился на войну в Италию, дослужился там до генерала. Там он и остался в качестве посланника при дворе короля Сардинии.
Сейчас, похоже, государыня решила восстановить нормальные отношения с Францией. Давно пора – ведь худой мир всегда лучше доброй ссоры. Но только какое я имею отношение ко всем этим делам?
Иван Иванович рассмеялся и сказал, что государыня хочет, чтобы я пренепременно отправился в Реймс вместе с нашим посольством.
– Михаил Васильевич, – сказал он, – а разве вам не хочется встретиться со знаменитыми французским учеными и лично обсудить с ними темы, о которых вы рассуждаете в ваших научных журналах? Вы могли бы заехать и в Париж, где, полагаю, вам будет о чем поговорить с герцогом де Шольном, маркизом де Куртанво или мсье Хелло, который, как и вы, занимается рафинированием металлов и по праву считается первым химиком Франции.
Я ответил Ивану Ивановичу, что, конечно, буду счастлив встретиться с упомянутыми им господами, но как быть с нашими делами в России? Иван Иванович усмехнулся и сказал, что дел в нашем отечестве всегда полно, и для того, чтобы их все переделать, мало одной человеческой жизни. Кроме того, отправить меня во Францию – это пожелание государыни. И не следует упрямиться и перечить ей.
Он был прав, и я, вздохнув, дал согласие, оговорив, что жалованье профессора в мое отсутствие будет своевременно поступать Елизавете Андреевне – моей супруге. Иван Иванович обещал уладить этот вопрос и попросил меня в самое ближайшее время предоставить записку, в которой я изложил бы пожелания, с кем мне следует встретиться в стране галлов и какие вопросы обсудить в первую очередь.
– Да, Михаил Васильевич, – вспомнил Шувалов, – надеюсь, что в Реймсе вы встретитесь с представителями таинственных русских, которые так славно показали себя в Новой Франции. Они уже во Франции и успели наделать много шума. Ведь именно они спасли нового короля от смерти. Мне сдается, что с этими людьми нам стоит подружиться. Тем более что, по некоторым сведениям, они из Франции намерены приехать в Россию.
– Вот как! – я был, прямо скажем, удивлен. – Только ради встречи с ними стоит отправиться в те края. Я часто думал об этих людях, которые непонятно откуда взялись, объявились там, где русские ранее никогда не жили, и сразу же вступились за французов и местных туземцев, которых пытались покорить алчные и наглые британцы. Иван Иванович, а может быть, стоит послать во Францию кого-нибудь из военных? Ведь, как я слышал, умение вести бой новым, необычным способом помогло этим русским и союзным им французам разбить хорошо обученные полки англичан. Думаю, что и нашим военным есть чему у них поучиться.
– Я тоже думал об этом, – задумчиво произнес Шувалов. – Но у меня нет на примете никого, кого можно было отправить с посольством Михаила Илларионовича Воронцова. Люди в высоких чинах очень плохо воспринимают все новое. Они считают, что им нечему учиться.
– А что, если… – сказал я, вспомнив вдруг о поручике Ингерманландского полка Суворове, с которым я случайно встретился в особняке Иван Ивановича. Он почему-то сразу же пришелся мне по душе. Может быть, потому что он, как и я, был пиитом? Только неплохо было бы сначала переговорить с ним и узнать, желает ли он отправиться во Францию, чтобы встретиться там с русскими, живущими и сражающимися в Новой Франции. Поэтому я не стал пока ничего говорить почтенному Ивану Ивановичу, лишь намекнув ему, что у меня есть на примете человек, который мог бы с пользой для нашей армии обсудить новые приемы боя с теми, кто так лихо разгромил британцев.
Шувалов пообещал мне, что прислушается к моей рекомендации и своевременно ознакомит с предложенной мной кандидатурой государыню.
– Думаю, что каждый русский офицер посчитает за честь выполнить поручение императрицы. Так что, прошу вас, Михаил Васильевич, поспешайте и готовьтесь к вояжу во Францию. Я переговорю с Михаилом Илларионовичем Воронцовым, и надеюсь, что в самое ближайшее время вы с ним встретитесь, чтобы обсудить все вопросы…
Вечером, выполняя приказ своего патрона, сэра Чарльза, я приехал во дворец русского канцлера Бестужева, чтобы передать этому ненасытному пияку[32] штоф с гданьской «Золотой водой». И заодно выполнить одно деликатное поручение.
Сэр Чарльз поручил разузнать про состав русской делегации и маршрут, по которому она будет двигаться в Париж. Кроме того, мой патрон поручил мне уломать Бестужева и добиться у него разрешения включить в число тех, кто отправится в столицу Франции, одного моего знакомого. Как я понял, у сэра Чарльза уже были люди в этой делегации. Но лучше будет, если шпионов – назовем вещи своими именами – будет как минимум двое. Нужно, чтобы вице-канцлер Воронцов и его люди не смогли добраться до Парижа и встретиться с новым французским королем.
Дело в том, что сближение России и Франции было бы опасно не только для Англии, страны, послом которой был сэр Чарльз. Опасно это было для меня, точнее, для нас – патриотов Речи Посполитой, представителей партии, противостоящей ныне правящему польскому королю Августу III. Точнее, курфюрсту Саксонии, которому Польша была нужна лишь как бездонный кошелек, откуда можно черпать деньги для своих нужд. Наша партия, получившая среди патриотов Речи Посполитой название «Фамилия», боролась с поляками, которые поддерживали саксонского выродка и получали деньги из Франции. Они выступали за сохранение старых порядков, когда любой захудалый шляхтич мог сорвать решение, принятое Сеймом, выкрикнув «Не дозволям!». Из-за них наша Великая Польша докатилась до того, что на престол Пястов лезли те, кого иностранные державы решили сделать польскими королями.
Я посоветовался с главой нашей партии, своим дядей по матери, великим канцлером Литовским Михаилом Фредериком Чарторыйским. И он решил, что жизненно необходимо разрушить намечающийся союз между Россией и Францией. Но еще он мне написал, что не знает, как это сделать, и умывает руки. Пусть, мол, все идет, как идет.
Канцлер Бестужев был трезв и хмур. Сегодня поздним вечером его ждала аудиенция у российской императрицы Елизаветы. Он принял от меня штоф с «Золотой водой», вздохнул и убрал его в свой поставец, где хранились рюмки, серебряные стаканы и все необходимое для выпивки.
Потом Бестужев повернулся ко мне, внимательно посмотрел мне в лицо и, не говоря лишних слов, протянул листок бумаги.
– Запомните, что здесь написано, – сказал он. – Я при вас сожгу эту записку, и вы в точности передадите написанное в ней уважаемому сэру Чарльзу.
Я внимательно перечитал записку. В ней было написано: «Либава – Штеттин – Копенгаген – Дюнкерк».
– Понятно, – пробормотал я. – Посольство отправится во Францию морем.
– Именно так, мой друг, именно так, – кивнул Бестужев. – В их распоряжении будет 54-пушечный военный корабль «Шлиссельбург». Капитан его, Матвей Жидовинов – опытный моряк.
– Но когда именно это произойдет?
– Да, и еще. Посольство отправится из Петербурга в Либаву в ближайшие дни. О точной дате, равно как и предполагаемой дате отплытия, я сообщу вам чуть позже. То же и про состав делегации – пока что мне известно лишь то, что, как я и предполагал, ее главой будет граф Воронцов.
Потом, когда я сжег записку на огне свечи, канцлер собрал на серебряное блюдо пепел и вытряхнул его в камин.
– Я вас больше не задерживаю, молодой человек, – сказал он. – И не забудьте передать поклон великой княгине Екатерине Алексеевне, ведь вы ее сегодня вечером увидите, – при этих словах лицо его расплылось в похотливой гримасе.
– Граф, – я с трудом сдержался, чтобы не надерзить русскому канцлеру, – великая княгиня ценит ваш ум и честность. Я обязательно передам от вас поклон. Только есть у меня одна просьба… – тут я внимательно посмотрел на канцлера, который все никак не мог оторваться от созерцания привезенного мною штофа.
– Говорите, мой друг, я вас внимательно слушаю. Постараюсь вам помочь, хотя не все в этой стране мне подвластно.
– Это касается посольства, которое должно вот-вот отправиться во Францию. К нему хотел бы присоединиться мой друг – Зигмунд Запольский. Поверьте, этот юноша из хороший семьи. Он достаточно богат и умен. Зигмунд хочет познакомиться с сильными мира сего, которые соберутся на коронацию в Реймсе и на празднествах в ее честь в Париже. Думаю, что он на всю жизнь будет благодарен вам. Кстати, именно он и преподнес вам в качестве подарка эту прекрасную «Золотую воду».
Последний аргумент, видимо, окончательно убедил русского канцлера.
– Хорошо, – сказал он, – я подумаю. Как вы сказали, его зовут?.. Зигмунд Запольский? Я не могу припомнить эту фамилию.
– Род Запольских имеет литовское происхождение и принадлежит к гербу «Побог» – в поле лазоревом серебряная подкова шипами вниз. Среди предков Зигмунда был великий коронный гетман Станислав Конецпольский.
– Ну, если так… – кивнул канцлер. – Думаю, что я смогу выполнить просьбу вашего друга. Тем более что в таком случае информацию о составе делегации и точных датах ее отбытия – и отплытия – вы сможете получить от этого вашего Зигмунда.
– Именно так, граф.
– Хорошо. Ждите от меня посыльного, который передаст вам окончательное решение. Все, ступайте…
Бестужев еще раз вздохнул, бросил тоскливый взгляд на штоф и кликнул слугу, который должен был проводить меня до кареты.