Сегодня в полдень, когда на «Крепости Эмден» пробили восемь склянок[92], я заметил на горизонте приближающийся к нам корабль. Когда он приблизился к нам на расстояние в несколько кабельтовых, какой-то человек в расшитом серебряным позументом кафтане стал размахивать над головой белым платком, стараясь привлечь наше внимание. Я попросил одного из своих людей принести мне подзорную трубу. Наведя ее на «голландца», я внимательно осмотрел его палубу. Ничего подозрительного я не заметил. Корабль как корабль. Таких мне немало пришлось видеть во время моего морского путешествия. Но что-то мне в нем не нравилось – что именно, я не мог сказать, но интуиция меня редко подводила. Кстати, подполковник Хасханов, которому я рассказал, что нередко могу предчувствовать будущие неприятности – как, например, как я чуть не погиб при нашей первой встрече, либо у Ниагары – сказал мне, что к этому стоит прислушиваться.
Капитан Мишель, который, как и я, внимательно разглядывал в подзорную трубу быстро приближающийся к нам корабль, приказал убрать часть парусов. Немецкий язык я не знал (впрочем, как рассказал мне Клаус Кинцер, то, что капитан считал немецким, было чем-то средним между северными диалектами этого языка и его родным фламандским, который ни разу не немецкий). Но когда Клаус по моей просьбе спросил капитана о том, что происходит, тот ответил:
– Вероятно, у них для нас есть вести, либо они хотят что-то узнать у нас, либо нуждаются в помощи. Хотя мне такое внимание тоже не очень нравится…
Я попросил Клауса передать ему, что, наверное, лучше не рисковать и сделать вид, что мы не заметили подаваемого нам сигнала. Но капитан Мишель лишь усмехнулся и, снисходительно посмотрев на меня, что-то произнес. Клаус перевел это так:
– Мы не трусы, господин офицер, и это – обычное дело в мореплавании. А если вам так страшно, то ступайте-ка лучше в свой кубрик.
Я кивнул капитану – ведь, как говорят моряки, в море он первый после Бога – и покинул шканцы[93]. Взяв под руку Клауса Кинцера, я огляделся по сторонам и шепнул ему на ухо:
– Не нравится мне все это, мой друг. Кстати, почему-то мне кажется, что это не голландский корабль. Я, конечно, не сильно разбираюсь в морских делах, но убей меня гром, если это судно не сильно смахивает на британца. Тогда зачем он поднял голландский флаг? Непонятно…
– Капитан вряд ли тебя послушает, – вздохнул Клаус. – Мы, швабы, считаемся упертыми, как ослы. Но фламандцы раз в сто упрямее нас.
– Хорошо. – Я, наконец, принял решение. – Будь добр, предупреди всех наших о приближающейся опасности. Скажи, чтобы они приготовили оружие, и позови ко мне поручика Суворова.
В отведенном мне закутке я открыл свой походный сундучок и достал из него два отличных пистолета работы Кинцера. Зарядив их, я занялся холодным оружием. Вполне вероятно, что нам придется схватиться с врагом врукопашную. Тогда не помешает острый кинжал или томагавк, который в память своих индейских предков я всегда держал наготове. Подумав, я набросил широкую кожаную перевязь с зажимами для пистолетов. В бою их удобнее всегда держать под рукой.
Экипировавшись, я отправился к трапу, ведущему на верхнюю палубу. Там уже толпились мои люди, два гвардейца Суворова и четыре калмыка, сжимавших в руках свои луки. Я усмехнулся – хотя многие и считали это оружие допотопным, но метко пущенная стрела валила противника ничуть не хуже мушкетной пули.
Тем временем наверху, на палубе «Крепости Эмден» раздались тревожные крики. Потом корпус корабля содрогнулся от удара.
Поручик Суворов криво усмехнулся и посмотрел на меня.
– Мой друг, – сказал он, – а ведь нас пытаются взять на абордаж. Так что нам следует как можно быстрее выбираться на палубу, чтобы помочь команде справиться с пиратами – а я не сомневаюсь, что это именно они напали на нас.
– Согласен, – кивнул я. – По моей команде – всем наверх. Похоже, что сегодня нам предстоит схватка не на жизнь, а на смерть.
Тем временем, словно в подтверждение слов Суворова, на верхней палубе загремели выстрелы и послышались истошные вопли. Я рванулся наверх, и за мной по трапу стали выскакивать наружу вся моя команда.
Оказавшись на палубе, я увидел, что «голландец» стоял борт о борт с «Крепостью Эмден», и с него к нам на борт лезли какие-то разномастно одетые вооруженные люди. Прусские морские пехотинцы, столпившиеся на шкафуте, вели по ним частый и довольно меткий огонь. С десяток нападавших были убиты. Их трупы валялись на палубе в лужах крови.
– Осторожней! – крикнул я. – Смотрите под ноги!
В кровяных лужах ноги скользили, словно по льду. Можно было легко поскользнуться и потерять равновесие.
Наше появление на верхней палубе оказалось для нападавших полной неожиданностью. Они его явно не ожидали. Ну а мы разрядили в них свои пистолеты, после чего вступили в рукопашную схватку.
На меня с ревом накинулся здоровенный рыжий верзила, размахивающий катлассом[94]. Я отбил удар сабли томагавком и выстрелил противнику в живот из пистолета. Тот взвыл от боли и рухнул на окровавленную палубу.
Потом на меня накинулось сразу двое – один из пиратов был вооружен кортиком, второй – интрепелем[95]. Тому, у которого в руках был кортик, я разрубил голову томагавком. Второй же, умело орудуя своим топориком, увернулся от моего удара и приготовился швырнуть его в меня. Но кто-то из калмыков успел выпустить в него свою стрелу, вошедшую моему противнику в глазницу.
– Мой друг, берегитесь! – раздался у меня под ухом крик поручика Суворова. Я шарахнулся в сторону, и удар катласса лишь скользнул по моему правому плечу. Но пирату все же удалось рассечь мне кожу. Кровь струйкой потекла по руке, которая потеряла подвижность.
Возможно, что мой враг добил бы меня следующим ударом, но Суворов, оказавшийся рядом со мной, сделал выпад и проткнул шпагой грудь пирата. Похоже, что лезвие его шпаги пробило сердце разбойника – тот выронил саблю и с размаху рухнул на палубу.
Тем временем схватка на палубе «Крепости Эмден» подошла к концу. Все пираты, сумевшие пробраться на его борт, были или убиты, или ранены. Но разъяренный предательским нападением капитан Мишель велел продолжить сражение уже на борту пиратского корабля. Прусские морские пехотинцы дали несколько залпов из своих ружей, а моряки «Крепости Эмден» выпалили по мечущимся по палубе вражеского корабля из мушкетонов[96]. Часть же команды нашего корабля и мои парни стали карабкаться на палубу противника.
Ошеломленные нашим натиском пираты сопротивлялись недолго. Потеряв больше половины своей команды, они поняли, что сегодня не их день, и запросили пощады. Прусские морские пехотинцы отложили свои мушкеты и стали сноровисто вязать пленных.
Я осмотрелся по сторонам. Все мои люди были живы. Несколько человек ранены, но, к счастью, легко. С дюжину моряков и морских пехотинцев из команды «Крепости Эмден» были убиты. Раненых оказалось еще больше – около двух десятков. Причем более половины из них получили тяжелые ранения. А в общем можно было сказать, что мы дешево отделались. И сами уцелели, и врага победили.
Теперь нам предстояло разобраться, что за люди напали на нас и с какой целью они это сделали.
Передо мной лежал прекрасный город, раскинувшийся на левом берегу величественного Одера. Да, еще немного, и мы сойдем на благословенную сушу – нам предстоит провести несколько дней на территории Прусского королевства. Это означает, что очередной этап нашего морского путешествия наконец-то подошел к концу после множества приключений, которые достойны страниц какого-нибудь авантюрного романа – но, увы, далеко не все из них оставили добрые воспоминания.
Мне всегда казалось, что схватки с пиратами и кровавые абордажи происходят где-то далеко, в южных морях. Но, как оказалось, таковые могут произойти и совсем рядом с нашим Отечеством.
Скажу прямо – для меня все было неожиданно. И хотя мой новый друг, старший лейтенант Аластер Фрейзер, и предупреждал о возможных неприятностях, мне казалось, что он чрезмерно осторожен. Но получилось так, что прав оказался он, а не я. И, если бы не его подготовка к атаке нашего корабля вражеским корсаром, я бы вряд ли остался в живых.
Аластер показал себя молодцом. А я поначалу немного растерялся и не сразу сообразил, что, собственно, происходило, и как следовало поступать в подобных случаях. Все произошедшее вспоминается мне, словно обрывки какого-то кошмарного сна.
Вот я со шпагой в одной руке и с пистолетом в другой кручусь в гуще рукопашной схватки, стараясь отразить направленные в меня удары и делая в ответ выпады, которые, к моему удивлению, попадают в цель. Рядом со мной яростно орудует саблей калмык Дарсен. Один взмах острого клинка, и на палубу падает отрубленная кисть супостата, продолжающая сжимать смертоносный клинок. Пират истошно вопит, схватившись за окровавленный обрубок руки, из которого струей хлещет кровь.
Я поворачиваюсь и вижу, как на Аластера набрасывается разбойник, вооруженный саблей. Один из ударов пирата обрушился на плечо моего друга. Надо его выручать! Я, как меня учили старые сослуживцы, воевавшие еще в Крыму в армии фельдмаршала Миниха, пригнувшись, наношу удар шпагой в грудь врага. Тот роняет саблю и словно подкошенный падает на палубу нашего корабля. Далее из пистолета я застрелил пирата, пытавшегося ударить абордажным топориком гренадера, орудовавшего мушкетом, словно мужик дубиной. Гренадер благодарно мне кивнул и прикладом мушкета разнес голову пирата, размахивавшего саблей.
Все закончилось в течение получаса, хотя мне показалось, что бой этот длился чуть ли не весь день. Мы победили разбойников и взяли в полон тех из них, кто успел бросить оружие и запросить пардону.
Когда выстрелы и яростные крики стихли, я услышал плеск морских волн и стоны раненых. С удивлением увидел я стоявшего у трапа, ведущего на нижнюю палубу, графа Воронцова с пистолетом в одной руке и простреленной треуголкой в другой. А ведь мы просили его не лезть в драку. Но все-таки он молодец. Как и глава посольства русских американцев Кузьма Новиков. Вот он стоит, сжимая в руке окровавленный топор. А рядом с ним, опершись на его плечо, всхлипывает Кристина – супруга Кузьмы.
Вторая дама, которую звали Дженнифер Робинсон и которая, как я слышал, была дочерью шотландского герцога Кера, вместе со своим мужем Томасом осматривала раненых и перевязывала их раны. Аластер, правый рукав камзола которого потемнел от крови, лишь отмахнулся от предложения лекаря и внимательно осматривал связанных пленных. Интересно, кого он там ищет?
Аластер указал одному из своих солдат пальцем левой руки на лежавшего на палубе корсарского корабля мужчину в нарядном камзоле, расшитом серебряным позументом, и велел отделить его от прочих пленных. Я сообразил, что мой друг хочет немедленно его допросить. Я подошел к Аластеру и тоном, не терпящим возражений, заявил, что, пока его не перевяжут, никаких допросов и прочих действ я ему производить не позволю.
В общем, где-то через час мы уже сидели в каюте, любезно предоставленной нам капитаном Мишелем, и задавали вопросы пленному, которому они (эти вопросы) очень не нравились. Но отвечать на них человеку, назвавшемуся Джоном Инглендом, все же пришлось.
И тут выяснились удивительные вещи. Оказывается, корабль, захваченный нами, был отнюдь не пиратом, а британским капером, то есть имел выданный ему в Британии каперский патент. Корабль сей носил гордое имя «Король Джеймс». А сам мистер Ингленд был лейтенантом британского королевского флота. Он должен был захватывать в водах, прилегающих к Франции, французские торговые суда, хотя война между Англией и Франции еще не была объявлена.
Только, как оказалось, добычей этого самого Ингленда становились не только французские корабли. Во время осмотра захваченного нами судна в его трюме мы обнаружили богатую добычу – индиго, табак и сахар, а также бочки с первоклассным португальским вином – мадерой. Ингленд пояснил, что они захватили все это на датском торговом корабле, следовавшем с Датских Виргинских островов, расположенных в Карибском море.
Кроме того, в каюте Ингленда мы нашли сундучок, набитый драгоценностями и золотыми монетами. Судя по всему, это тоже был добыча пиратов – язык не поворачивался назвать их каперами, хотя я не видел большой разницы между теми и другими.
Капитан Мишель заявил, что все захваченное у британцев по праву принадлежит нам и его экипажу. Но сейчас для нас было самым важным добраться до Гамбурга и оттуда по земле в Любек, где нас должен был дожидаться «Шлиссельбург». По нашим расчетам, ремонт на нем вот-вот должен был закончиться. А уже из Любека на борту этого русского военного корабля мы собирались проследовать в Штеттин, где нас ожидали кареты для поездки в близлежащий Берлин. Там нас ждала встреча с прусским королем Фридрихом II.
Все так и произошло – вот только пруссаки прислали в Штеттин всего лишь две кареты для членов наших делегаций, присовокупив, что охрана у них своя, и в услугах наших калмыков, а также людей Аластера, нет необходимости. Так что поехали в Берлин лишь немногие, но в их число входили и мы с Аластером.
После схватки с пиратами неподалеку от Дюнкерка нам понадобилось какое-то время для того, чтобы очухаться и решить, что делать дальше. Ясно было только одно – чем быстрее мы окажемся в России, тем в большей безопасности мы будем. Об этом же мне твердила и моя ненаглядная Кристина, которая была сильно напугана видом крови и убитых людей. Ну, с ней все ясно, женщина есть женщина, и подобные зрелища не для нее.
Как бы то ни было, посещения прусской столицы нам было не избежать. Впрочем, этот визит я посчитал достаточно важным для моей родины. А для меня – и для Кристины тоже – это означало еще и возможность увидеть нечто новое. От многих я слышал, что прусская столица хоть и не зело украшена, но ее все равно стоит посмотреть. Но сначала нужно до нее добраться.
На совещании, которое мы устроили совместно с графом Воронцовым, капитаном Жаном Франсуа Мишелем и прусским послом графом фон Герцбергом, было решено для начала пополнить команду «Крепости Эмден». В сражении с пиратами прусские моряки понесли немалые потери, и им было трудно управляться с парусами. К тому же капитан Мишель решил взять на буксир захваченный каперский корабль и привести его в прусский порт. Там «Короля Джеймса» и его имущество, в которое вполне справедливо было включить и то, что морские разбойники успели награбить, следовало продать с аукциона. А потом честно разделить полученную выручку.
Мишель, у которого были хорошие знакомые в Дюнкерке, взял на себя заботу о пополнении экипажа. Он велел поставить на якорь «Короля Джеймса», а сам на «Крепости Эмден» отправился в Дюнкерк, благо до него было всего несколько десятков миль хода. Я же вспомнил свою молодость и, собрав молодцов, умевших обращаться с топором, занялся ремонтом поврежденного в бою английского капера.
Тем временем Аластер Фрейзер вместе с поручиком Суворовым и командиром калмыков Дарсеном приступили к допросу захваченного нами главаря пиратов. Конечно, им было далеко до индейцев, которые у своих столбов пыток могли заставить заговорить даже деревянных идолов. Но все же, как я понял, они умели развязывать языки даже у таких упрямцев, какими считались ирландцы (а капитан Ингленд, несмотря на свою фамилию, означавшую, как известно, «Англия», оказался именно ирландцем.)
К вечеру, когда работа на захваченном корабле прекратилась, Аластер рассказал мне, что им удалось узнать от пленного. Оказалось, что приказ напасть именно на наш корабль исходил от человека из окружения британского короля Георга. Конечно, их слова – это еще не доказательство того, что все было сделано с ведома английского короля. Но даже того факта, что у Ингленда оказался корсарский патент, а уоррент-офицер[97] морской пехоты Джонсон находился на королевской службе, было более чем достаточно для весьма серьезных обвинений.
Впрочем, продолжить допрос Ингленда и Джонсона мы решили в Берлине, куда мы все направлялись. Именно там прусский король должен принять окончательное решение относительно этих разбойников. Зная суровость короля Фридриха, можно было предположить, что по приговору суда этих мерзавцев казнят.
На следующий день к нам вернулся капитан Мишель на своем корабле. Он привез два десятка моряков, нанятых в Дюнкерке. С их помощью мы поставили паруса и без особых приключений добрались до Гамбурга, где «Король Джеймс» и его груз были проданы за очень неплохие деньги. Капитан Мишель настоял на том, чтобы большая часть выручки досталась русским делегациям. Конечно, аккуратный фламандец вел строгий учет приходов и расходов, и некоторую сумму он вычел из нашей доли, но то, что оставалось, оказалось более чем внушительно.
– Да хранит вас Господь, – сказал он нам на прощание. – Мы возвращаемся в Эмден, а оттуда в скором времени вновь уйдем в Китай. Ведь нужно успеть добраться до него еще до начала осенних штормов. Но, даст Бог, мы еще когда-нибудь свидимся с вами. Поверьте мне, если бы не вы, то я бы лишился не только своего корабля, но и жизни, – капитан покачал головой, услышав, что мы с графом Воронцовым хотим взять денег и ценностей меньше предложенного. – По словам этого мерзавца Ингленда, они перебили экипажи захваченных ранее судов – а на «Святом Фоме» – так назывался захваченный ими датский корабль – было и несколько пассажиров, которых постигла та же участь.
Доли петербургской делегации, по словам Воронцова, хватило и на выплату всех долгов, на ремонт «Шлиссельбурга», и даже осталась еще немалая сумма для непредвиденных расходов. И это после того, как каждый член делегации получил немалую сумму на руки. Те же, кто успел повоевать во время нападения пиратов, получили по тройной доле.
Только Аластер Фрейзер отказался от денег и попросил вместо них дать ему нарядные золотые серьги с аметистами. На вопрос, кому он хочет преподнести такой, поистине королевский подарок, Аластер лишь усмехнулся, но так ничего толком и не сказал. Я догадался насчет той красавицы, которой весьма были бы к лицу эти серьги, но промолчал. Надо будет, наш храбрец сам все потом расскажет.
В Гамбурге же произошла встреча с моим племянником Тимохой. Он уже успел побывать в Петербурге и вернуться назад. В качестве доверенного лица главы Тайной канцелярии графа Александра Шувалова он должен будет сопровождать нас во время нашего пути домой, дабы обезопасить нас от всяческих напастей. На ухо Тимоха шепнул мне, что и глава прусской тайной службы генерал Манштейн, в свою очередь, будет нас охранять после нашего прихода в Штеттин. От короля Фридриха он получил строгий наказ – сделать все, чтобы с нами не случилось ни одной неприятности.
Сразу после аукциона мы распрощались с Мишелем и отправились по суше в Любек. Мы еще не прибыли в Штеттин, посему Аластер и его люди, а также гвардейцы и калмыки поручика Суворова, несли и далее охранную службу, но путешествие наше прошло без особых приключений.
Зато в Любеке мы узнали, что «Шлиссельбург» уже отремонтирован, но верфь не просто потребовала заплатить за свою работу, но еще и пригрозила продать наш корабль с молотка, если деньги на его ремонт не были бы внесены до конца июля. К счастью, запрашиваемая ими сумма была достаточно мала по сравнению с имевшимися у нас деньгами, хотя и мы, и – к моему удивлению – граф фон Герцберг настояли, чтобы часть средств внесли мы. Но перед оплатой я решил лично на пару с капитаном 2-го ранга Матвеем Жидовиновым проверить качество ремонта.
Как оказалось, корабельных дел мастера работали спустя рукава. Мы ткнули носом любекских мастеров на их огрехи и сказали, что при покойном нашем государе Петре Алексеевиче они отведали бы его знаменитой дубины за подобную работу. В ответ они подняли шум, но потом вынуждены были согласиться с нашими доводами и вернули часть денег за скверно выполненный ремонт. Как бы то ни было, из-за них мы потеряли еще три дня.
Кстати, когда мы вышли в море, нам встретился идущий под всеми парусами в Любек бриг, на котором возвращался из Копенгагена офицер «Шлиссельбурга» с векселями и увесистым кошельком, набитым серебряными прусскими талерами. Это посол России в Дании, бывший президент Петербургской Академии наук барон фон Корф нашел требуемые для ремонта деньги и отослал их под надежной охраной в Любек.
Я много хорошего слышал о бароне Корфе от своего друга Михайло Ломоносова. Именно по его ходатайству Михаила направили на обучение в Германию, и по личному распоряжению барона была напечатана ода «На взятие Хотина», которая мне так понравилась.
Так как эти деньги точно так же были взяты в долг, мы отправили их обратно в датскую столицу, присовокупив письмо со словами благодарности, подписанное и графом Воронцовым, и лично мною.
А в Штеттине местные мастера продолжили ремонт «Шлиссельбурга», пообещав закончить все работы к нашему возвращению из Берлина. Репутация штеттинских мастеров была всяко лучше, чем любекских, да и денег они запросили чуток поменьше. Более того, они обнаружили и другие недостатки в работе своих собратьев по ремеслу, которые даже мы с капитаном Жидовиновым не заметили.
И, оставив большую часть делегации – и, в частности, нашу охрану, – мы с графом Воронцовым отправились на присланных за нами экипажах в Берлин. С нами ехали Аластер, Томми Робинсон с супругой и моя Кристина, а с графом Воронцовым – трое его людей, включая и поручика Суворова.
Мой старый приятель граф Финк фон Финкенкенштейн лукаво улыбнулся и поднял кверху указательный палец.
– Еще раз хочу напомнить вам, Михель, – сказал он мне, – что король хочет побеседовать с вами приватно, так что он примет вас как обычных гостей, без особых церемоний. Вы ведь знаете, что наш Фриц считает, что титулы – украшения глупцов.
Я кивнул, соглашаясь с тем, что сказал мне лучший друг короля. Конечно, к людям благородных кровей простолюдины должны обращаться с почтением, но дворяне, независимо от их титулов и чинов, обязаны с уважением относиться друг к другу. Это касалось и венценосных особ. Тот же Фридрих как-то раз сказал: «Король – первый слуга и первое должностное лицо в государстве».
По моему мнению, прусский король находился под сильным влиянием своих французских друзей – Вольтера и его единомышленников. Но в то же время нельзя не отметить, что Господь не обделил Фридриха талантом государственного деятеля и полководца. Он даже написал политический трактат, названный им «АнтиМаккиавели», в котором с философской точки зрения излагал свои взгляды на будущее.
В ожидании встречи с королем мы – на аудиенцию к нему был приглашен также и Кузьма Новиков – любовались королевским дворцом, который, по моему мнению, не уступал некоторым дворцам Петербурга. Впрочем, Фридриху больше нравилось, когда его резиденцию называли «Прусским Версалем».
Я слышал, что король пребывает в Сан-Суси с конца апреля до начала сентября. И хотя само название дворца говорит об отдыхе монарха от всех государственных дел[98], но именно здесь король принимал самые важные в своей жизни решения. По вечерам он, дабы отдохнуть от трудов праведных, музицировал на флейте, исполняя сочиненные им симфонии и концерты.
Чтобы женщины не докучали Фридриху своими просьбами и капризами, он постарался избавиться от них, передав своей супруге Елизавете-Кристине дворец Шёнхаузен в предместье Берлина Панкове. В Сан-Суси же собирались лишь мужские компании, причём в них состояли только те лица, кого король желал увидеть. Сегодня мы оказались в их числе.
Король встретил нас как старых знакомых. С улыбкой на лице он подошел ко мне и Кузьме, поздоровался по-французски и предложил присесть за стол, заваленный бумагами. Видимо, Фридрих до нашего прихода занимался изучением важных государственных документов.
– Я много слышал о вас, граф, – обратился он ко мне. – Поверьте, я считаю вас одним из лучших европейских дипломатов. К сожалению, вы не всегда можете решать вопросы войны и мира. Канцлер Бестужев пытается поссорить наши страны, вступая в сомнительные союзы с некоторыми государствами, которые просто мечтают столкнуть на поле боя Россию и Пруссию. А ведь нам с вами просто нечего делить. Между Берлином и Санкт-Петербургом нет спорных вопросов, которые могли быть стать для наших стран поводом для войны. Существует, правда, проклятый «польский вопрос»…
Тут король покачал головой и внимательно посмотрел на меня.
– Ваше величество, – ответил я, – польский вопрос можно было бы назвать скорее польско-саксонским. Ведь не секрет, что король Польши и курфюрст Саксонии Август III в данный момент находится под влиянием Вены. Точнее, даже не сам Август, а его первый министр граф Брюль. Тут сплелся такой клубок, что даже змеи в брачный период могли бы позавидовать. Ведь король Польши женат на дочери покойного австрийского императора Иосифа I. Отсюда и метания польско-саксонской политики. Точнее, саксонской, потому что власть Августа в Польше чисто номинальная.
– Я слышал о польском неустройстве, – кивнул король. – Действительно, в царствование курфюрста Саксонии и короля Польши Августа III из четырнадцати собранных коронных сеймов лишь один прошел успешно. Да и в политике саксонцы так и не нашли себе настоящих союзников. Один раз они воевали с Австрией в союзе с Пруссией, Баварией и Францией[99]. Потом, помирившись с императрицей Марией-Терезией, саксонцы решили сразиться с прусской армией. Как вы помните, это закончилось для них печально. По условиям Дрезденского мира, Саксония была вынуждена выплатить Пруссии миллион талеров в качестве репарации. Но битым неймется. Мне известно, что Австрия и Саксония готовятся к реваншу. Они лихорадочно ищут союзников. Как я понял, нынешний король Франции не желает подставлять бока под удары моих гренадеров. А вот Россия?
– Ваше величество, – ответил я, – думаю, что России нет необходимости вступать в войну, которая ей совершенно не нужна. Прожекты канцлера Бестужева могут так и остаться прожектами, если…
Тут я внимательно посмотрел на Фридриха.
– Говорите, мой друг, смелее, – улыбнулся король. – Я догадываюсь, о чем сейчас пойдет речь.
– Мне необходимо доказать государыне, что политика канцлера Бестужева ведет мою страну в пропасть. Я знаю, что у вас имеются серьезные доказательства нечистоплотности канцлера, и даже прямой его измены.
– Именно так, граф, именно так, – кивнул Фридрих. – Благодаря стараниям генерала Манштейна мне удалось добыть документы, написанные канцлером Бестужевым, которые я вам незамедлительно предоставлю. Надеюсь, что вы правильно ими распорядитесь. Хочу добавить, что Пруссия и Россия, оставаясь нейтральными, могли бы поучаствовать в окончательном разрешении польского вопроса. Ведь Саксония будет повержена – в этом я не сомневаюсь. Униженная Вена не сможет помешать нам разделить Польшу, которая превратилась в рассадник смуты в Европе. Ну, этот вопрос будущего. Надеюсь, что я смогу разрешить его с новым российским канцлером.
Король прищурил правый глаз и внимательно посмотрел на меня. Я понял его намек. Впрочем, делить шкуру неубитого медведя – самое неблагодарное занятие. Для начала следует избавиться от Бестужева.
Кузьма Новиков, внимательно слушавший мою беседу с королем, понял, что теперь в беседу с Фридрихом следует вступить ему. И он оказался прав.
– А вы, мой друг, – сказал король, обращаясь к Кузьме, – как я слышал, совершили настоящий подвиг. Ваши иррегулярные части в Новом Свете ухитрились разгромить первоклассную британскую армию. Поверьте, я прекрасно представляю всю силу ваших противников. И потому мне хотелось бы услышать именно от вас обо всех подробностях тех сражений…
Кузьма кивнул, на мгновение задумался, а потом начал довольно-таки обстоятельный рассказ о своих удивительных приключениях…
Ну вот, кажется, и все. После аудиенции в Сан-Суси, где мне довелось побеседовать с королем Пруссии Фридрихом, мы стали потихоньку готовиться к возвращению на Родину.
Надо сказать, что приветили нас в Берлине по-королевски. Фридрих велел своим людям показать все, что нам захочется увидеть. Старший лейтенант Фрейзер и поручик Суворов, понятное дело, больше всего заинтересовались прусской армией. И если пехота на них не произвела особого впечатления – «Порох лишь жгут, и все понапрасну» – так Суворов охарактеризовал экзерциции прусской пехоты, то конница короля Фридриха всерьез заинтересовала поручика. Особенно ему понравились кирасиры – воины, которые имели защитные нагрудники. Вооруженные тяжелыми палашами и длинными кавалерийскими пистолетами, кирасиры предназначались для фронтального удара по врагу. Обучал их всем хитростям кавалерийского боя полковник Фридрих Вильгельм фон Зейдлиц-Курцбах.
Высокого роста, красивый лицом, он не обижал своих солдат. Офицерам он запретил наказывать их телесно, хотя в прусской армии шпицрутены и фухтеля были обычным делом. Учили же кирасиров всем премудростям верховой езды серьезно. Король по предложению полковника фон Зейдлица приказал завести в полках опытных берейторов и форейторов – учителей конной езды. В полках были манежи, где офицеры в любую погоду проводили обучение солдат, обращая главное внимание на крепость их посадки в седле. К обучению стрельбе из карабина не приступали до тех пор, пока солдат не научится ездить верхом.
Больше двух дней коня для кирасира не содержали в стойлах. Обучив уверенному владению конем, кирасиров учили ездить в сомкнутом строю. Суворов, увидев экзерциции прусских кирасиров, восхитился и огорчился. Восхитился тому, как поставлено это дело у пруссаков, а огорчился, сравнив с тем, как это делается у нас на Руси.
– Помилуй бог, – бормотал он, – надо и нам поскорее завести своего Зейдлица. Не приведи господи, если нам придется столкнуться с такой первоклассной кавалерией. Наши могут и не выдержать, побегут!
А я подумал, что во время нашей встречи с Фридрихом в Сан-Суси разговор шел как раз о том, чтобы между Россией и Пруссией сохранились хорошие отношения. Как я понял, прусский король не желал биться с нами, у него были другие враги – Австрия и Саксония.
Что же касается нас, грешных, Фридриха очень заинтересовала тактика пехотного боя, с помощью которой были разбиты английские войска генерала Брэддока.
– Как жалко, что с вами нет вашего подполковника Хасханова! – с досадой воскликнул король. – Мне так хотелось бы с ним поговорить!
Я же, как человек весьма далекий от военного дела, мог лишь сообщить королю о самих событиях в Акадии, не более того. Фридрих здраво рассудил, что сам он вряд ли чем может нам помочь – ну, если только отправить десятка два волонтеров для участия в войне с британцами. Сам же король считал, что, помогая Франции, он окажет помощь и нам.
Заморские земли не прельщали Фридриха. Нет, он хотел учредить на примере Эмденской еще несколько компаний, чтобы вести торговлю с Китаем и Индией. Не отказался бы он и от факторий в Африке. Но больше его занимали дела европейские. Пруссия, только в 1701 году ставшая королевством, по его мнению, должна утвердиться в центре Европы, собирая под себя германские земли. А этого без большой войны вряд ли удастся сделать.
В общем, разговор наш закончился тем, что король пожаловал вице-канцлеру Воронцову и мне орден «За заслуги»[100]. Воронцов, который уже имел несколько иностранных и отечественных орденов, отнесся к этому награждению спокойно. Я же, в отличие от вице-канцлера не имевший ни чинов, ни наград, оценил королевский подарок Фридриха. Ведь теперь, вернувшись в Россию, я мог претендовать на дворянский титул, так как стал «кавалером», то есть рыцарем ордена.
Я так и не успела осмотреть Штеттин. Видела лишь порт на большой реке Одер с множеством причалов, почти к каждому пришвартован корабль, а то и два. По дороге в Берлин я обратила внимание на дворец померанских герцогов, который ныне являлся местной резиденцией прусского короля, в которой он, впрочем, практически никогда не бывает. Увы, времени его осмотреть у нас не было, равно как и собор Святого Иакова с его высоченной башней, мимо которого мы также проехали. Затем мы миновали Портовые ворота города, украшенные щитом с вензелем первого короля Пруссии – отца нынешнего, и любопытной надписью на латинском языке, сообщающей о правах Фридриха Вильгельма I на Бранденбург, Померанию и Штеттин, купленные им в 1719 году у Швеции за два миллиона талеров. Наши экипажи покатились по ухоженной дороге, ведущей в столицу Прусского королевства.
Берлин… Ехали мы туда пять дней, провели там ровно два дня и возвращались те же пять дней. Можно было доехать намного быстрее, но, так как в составе делегации имелись две дамы – мы с Кристиной – согласно инструкциям, кареты каждый день выезжали поздно, ехали не слишком быстро, делали длительные остановки и заканчивали дневной этап слишком рано. Наши с Кристиной заверения, что мы привыкли к более быстрому продвижению, в расчет не принимались.
Увы, в Берлине оказалось, что прусский король изъявил желание принять только мужчин – Кузьму Новикова и графа Воронцова. Моего мужа пригласило Королевское медицинское общество, тогда как наш Аластер и поручик Суворов в первый день отправились на смотр прусской гвардии, а во второй день Аластер рассказал тамошним военным про бои на Мононгахеле, при Ниагаре и в Акадии. Скажу сразу – слушали его внимательно, некоторые военные даже что-то записывали в свои тетради.
Мы же с Кристиной Новиковой посетили обеих королев. Да, в Берлине проживали две королевы – королева-мать, которая, по воле Фридриха, считается вторым человеком в королевстве, и супруга его величества Елизавета Кристина. Первый визит, должна сказать, мне совсем не понравился. София Доротея, узнав, что Кристина не может похвастаться знатным происхождением, подчеркнуто ее игнорировала. Да и ко мне ее отношение резко изменилось после того, как я ей рассказала, что, хотя мой отец – герцог, но мой муж всего лишь «виргинский кавалер», то есть человек не имеющий титула, и чье дворянство вызывает сомнение.
А Елизавета Кристина оказалась очень милой и интересной, но глубоко несчастной женщиной. Жила она в небольшом замке Шёнхаузен, что находится в селе под Берлином, именуемом Нидершёнхаузен[101]. Ее не любила ни королева-мать, ни другие члены семьи, ни, увы, ее супруг – про которого, как известно, ходят слухи, что его интересуют не женщины. Детей у королевской четы не было. Но Елизавета Кристина не сказала ни единого плохого слова про своего царственного мужа и, кроме того, не выказывала никакого высокомерия ни по отношению ко мне, ни к Кристине. Провели мы там несколько часов, и она нас, в нарушение всяческих протоколов, обняла на прощание.
Кузьма и граф Воронцов были довольны визитом – в частности, обоих Фридрих наградил одним из двух высших орденов Пруссии – орденом «Pour le mérite». Но главным было то, что Пруссия дала понять, что надеется на дружеский нейтралитет со стороны России в случае большой европейской войны. И граф Воронцов обмолвился, что имеет все надежды на то, что русская императрица Елизавета согласится воздержаться от участия в европейских распрях.
Поручик Суворов также нашел свое пребывание в Берлине весьма полезным – по его словам, если русская пехота оказалась ничуть не хуже прусской, то опыт прусской кавалерии не мешало бы хотя бы частично перенять. Хотя, как сказал Аластер Фрейзер, сначала неплохо бы внедрить их наработки по итогам боевых действий в Северной Америке, с чем Суворов согласился, возразив, впрочем, что кавалерийских боев там, в общем, и не было, так что одно другому не мешает. Кроме того, России, которой часто приходится воевать с воинственными восточными соседями, без боеспособной кавалерии не обойтись.
А вот мой Томми, увы, был не совсем доволен. В первый день, когда его пригласили прочитать доклад, он начал с того, что заявил о необходимости тщательно мыть руки перед приемом каждого пациента, а уж тем более перед тем как начать операцию. Большинство местных медиков встретили его слова дружным смехом, а когда он сказал про необходимость стерилизовать все необходимые для операции инструменты, смех лишь усилился. Но после его выступления два молодых врача подошли к нему и попросили показать им как можно больше на практике. Весь последний день в Берлине он посвятил именно этому.
Мне кажется, что главной цели эта поездка достигла – теперь Россия и Пруссия не враги, а может, в недалеком будущем станут друзьями. Да и поручику Суворову этот визит понравился. А вот ни Аластеру, ни Томми, ни нам с Кристиной можно было бы не ехать – разве что меня радует, что мы с моей подругой смогли хоть как-нибудь скрасить одиночество замечательной, но глубоко несчастной женщине – королеве Пруссии Елизавете Кристине.
Но впереди – Россия, и наше будущее отнюдь не гарантировано. Хотя граф Воронцов сказал нам, что императрица будет очень рада нашему приезду. Ну что ж, как говорит Кузьма, поживем – увидим…
Вот, кажется, и пришел конец всем нашим приключениям. Два посла – вице-канцлер граф Воронцов и Кузьма Новиков, мой дядя, с триумфом возвращаются домой на борту «Шлиссельбурга», отремонтированного в Штеттине. На этот раз мастера местные поработали на славу. Видимо, генерал Манштейн, который лично приехал в Штеттин, чтобы помочь нам собраться в дорогу, получил от короля Фридриха строгий наказ – все сделать, как надо. А с королем, как известно, шутки плохи.
Мы вышли в море, и каждый занялся своей работой. Граф Воронцов заперся в своей каюте и сел за написание подробнейшего доклада для императрицы о своем путешествии во Францию и обратно. Что же касается дел прусских, то о них вице-канцлер решил доложить государыне с глазу на глаз. Документы, которые ему передал король Фридрих, граф поместил в сундучок с прочным замком и секретом (при попытке его взломать механизм, помещенный в сундучок, поднимал трезвон). Сундучок сей вице-канцлер запер в прочном, окованном железом сундуке, опечатанном личной печатью Воронцова.
Я же, в свою очередь, получив соответствующие инструкции от своего начальника, графа Шувалова, установил у дверей каюты вице-канцлера пост. Мои люди и калмыки моего друга зайсанга Дайрена. Всех караульных я строго-настрого предупредил – никого не пускать без личного дозволения графа в его каюту. А ежели кто-то в отсутствие господина вице-канцлера попытается тайком туда пробраться, то такого хватать и звать меня – я разберусь, с какой целью человек пожелал сунуть свой нос туда, куда не надо.
И надо же такому случиться – уже на следующий день после отплытия один из калмыков поймал секретаря посольства Григория Дашкевича, который ковырялся в замке каюты графа. Я тот же час примчался к месту происшествия и забрал для беседы с глазу на глаз не в меру любопытного секретаря. Тот попытался было прикинуться дурачком и стал рассказывать мне сказку про то, что, дескать, граф послал его в свою каюту, а потом запамятовал, что это сделал. От греха подальше я велел забить этого шельмеца в кандалы и закрыть в цепном ящике, который служил на «Шлиссельбурге» чем-то вроде карцера. По прибытии в Петербург я передам его прямиком в Тайную канцелярию. Там умеют развязывать языки подобным упрямцам.
Дядька Кузьма, узнав о случившемся, сильно разволновался и неожиданно заговорил по-карельски. Видно было, что язык этот дается ему с некоторым трудом – ведь он столько лет его не слышал и на нем не говорил, если не считать двух-трех слов, произнесенных при нашей встрече. Но было ясно, что сказанное им не предназначалось для чужих ушей, и я с радостью принял эти правила игры.
– Эх, Тимоха, если бы ты знал, что за бумаги мы везем в Петербург. Если они попадут в руки императрицы… – дядя покачал головой. – Тогда Бестужеву конец. Не будет он больше пакостить России, втравливать ее в войны и смуты.
Я догадывался, о каких бумагах идет речь, и согласился с дядей.
– Послушай, а о чем вы договорились с прусским королем? – спросил я. – Ведь ты с ним долго беседовал, и Фридрих, как я слышал, остался доволен вашей с ним беседой.
– Понимаешь, Тимоха, – задумчиво произнес дядька Кузьма, – мы, конечно, больше уповаем на помощь России, а особенно на то, что ее императорское величество примет нас под свою царственную длань, после чего нападение на нас станет нападением на Российскую империю. А мы, со своей стороны, поможем далекой Родине и новыми методами ведения войны, и, как это выразил подполковник Хасханов, новыми технологиями – именно поэтому с нами едут и Клаус Кинцер, и старший лейтенант Фрейзер и его люди. Но если и Пруссия в чем-то сможет нам помочь, то мы будем ей за это весьма благодарны. Фридрих просто так не станет поддерживать нас, тем более что Акадия находится за тридевять земель от Пруссии. Он ищет выгоду для своей державы, за что его нельзя обвинять.
– Это понятно, – кивнул я. – Но чем вам могут помочь пруссаки? Ну, расплатитесь вы бобровыми мехами. А чем еще богата ваша земля?
– Тут не все так просто. Фридрих прекрасно понимает, что мы без России и без Франции – ничто. Он надеется через нас покрепче привязать к себе эти страны. И, кроме того, он видит и прямую пользу от дружбы с нами. Так, например, наше стрелковое оружие – лучшее в мире, в немалой мере благодаря таким людям, как Клаус. Я тебе показывал наши «фридолиновки» – таких ружей нет ни у кого. Мы решили не дарить такую винтовку Фридриху, ведь немецкие мастера если не смогут ее повторить, то усовершенствуют свое оружие – а вдруг они в будущем станут нашими врагами? Но Клаус сделал пару пистолетов для прусского короля, в которых также присутствуют кое-какие новинки. И по тому, как загорелись глаза их монарха, мы поняли, что он оценил подарок. И, когда мы уезжали, мы слышали пистолетные выстрелы – скорее всего, он решил испытать эти пистолеты в действии. Да и воины у нас преотменные, и у нас есть чему поучиться. Вон, поручик Суворов прямо рвется отправиться в Новый Свет в качестве волонтера. Прусский король сказал, что он точно так же не будет препятствовать своим офицерам, изъявившим желание повоевать с англичанами в Акадии.
– Он их хочет отправить для того, чтобы поучиться у тех русских, которые побили воинство генерала Брэддока? Король Фридрих готовит свою армию к большой европейской войне. Он схватится с Австрией, и в очередной раз ее побьет – в этом я не сомневаюсь. Англия же будет бороться с Францией, чтобы отобрать ее заморские владения. А тут вы в Акадии. Это опасно для британцев, ведь они могут потерять все, что они сумели отобрать у французов в Новом Свете во время предыдущих войн.
– Все правильно, Тимоха. Я попытаюсь довести все это сведения до государыни. Пора бы и русским двинуться на восток, чтобы основать свои колонии с другой стороны американского континента, на берегах Тихого океана. Вот и Михайло Ломоносов не устает об этом твердить. Ведь там есть не только меха – по словам наших друзей из отряда Хаса, там есть и золото, и серебро, и другие руды и металлы, а также весьма плодородные земли в местах, где климат позволяет снимать по два урожая в год. И они нарисовали для меня карту с указанием подобных мест – откуда они это только знают?
Дядя поднял подзорную трубу и стал рассматривать берег, мимо которого мы проплывали, и перешел на русский язык:
– Эх, побыстрее бы ступить на родную землю. Знал бы ты, как я соскучился по ней. Поверь, мне до сих пор снятся наши места.
– Ничего, дядя, осталось совсем немного, и мы увидим берега России. Думаю, что ты не узнаешь Петербург. За твое отсутствие он стал еще больше и красивее.
– Посмотрим, посмотрим… Тем более что я вернусь не бобылем, а женатым человеком. И мне очень хочется, чтобы дети мои родились на русской земле.
– Да будет так, дядька Кузьма. Командир корабля говорит, что еще два-три дня, и мы увидим Кронштадт.
– Знаешь, на море может случиться всякое. Поэтому не будем ничего загадывать. Все в руце Божьей…
Командир нашего корабля Матвей Жидовинов сказал нам, что в паруса «Шлиссельбурга» дует попутный ветер, потому корабль идет ходко.
– Надеюсь, что мы подойдем к Кронштадту часов через десять-двенадцать, – сказал он. – Если, конечно, ветер не изменится и волнение не усилится.
– Ну, Матвей Иванович, – ответил я, – такого шторма, в который мы с вами угодили не так давно у Травемюнде, мы вряд ли еще увидим.
Капитан усмехнулся, потом вскинул подзорную трубу и стал рассматривать море впереди нас.
– Встречных кораблей не вижу, – произнес он. – Ну, и слава богу. Уж больно хлопотный у нас получился вояж. Граф, я бы посоветовал вам начать собирать вещи и готовиться к высадке на родную землю.
– Именно этим я и хотел бы заняться, Матвей Иванович, – ответил я. – Надо провести смотр своим людям и поблагодарить их за исправную службу Отечеству.
– А что с этим прикажете делать? Ну, с тем, кто сидит под арестом в железах, – осторожно поинтересовался Жидовинов.
– Пусть сидит. У вас на корабле он будет в полной безопасности. Мне он нужен живым. А в нашем стольном граде, к сожалению, есть те, кто хотел бы увидеть его мертвым. Вы поставьте у его узилища часовых, да я своих тоже оставлю. И никого к нему не подпускайте. Ни людей канцлера Бестужева, ни прочих высокопоставленных особ. Не дозволяйте вообще никому приближаться к нему, а уж тем более разговаривать с ним о чем-либо.
– Я понял вас, граф. Именно так я все и сделаю. Конечно, мне не совсем понятны все ваши тайные дела, но вникать в них я не желаю. Не моего это ума дело.
Жидовинов отправился на шканцы, а я подошел к Кузьме Новикову, который не отрываясь смотрел на восток, туда, где находился Кронштадт. С удивлением я увидел, что по щекам этого повидавшего виды человека текут слезы.
– Что с вами? – спросил я. – Что вас так расстроило?
– Эх, граф, – ответил он. – Слезы мои не от горестей, а от радости. Наконец-то я добрался до дома. Столько лет мне пришлось прожить на чужой стороне. Столько лет я мечтал услышать русскую речь и увидеть Кронштадт, откуда я на фрегате «Митава» вышел в свое изрядно затянувшееся путешествие. И вот я дома. Какое счастье, какая радость!
– Господин Новиков, – ответил я. – Мы все рады возвращению домой. Но, в отличие от вас, мы покинули родные берега совсем недавно, и разлука с нашим Отечеством была недолгой. Что нельзя сказать о вас. Я лично доложу о вас государыне и расскажу ей о том, как много вы сделали для России. Надеюсь, что она изволит по-царски вознаградить вас за все ваши заслуги.
Кузьма искоса взглянул на меня.
– Михаил Илларионович, – сказал он. – Я благодарен вам за добрые слова, которые вы сказали обо мне. Поверьте, я не награды искал. Для меня главным было то, что я смог сделать для родной сторонушки. А все остальное, как говорил царь Соломон: «Суета и томление духа»[102].
– Аминь, – ответил я. – Велите своим людям готовиться к прибытию в Кронштадт. Я думаю, что нас уже должны встречать. Только хочу вам напомнить, что нас ждут не только объятия и добрые слова. Боюсь, что нам еще предстоит немало повоевать с теми, кто думает не о пользе для Отечества, а о своей корысти. Но мы будем с ними сражаться и победим…