Палуба под моими ногами плавно покачивалась, ветер свистел в снастях, под форштевнем плескалась вода Балтийского моря. Мне вспомнилось детство, когда я на карбасе[54] своего отца выходил в море, доходя до Святого Носа[55] и Соловков. Эх, как давно это было…
Наш первоначальный план с заходом в Кёнигсберг и Штеттин отменили, когда кто-то вспомнил, что я в Пруссии разыскиваюсь за дезертирство – ведь меня, когда я возвращался домой с учебы в Германии, схватили вербовщики, чтобы насильно сделать гренадером его величества короля Пруссии. Эти ракалии оценили мой рост и мою стать. Да, мне тогда чудом удалось сбежать из крепости Везель. Но с тех пор для властей Пруссии я дезертир, который тайком покинул ряды королевской армии. И пусть даже то, что они тогда сделали со мной, было противозаконно, это все равно ничего не меняло. Наказание же за дезертирство в Пруссии достаточно жестокое – мне после поимки отрезали бы нос и нещадно били шпицрутенами, после чего отправили на каторгу.
Сейчас, конечно, меня вряд ли бы арестовали, а уж тем более наказали, особенно если я оставался на борту корабля. Но, как говорится, береженого и Бог бережет. Именно поэтому вице-канцлер граф Воронцов решил не рисковать и пойти напрямую в Копенгаген. Тем более что прямой путь до Копенгагена должен был занять около недели, а с заходом в эти два прусских порта мы потеряли бы еще одну неделю.
Я не был знаком с инструкциями, которые получил глава нашей делегации вице-канцлер граф Михаил Воронцов. Мне было известно лишь, что мы должны будем в городе Реймсе на коронации нового французского монарха не только представлять государство Российское, но и осуществить некую дипломатическую миссию, которая отсрочила бы участие нашей державы в общеевропейской войне.
Отправившийся вместе со мной во Францию бывший секретарь-корреспондент Академии наук Кристиан Гольдбах приватно сообщил мне, что было бы весьма желательно сохранить нейтралитет в отношении Прусского королевства. Кристиан был приятелем моего старого друга Леонарда Эйлера и потому не скрывал от меня некоторые дипломатические секреты, неизвестные многим участникам нашей делегации.
В свое время он оставил столь любимую им математику и поступил на службу в Коллегию иностранных дел, где благодаря своему уму и чисто немецкому трудолюбию сумел добиться высоких чинов. Во всяком случае, вице-канцлер Воронцов с большим уважением относился к моему бывшему коллеге по Академии наук.
Кристиан Гольбах был родом из Кёнигсберга. Вполне понятно, что он рассчитывал посетить своих родственников в этом городе – он их не видел несколько лет. Но когда наши планы поменялись, он не стал унывать – и в день перед нашим отплытием ему успели доставить почту, полученную из его родного города. Там были не только письма от родни Кристиана, но и некие чрезвычайно важные сведения, которыми он поспешил поделиться с вице-канцлером Воронцовым.
Когда же мы вышли в море, Кристиан, находясь в превосходном настроении, расхаживал на шканцах, мурлыкая под нос мелодию какой-то немецкой песенки. Мне даже показалось, что это была довольно неприличная с точки зрения добропорядочных германских бюргеров мелодия из репертуара вагантов – бродячих студентов, славившихся своим буйным нравом и дурным поведением.
– Гутен таг, герр Кристиан, – приветствовал я его по-немецки, – вижу, что вы находитесь в прекрасном расположении духа.
– Именно так, уважаемый Михаил, именно так, – с улыбкой ответил мне по-русски Гольбах. В отличие от своих немецких коллег, он неплохо, почти без акцента, разговаривал на языке своей новой отчизны. – Новости, которые я получил из Кёнигсберга… Впрочем, если вы хотите продолжить со мной беседу, то лучше всего это будет сделать у меня в каюте.
Я кивнул и вместе с Кристианом отправился в его каюту, где мы продолжили нашу беседу.
– Михаил, – сказал мне Гольбах, – во-первых, я хочу передать вам поклон от вашего старого друга Леонарда Эйлера.
– Разве он сейчас в Кёнигсберге, а не в Берлине?! – воскликнул я. – Впрочем, Кристиан, я вам весьма признателен за то, что вы передали мне привет от старины Леонарда. Я рад, что он забыл о моем, прямо скажем, не совсем красивом поступке[56] и не держит на меня зла.
– Михаил, – Гольбах укоризненно покачал головой, – сейчас очень многие люди желали бы, чтобы Россия и Пруссия начали воевать друг с другом. Герр Леонард – человек, верящий в Бога, за что его недолюбливает прусский король Фридрих II, который, к сожалению, с пренебрежением относится к христианской вере. Поэтому он согласился на время покинуть свой уютный дом в Шарлоттенбурге и отправиться в Кёнигсберг, чтобы увидеть меня. Но я ему написал две недели назад, что не смогу встретиться с ним лично, и он переслал с надежным человеком достаточно важные сведения, предназначенные для графа Воронцова. Что именно – этого я вам, Михаил, при всем желании сказать не могу.
Из сказанного мне Гольбахом я смог сделать лишь один вывод – прусский король Фридрих обладает какими-то важными документами, которые могут привести к отставке канцлера Бестужева – того, кому выгодна война с Пруссией. Что ж, если это так, то в Европе может сложиться новый альянс, направленный против англичан и австрийцев.
Я внимательно посмотрел на Луи Ноай, герцога д‘Айена, сидевшего напротив меня в весьма непринужденной позе. Со стороны казалось, что это не он, а я прибыл к своему монарху со светским визитом – вот только двое вооруженных гвардейцев, стоявших по бокам рядом с ним, показывали всю серьезность ситуации. И мой секретарь, сидевший за отдельным столиком и перелистывающий бумаги, явно не соответствовал светскому рауту.
– Ваше величество, я требую немедленного освобождения! – безапелляционно произнес возмущенный до глубины души герцог. – Ваши люди не имели права меня задерживать и уж тем более содержать всю ночь в подвале этого дворца, словно жалкого карманника, пойманного за руку на рынке. Я – герцог д‘Айен, наследник герцога де Ноай, и я пользуюсь неприкосновенностью. Королевское правосудие – не для меня.
И бросил на меня негодующий взгляд, которым он собирался, словно Медуза Горгона, превратить меня в камень…
– И на что распространяется ваша неприкосновенность, мсье? – вежливо поинтересовался я.
– Ваше величество, вы недавно заняли трон вашего почтенного отца, и потому вам позволительно не знать многих нюансов законов королевства, касаемых знатных людей, чья родословная уходит к Карлу Великому. Моя неприкосновенность распространяется на все, кроме, конечно, самых тяжких преступлений.
– Даже так. В таком случае позвольте с вами посоветоваться – я действительно недавно стал королем и, вы совершенно правильно сказали, не знаю некоторых нюансов государственных дел в моей державе.
– Конечно, ваше величество. Я попробую вам объяснить ситуацию…
– Является ли вооруженное нападение на герцогиню де Помпадур тяжким преступлением? – поинтересовался я. – Или это просто невинная шалость?
Герцог чуть побледнел, но кивнул:
– Да, если подобное произойдет и если достоверность произошедшего будет доказана.
– Это произошло не далее, как пятого числа этого месяца. Более того, люди, которые в этом участвовали – те, которые выжили – в один голос называют именно ваше имя, как главного организатора этого нападения.
– Они клевещут, ваше величество, – с возмущением в голосе воскликнул герцог. Но я успел заметить, что он заметно побледнел, на лбу его выступил пот, а руки задрожали.
– Может, и так. Но я приказал моим людям тщательно обыскать ваш кабинет. И знаете, что они нашли? Довольно любопытные вещи…
– Ваше величество, они не имели на это права, – взвизгнул герцог и попытался вскочить на ноги, но стоявшие рядом люди нажали на его плечи, усадив на место. – Это произвол! Это… Это…
– Полноте, мсье, – мне вдруг стало смешно наблюдать за тем, как этот роскошно разодетый позер безуспешно пытается выкрутиться из положения, в котором оказался по причине своей гордыни и непомерной наглости. – Мой славный прапрадед, как вы помните, не раздумывая приказал арестовать тогдашнего суперинтенданта финансов, Николя Фуке, маркиза де Бель-Иля, хотя доказательств против него было намного меньше, чем против вас. Но, герцог, дозвольте мне поинтересоваться, – неужели вам совсем не интересно узнать о том, что именно у вас нашли? Включая тайные ящики в вашей мебели, которые мои люди смогли обнаружить.
– Это не мое! Это проклятые слуги мне подсунули… Эти мерзавцы ненавидят меня, – герцог явно запаниковал, не зная, что сказать мне в ответ на заданные ему вопросы.
– В любом случае мы нашли весьма интересные предметы. Во-первых, это расписки о карточных долгах ряда достаточно уважаемых персон. Во-вторых, множество писем, компрометирующих других, не менее уважаемых персон. Включая, как мне доложили, и лично меня. Ну, и в-третьих… Переписка с принцем де Конти, с графом Шарлем Франсуа де Брольи и еще с целым рядом интересных личностей. Включая инструкции от принца о том, как лучше организовать убийство герцогини де Помпадур.
– Но они же были зашифрованы! – растерянно закричал герцог. – Никто из непосвященных не мог их прочитать!
– Вы полагаете, мсье герцог, что ваш шифр кроме вас никто не знал? И что он не был известен моему отцу? Другое дело – подобрать к нему ключ. Но мои люди смогли расшифровать вашу переписку. Так что серьезное преступление налицо – и потому вам грозит прямая дорога либо на Гревскую площадь, либо…[57] – я криво усмехнулся и развел руками…
– Либо что, ваше величество?.. – Самоуверенность окончательно покинула моего собеседника. Еще немного, и он бухнется на колени, став униженно молить меня о прощении.
– Либо я вас помилую, и вам предстоит лишь погостить несколько незабываемых лет в уютном помещении в Бастилии или другом подобном заведении, где у вас будет достаточно времени поразмышлять о ваших грехах и о бренности человеческого существования. Но это нужно заслужить, мсье герцог.
– Но как? Сир, я готов на все, только сохраните мне жизнь!
– Вы мне расскажете все, что вам известно о делах «Секрета короля», в том числе и о покушениях, совершенных в последнее время. Включая и покушение на наших русских гостей, и, конечно, на мою августейшую персону.
Я умышленно назвал это в самом конце, и герцог окончательно сдался, жалобно пробормотав:
– Ваше величество, я знаю далеко не все – этим занимался граф де Брольи.
– Но инструкции, я так понимаю, пришли именно от принца?
– Именно от него, ваше величество.
– Ну что ж, начинайте. Раскаявшийся грешник избавляет себя от половины грехов. Мсье секретарь, попрошу вас записать показания мсье герцога. После чего наш гость их внимательно все прочитает и подпишет.
– Вот видишь, Тимофей, я не ошибся, – со вздохом произнес боцманмат Егор Ложкин, указывая мне рукой на волны, бьющие со всего размаха в борт «Шлиссельбурга». – А ведь я еще вчера тебе сказал, что жди шторма. Видел, наверное, как солнце садилось в тучу. А как говорят моряки: «Если солнце село в тучу…»
– «…Жди, моряк, большую бучу», – продолжил я. – Мы с тобой еще на Каспии насмотрелись на тамошние шторма. Здешние ничем им не уступают. Но «Шлиссельбург» – корабль новый, крепкий. Авось выдержим…
– Эх, Тимоха, авось да небось – это у нас на Руси палочка-выручалочка от всех напастей, – махнул рукой Егор. – Скажу тебе прямо, выходили мы в море в спешке великой и потому не до конца подготовили корабль к походу. Да и моряков у нас опытных едва ли половина. Остальные – новобранцы, которых еще долго придется учить всем нашим премудростям.
– Вот как, – я озадаченно потер подбородок. – Значит, если ветер усилится и начнется настоящий шторм…
– Да, Тимоха, – боцманмат вздохнул, – останется нам лишь молить покровителя русских моряков святого Николу Угодника смилостивиться над нами, грешными и спасти наши души.
– Может быть, мы успеем зайти в порт и там укрыться от ненастья?
– Так нет тут поблизости никаких портов. Да и к берегу в шторм подходить опасно. Выбросит корабль на камни, разобьет волнами вдребезги… Так что будем мы молить Бога и надеяться на наш русский авось…
А тем временем ветер крепчал. Он свистел в снастях и срывал белые барашки с волн. Командир корабля приказал зарифить часть парусов и тщательно закрепить все предметы на палубах. Особое внимание Матвей Иванович уделил пушкам. Их следовало закрепить по-походному. Если во время качки хоть одна такая пушка сорвется с места и начнет кататься по палубе, то она может не только покалечить моряков корабля, но и проломить борт или выбить крышку пушечного порта.
Качка все усиливалась, и появились первые моряки и члены нашего посольства, которые испытали огромное желание «покормить Нептуна». На них было жалко смотреть – бледно-зеленые лица, холодный пот и с трудом сдерживаемая рвота. Впрочем, большинство из тех, кого одолела морская болезнь, свесившись за борт, щедро делились с морем всем съеденным ими на завтрак и обед.
Между тем небо стало чернеть, и солнце исчезло. Налетел шквал, который в мгновение ока порвал те паруса, которые не успели вовремя зарифить. В каютах что-то гремело и падало. Похоже, что, несмотря на предупреждения командира, не все пассажиры закрепили предметы в своих каютах, и теперь они с грохотом перекатывались по палубе.
Наш корабль взлетел на гребень волны, а потом ухнул вниз, одновременно накренившись так, что реями своими чиркнул по воде. С рей, на которых копошились моряки, с жалобным криком сорвался в воду морской служитель. Спасти его было уже невозможно – голова бедолаги лишь на мгновение мелькнула среди пены очередной волны и скрылась в пучине. Я перекрестился и пробормотал молитву.
Из трюма выбрался озабоченный Егор Ложкин и почти на четвереньках, сгибаясь под напором налетевшего ветра, побежал на шканцы. Он что-то доложил Матвею Ивановичу Жидовинову – что именно, я не расслышал в вое штормового ветра. Командир «Шлиссельбурга», выслушав боцманмата, всплеснул руками, а потом, подхватив Егора под руку, вместе с ним полез в люк. Видимо, что-то случилось в трюме корабля.
Вскоре по трапу в корабельное нутро полезли моряки.
– Что там стряслось? – спросил я у пробегавшего мимо меня Егора. – Нужна ли моя помощь?
– Эх, Тимофей, совсем худы наши дела, – с досадой сказал Ложкин. – В трюме от ударов волн разошлись доски в обшивке. Вода льется рекой, мы помпами откачиваем ее, но заделать течь пока не удается… Если не сумеем остановить воду, то дела наши станут совсем плохи…
– Ты, если что, скажи, мы поможем морякам, сменим их на помпах. Ведь на дно пойдем мы все вместе, невзирая на чины и породу…
– Ладно, – махнул рукой Егор. – Нам бы хороший корабельный плотник не помешал. А то наш совсем неумеха. Все поставленные им заплатки выбивают волны.
– Эх, жаль, что нет с нами моего дядьки Кузьмы. Вот тот умел и железо ковать, и топором рубить. На все руки был мастер. Только где он теперь – жив или нет?
Егор снова нырнул в трюм, а я огляделся вокруг. Шторм не утихал. Над головой с треском сломалась грот-стеньга. Оборванные снасти, словно змеи, расползись по палубе. На штурвале, вцепившись в него мертвой хваткой, повисли с десяток моряков, стараясь удержать корабль по курсу. Видимо, командир принял решение все же попытаться добраться до ближайшего порта, где можно будет отстояться и исправить повреждения.
– Следуем в Травемюнде, – сообщил мне пробегавший мимо Егор. – До Копенгагена мы точно не дойдем, а до этого порта может и получиться. А там, даст Бог, приведем себя в порядок, хотя…
– Да, – ответил я, – ремонт «Шлиссельбурга» займет не меньше месяца, а то и двух. А господину вице-канцлеру надо успеть в Реймс на коронацию нового короля Франции. Как тут быть – ума не приложу…
– Тимофей, ты сейчас лучше думай о том, доживем мы до завтрашнего утра или нет. А уж потом о Франции и коронации тамошнего короля. Впрочем, на все воля Господня. Лишь Он один решает – дойдем мы до тихой гавани или нет…
Наш «Шлиссельбург» сейчас напоминал мне избитого до полусмерти человека. Лишившись большинства парусов, с полузатопленным трюмом, со сломанной стеньгой и изорванным такелажем, он каким-то чудом все же дополз до Травемюнде – порта, принадлежащего Любеку, городу, некогда входившему в Ганзейский союз. Конечно, Травемюнде было не сравнить с таким большим портом на Балтике, как Данциг, но здесь можно было укрыться от шторма и попытаться отремонтировать пострадавший от морской стихии корабль.
Кстати, шторм, который наделал нам столько бед, на подходе к Травемюнде начал стихать. Волны стали поменьше, ветер уже не гнал их нам навстречу, а вода в трюме, благодаря непрерывной работе помпы, стала понемногу убывать. Под ногами перестали метаться противные визжащие крысы, которые карабкались по трапам наверх, словно наш корабль вот-вот должен был пойти ко дну.
– Ну, вот, Тимоха. Похоже, что самое страшное уже позади, – со вздохом сказал мне Егор Ложкин. – Жаль только матросиков, которые сорвались с мачт или были смыты за борт. А их, как я посчитал, оказалось больше дюжины. Они так и канули в пучине морской. Даже не похоронили их так, как подобает православным. Царствие им Небесное…
Надо сказать, что большинство членов нашего посольства во время шторма вели себя достойно. Мои калмыки, несмотря на то что к морю они были непривычны, без принуждения стали к помпе и исправно откачивали воду из трюма. Даже Михайло Ломоносов, которому по положению и по возрасту вроде бы было и невместно заниматься такой работой, видимо, вспомнив молодость, когда он на отцовском корабле выходил в Студеное море, тоже помогал матросам «Шлиссельбурга», как мог – ставил подпорки и забивал лебезой[58] щели, через которые в трюм хлестала морская вода.
А вот принятый по настоянию канцлера Бестужева в состав нашего посольства Зигмунд Запольский повел себя весьма странно. Узнав, что «Шлиссельбург» не будет заходить в Штеттин, а прямиком направится в Копенгаген, он устроил скандал, требуя, чтобы корабль непременно причалил в Штеттине. Дескать, там у него есть важное дело к одному из его родственников. Во время шторма он бестолково крутился у всех под ногами, мешая матросам делать свое дело. При этом сей полячишко вполголоса ругал «клятых москалей», которые виноваты во всем происходящем. Дескать, послушали бы они его, такого умного и опытного, и не попал бы «Шлиссельбург» в шторм, отстоялся бы в Штеттине.
Кончилось все тем, что Матвей Иванович Жидовинов велел запереть Запольского в каюте и не выпускать оттуда до тех пор, пока шторм не стихнет. Или в случае, если корабль начнет тонуть.
Но, слава богу, мы не утонули, и на подходе к Травемюнде поляка выпустили из каюты. Он вышел оттуда насмерть перепуганный, в щегольском кафтане, который был напрочь испачкан морской водой и рвотой. Глаза у него были ошалелыми, а голос этот любитель дальних странствий сорвал от крика и теперь изъяснялся со всеми шепотом.
Как ни странно, вице-канцлер Воронцов выглядел довольно бодро. Его больше одолевали вопросы, связанные с продолжением нашего вояжа. Ясно было, что до Копенгагена «Шлиссельбург» не дойдет. Кораблю потребуется долгий ремонт. Следовательно, надо было решать, как нам следовать во Францию – по морю или посуху. Для каждого из вариантов нужны были деньги, причем немалые. А их у Воронцова оставалось не так уж много. В Копенгагене он рассчитывал занять требуемую сумму у российского посла барона Иоганна фон Корфа, а также у датских купцов, которые вели торг с Россией. А в Травемюнде и в Любеке подобных заемщиков нам вряд ли удастся найти.
Граф Воронцов даже предложил продать свои драгоценности, чтобы на вырученные деньги нанять кареты и фуры для следования во Францию по земле. Но, по нашим расчетам, этих денег все равно бы не хватило на дорогу. А ведь надо было еще обновить одежду, испорченную во время шторма. Ну, не могут же посланцы российской императрицы явиться на коронацию в обносках, словно нищие с церковной паперти!
– Ничего, Тимоха, – сказал мне вице-канцлер. – Что-нибудь придумаем! Не может такого быть, чтобы мы, русские, не нашли выход из любого трудного положения!
Я лишь вздохнул. Чудес не бывает, тем более что у нас оставалось не так уж и много времени для того, чтобы добраться до Франции. Можно было, конечно, взять деньги в заем у местных банкиров, но многие ли из них захотят дать нам эти деньги? Ведь у русских – такими уж нас создал Господь – всегда было больше врагов, чем друзей. И наши враги могли бы намекнуть банкирам, чтобы они вежливо отказали нам в займе.
Об этом я прямо заявил Воронцову. Тот помрачнел, кивнул мне и, закончив разговор, отправился в свою каюту. Видимо, ему захотелось в одиночестве хорошенько подумать над тем, как выбраться из трудного положения. Я же прикинул, что единственный, кто мог бы нам помочь, был прусский король Фридрих. Он хоть и слыл изрядным скрягой, но если ему было нужно, то он мог бы ссудить российскому вице-канцлеру необходимую сумму. Такая услуга расположила бы к нему государыню, что было важно для Фридриха накануне большой европейской войны. А то, что она неминуема, я не сомневался.
Впрочем, свои умозаключения я решил до поры до времени оставить при себе. Для начала следовало пришвартоваться к пирсу в Травемюнде, начать работу по ремонту нашего бедняги корабля и подсчитать нанесенный штормом ущерб. А о дальнейших наших действиях можно было подумать уже после того, как мы немного отдохнем и приведем себя в порядок.
Вот так я и оказался в Травемюнде вместе с нашей делегацией. «Шлиссельбург» сумел-таки чудом добраться до этого порта, с давних пор принадлежащего вольному ганзейскому городу Любеку. Ведь река Траве, на которой находится Любек, относительно мелкая – то, что они называют фарватером, в глубину от восьми до десяти футов – а у нашего корабля осадка аж семнадцать футов! Зато в порту Травемюнде глубины более сорока футов – более чем достаточно не только для «Шлиссельбурга», но и для судов намного большего размера.
Вообще-то я должен был сойти со «Шлиссельбурга» в Копенгагене и отправиться на любом попутном корабле в Штеттин, имея на руках документы на имя негоцианта из Страсбурга Пьера Шиллингера. В них также значилось, что я поставляю голландскую селедку в Петербурге, а в Штеттин направляюсь по торговым делам.
Меня как солидного, но бережливого купца сопровождал всего один слуга, которого звали Клаус. Это был человек графа Александра Ивановича Шувалова, имевший в этом ганзейском городе знакомых, с помощью которых я рассчитывал встретиться с интересующими меня людьми.
Но теперь все изменилось. Во-первых, у нас практически не было денег – казна нашей матушки-императрицы в последнее время была практически пуста, и средства наша делегация – и я лично – рассчитывали занять в Дании через связи в российском посольстве. Как правило, это большой проблемы не представляло, так как датчане, даром что люди прижимистые, в коммерческих делах смыслят неплохо и знают, что им деньги, может, и не вернут, зато создадут такие преференции в торговле, что потраченное окупится во многие разы.
Зато теперь у нас не было не только финансов, но и времени отправиться в Копенгаген, найти там необходимую для дальнейшего путешествия сумму и вернуться в Любек. А деньги нужны были немалые – на дорогу, на постой, на новое платье взамен испорченного старого. И, конечно, на ремонт «Шлиссельбурга» – ведь даже его пребывание в порту должно было влететь нам в немалую копеечку, не говоря уже об оплате ремонта и необходимых для этого материалах.
Вот только банкиры заседали, как правило, в Любеке, а не в Травемюнде. И нам еле-еле хватило денег, чтобы добраться из Травемюнде в Любек. И если наша делегация поселилась на Рыночной площади, напротив ратуши, то мы с Клаусом остановились в трактире на Мёленстраат[59], неподалеку от порта. Буквально через пару часов после того, как я расположился в отведенном для меня небольшом, но аккуратном номере, Клаус передал мне записку от некоего Генриха Фогеля, представившегося моим старым знакомым, с предложением о встрече. Я не знал никакого Генриха Фогеля, из чего сделал вывод, что человек, написавший это послание, использовал вымышленное имя и фамилию. Что ж, решил я, посмотрим, что ты за птица, герр Фогель[60]…
Около полудня в дверь моего номера постучали. Я взвел курок небольшого дорожного пистолета, сунул его под шляпу, лежавшую на столе, после чего предложил моему гостю войти.
Вот кого я меньше всего рассчитывал увидеть! Передо мной стоял генерал Кристоф Манштейн собственной персоной. Я действительно был с ним знаком. Тогда, когда я с ним познакомился, он служил в русской армии, имел чин полковника и был адъютантом фельдмаршала Миниха. Потом, после того как на трон взошла императрица Елизавета Петровна, Миниха арестовали, судили и приговорили к смертной казни. Правда, императрица заменила фельдмаршалу отсечение головы ссылкой в Сибирь. Манштейн же оказался в опале, отпросился в отпуск к родителям, а потом неожиданно выехал из России и назад не вернулся. Его обвинили в дезертирстве и заочно приговорили к смерти.
От графа Александра Ивановича Шувалова я узнал, что Манштейн перешел на службу к королю Пруссии и возглавил его разведку. И вот он стоит передо мной и улыбается, словно мы расстались с ним лишь вчера.
– Ну, здравствуйте, господин Петров, – сказал он по-русски. – Или вы предпочитаете, чтобы я называл вас мсье Шиллингер?
– Не стоит, герр генерал, – покачал я головой. – Ведь мы с вами прекрасно знаем друг друга.
– Вы правы, – кивнул Манштейн. – Давайте поговорим, как старые знакомые. Не буду ходить вокруг да около. Скажу прямо – меня интересуют русские, которые сейчас лихо бьют британцев в Америке. И мне хотелось бы побольше о них узнать.
– Тут я вам вряд ли чем-либо могу помочь. Мы знаем о них не больше, чем вы. А может быть даже и меньше.
– Мне очень хотелось бы поверить в то, что вы мне сказали, – нахмурился Манштейн. – Однако факты свидетельствуют о том, что вы просто не желаете рассказать всю правду о них. Ведь один из тех, кто отправился из Америки на коронацию нового французского монарха – ваш родственник…
– Мой родственник! – удивленно воскликнул я. – Быть того не может!
– Его зовут Кузьма Новиков, – усмехнулся Манштейн. – Вы помните такого?
Вот так-так… Я был ошеломлен словами Манштейна и не знал, что и ответить ему.
Конечно, я прекрасно помнил дядьку Кузьму. Но у нас в семье все считали его давно уже умершим. А он вдруг нашелся…
– Герр генерал, – я наконец пришел в себя, – да, Кузьма Новиков – старший брат моей матери. Но я не уверен, что это именно он следует в Париж, чтобы принять участие в коронации нового короля Франции. Имя Кузьма и фамилия Новиков довольно часто встречаются в России.
– Нам очень бы хотелось точно знать, – Манштейн пристально посмотрел на меня, – является ли Кузьма Новиков, находящийся сейчас во Франции, вашим почтенным дядюшкой. Если же он все же окажется вашим родственником, господин Петров, то с ним готов встретиться мой король. У него имеется много вопросов к тем, кто так неожиданно вмешался в схватку Англии и Франции за колонии в Новом Свете. Я не буду вас торопить. Скажу больше – если вам понадобится моя помощь, то я с большим удовольствием ее предоставлю. Жаль, что я не могу встретиться с главой русской делегации, отправившейся в Париж на коронацию. Ведь для вас я по-прежнему презренный дезертир, приговоренный к смерти. Но ведь все может и измениться. К примеру, граф Воронцов сейчас следует в столицу Франции вместе с Лестоком, человеком, который был совсем недавно осужден в России и угодил в пыточную Тайной канцелярии. Там он познакомился довольно близко с русским кнутом и дыбой. Кстати, как я слышал, у вас, скажем так, имеется некоторый недостаток наличных средств. По крайней мере, мне рассказали, что граф Воронцов пока что не имел успеха, пытаясь договориться о ссуде с местными банкирами. Что неудивительно – ганзейские воротилы, как правило, весьма прижимистые.
Я хмуро кивнул. То, что сказал мне сейчас Манштейн, не было для меня секретом.
– Поверьте мне, не мы приложили к этому руку, – покачал головой мой визави. – Более того, я могу вам помочь. У меня на руках вексель, который покроет и ремонт вашего корабля, и покупку нового платья, и дорогу отсюда в Гамбург.
– В Гамбург?
– Из Гамбурга намного проще и быстрее добраться до северо-востока Франции, чем из Любека. А дорога туда на дилижансе займет всего лишь пару дней.
– Но я собирался… немного не туда.
– Поверьте мне, граф Шувалов будет доволен, если и вы последуете с делегацией в этот город. Там вы остановитесь в Крамерамтстубе, что на улице Крайенкамп. А там, смею надеяться, все ваши проблемы будут решены к вашему – и нашему – полному удовлетворению. Но не забывайте про мою просьбу насчет Кузьмы Новикова. Да, и еще. Его величество, по моей просьбе, решил помиловать господина Ломоносова. Единственная его просьба заключается в том, чтобы сей великий ученый, если ему захочется посетить Пруссию, путешествовал по королевству под вымышленным именем. Скажем, пусть он будет зваться Михаилом Васильевым, дворянином из России.
Сказав это, Манштейн протянул мне конверт, вежливо попрощался со мною и вышел из номера. А я сел за стол и вскрыл конверт. В нем был вексель, который с лихвой покрывал все наши потребности – по крайней мере, на ближайшее время. Кроме того, там лежал документ о помиловании Ломоносова – и еще одна бумага, которая предписывала всем прусским чиновникам всячески содействовать русской делегации и ни в коем случае не чинить ей никаких препятствий.
По дороге к вице-канцлеру я задумался. Конечно, жест Манштейна был более чем кстати – но пруссаки никогда не оказывают услуги и не дают деньги просто так. Значит, им действительно очень нужна встреча с этими таинственными русскими из Америки. Но для меня главным было не это. Выходило, что дядя Кузьма жив!
Мне вдруг вспомнилось его улыбающееся румяное лицо, веселый смех и подарки, которые он мне дарил. Как бы его увидеть вновь? Во Франции это вряд ли удастся – мне не простят участия в деле Лестока. А вот в Пруссии… Не знаю уж, что именно нас ожидает в Гамбурге, но, похоже, после коронации нам предстоит дорога в Берлин – вероятно, вместе с «другими русскими».
Известие о том, что дядя Кузьма жив, скажу прямо, меня удивило и обрадовало. Мы в Кончанском уже похоронили его. Только бабка моей матери, Настасья Ивановна, запрещала служить по нему панихиды.
– А если наш Кузьма жив? Ведь никто не видел его мертвым. Большой грех молиться за живого человека, как за покойника. Чует мое сердце, что он не умер. Просто занесло его на край света, откуда он не может подать нам весточку.
Как в воду смотрела моя прабабка. Жаль только, что она умерла уже, так и не узнав, что ее любимый внук жив-живехонек. А вот я вполне могу увидеть дядю. Только узнает ли он меня? Очень жаль, что во Францию мне нет хода. Придется ждать его здесь, в Любеке, или где-нибудь в Пруссии. Манштейн сказал, что король Фридрих хотел бы увидеть членов русского посольства, отправившегося на коронацию в Париж. Интересно, зачем? Неужто он будет склонять Россию к союзу?
Я догадывался, что в Европе вот-вот начнется война, ведь Австрия так и не смирилась с поражением в недавней войне[61]. Тогда Пруссия в союзе с Францией изрядно намяли бока австриякам и англичанам. Пруссаки захватили Силезию, а англичане сыграли с французами «вничью» – британцы вернули французам отобранный у них Луисбург в Новом Свете, а взамен французы отдали англичанам захваченный у них в Индии Мадрас.
Пруссаки остались довольны результатами той войны. И зная о том, что вскоре им придется вновь скрестить мечи с австрийцами, усиленно готовились к новой схватке. Вот только союзники у короля Фридриха могли поменяться. Французы на этот раз могли сражаться на стороне австрийцев, а англичане оказались бы в одном ряду с пруссаками.
А где оказалась бы Россия? В ту войну, когда австрийцы защищали свою «прагматическую санкцию»[62], Россия выступила было на стороне Вены. За это британцы обязались выделять нам ежегодную субсидию – 300 тысяч фунтов.
Но вспомогательный тридцатитысячный корпус князя Репнина так и не дошел до Фландрии. Французский король поспешил заключить мир с Австрией. При этом оговаривалось, что «союзники» России настоят на отзыве из Европы русских войск.
Все это рассказал мне во время очередной встречи генерал Манштейн. Он, как человек, приговоренный в России к смертной казни, не мог лично встретиться с кем-либо из членов делегации. И если приватная беседа с вице-канцлером Воронцовым могла и не состояться, то я, как лицо неофициальное, имел возможность сколько угодно беседовать с генералом.
Кроме того, через человека Александра Ивановича Шувалова, сопровождавшего в поездке поручика Суворова, я довел до сведения этого умного офицера, что пруссаки готовы показать ему свое войско, чтобы поручик лично убедился – король Фридрих не готовится к боевым действиям на востоке. Поэтому России в предстоящей схватке лучше было бы оставаться нейтральной.
Мне было трудно понять, какая роль уготовлена спутникам дяди Кузьмы, которые уже начали в Новом Свете войну с англичанами на стороне французов? И как отнесутся две придворные партии – партия сторонников графа Воронцова и партия сторонников графа Бестужева – к выбору союзников в грядущей войне?
Обо всем об этом мне было трудно судить. Многое зависело и от того, как поведет себя новый французский король. Одно могу сказать точно – от таких союзников, как англичане, стоит держаться подальше. И даже не потому, что для них самое главное – барыш. Каждая страна ищет для себя выгоду в торговле или политике, от этого никуда не денешься. Но вести себя так подло могут, пожалуй, одни только британцы.
Я насмотрелся на их дела, когда служил в Астрахани. Вроде бы наши союзники, они строили для персидского Надир-шаха боевые корабли. И целью их было господство на Каспийском море. Хорошо, что мы сумели вышибить англичан из Персии, а флот их сожгли. Ведь если бы они осуществили свою задумку, то нашим купцам, успешно торговавшим с Персией и кавказскими княжествами, пришлось бы худо. Англичане не знают пощады – если они почувствуют свою силу, то те, кому не посчастливилось оказаться на дороге, будут уничтожены.
Историческая справка
Жизнь и удивительные приключения Джона Эльтона, кораблестроителя, путешественника и шпиона
Как всегда, во всем оказались виноваты поляки.
В 1733 году, после смерти курфюрста Саксонии и короля Польши Августа Сильного, из-за вакантного трона в Варшаве между осиротевшими подданными началась смута. За Станислава Лещинского – одного из претендентов на польскую корону – вступились французы. Дело в том, что Лещинский, уже успевший во время Северной войны какое-то время побыть польским королем, приходился правящему во Франции королю Людовику XV зятем. И тот решил помочь своему тестю вернуть утерянную в свое время корону.
Людовик направил в Балтийское море боевые корабли с десантом, которые должны были вызволить из Данцига Станислава Лещинского, осажденного русскими войсками под предводительством Миниха.
В свою очередь, обеспокоенная появлением в балтийских водах французских кораблей русская императрица Анна Иоанновна запросила помощь у англичан – исконных врагов французов. Зная, что британцы ничего не делают даром, русское правительство в 1734 году решило задобрить обитателей Туманного Альбиона разрешением свободно плавать по Волге и Каспию и вести торговлю с восточными странами, платя за все про все всего лишь трехпроцентную пошлину. А поскольку в Англии правом на монопольную торговлю еще со времен Ивана Грозного владела Московская компания, представители этой самой компании и принялись с большим азартом делать бизнес, вывозя из тогдашней Персии шелка, благовония и прочие ценности.
Одним из сотрудников Московской компании в Лондоне был Джон Эльтон, уроженец славного города Портсмут, опытный моряк и негоциант. Но, похоже, на этом его таланты не заканчивались. Все последующие события говорят нам о том, что Джон Эльтон, ко всему прочему, занимался в России шпионажем и прочими делами, о которых не принято говорить во всеуслышание.
Впрочем, для начала Джон Эльтон обратился в 1733 году к русскому послу в Лондоне Антиоху Кантемиру с предложением поучаствовать в поисках морского прохода из Архангельска в Индию. В этой просьбе британцу отказано не было, и уже на следующий год Джон Эльтон в составе Оренбургской экспедиции Ивана Кириллова оказывается на берегах Волги, где составляет карты прилегающей к великой русской реке местности. В частности, им было открыто соленое озеро в Прикаспийской низменности, позднее получившее его имя. Учитывая высокое качество соли, издревле добываемое из этого озера, и постоянную нужду заготовщиков соленой рыбы, добываемой на Волге и в Каспии, можно было неплохо заработать только лишь на добыче соли из этой огромной природной солонки.
Джон Эльтон, находившийся в тот момент на службе императрицы Анны Иоанновны, сказался больным и подал в отставку. Впрочем, на вольных хлебах он быстро исцелился и занялся коммерцией, заведя дружбу с тогдашним астраханским губернатором генералом Василием Татищевым. Дружба их оказалась настолько крепкой, что, когда британец заболел, Татищев нашел хорошего лекаря, который и вылечил Эльтона.
Позднее, когда английский негоциант потеряет берега и займется тем, за что у него на родине можно было запросто угодить на виселицу, Василий Татищев станет оправдываться перед судьями, рассматривавшими его персональное дело: «…С великою мне горестью слышу рассеянные на меня от моих злодеев сущие клеветы, якобы я персидских денег ни в казну, ни другим купить не допускал, а купил на себя многие тысячи; другое, якобы я с английским капитаном Эльтоном, который в Персии, общий торг имею; третье, якобы я у пойманной мною ханши Джины (вдовы Дундук-Омбо[63]) насильно шубу соболью отнял».
Тем временем Джон Эльтон решил лично заняться торговлей со странами Востока. Взяв кредит у британских промышленников, обосновавшихся в России, он предложил им доставить небольшую партию их товаров в Бухару и Хиву.
Весной 1739 года капитан Джон Эльтон и его компаньон шотландец Мунго Грэм отправились в путь. Свое путешествие Эльтон подробно описал в рукописи, которую представил «Совету по торговле и плантациям» в Лондоне для того, чтобы закрепить за собой право экспортировать товары из Персии через Россию. Вдохновленные благоприятным исходом миссии Эльтона, лондонские купцы из Московской компании выдвинули новые требования к российскому правительству. В частности, они хотели получить полную свободу навигации по Каспию, какую имели и армянские купцы.
Осенью 1740 года Джон Эльтон покидает Санкт-Петербург для того, чтобы построить два судна в Казани для торговли с Персией. В 1742 году Эльтон под английским флагом выдвинулся в сторону порта Энзели, груженный товарами Московской компании.
Тут стоит остановиться вот на каком моменте. В свое время по итогам Каспийского похода русской армии персы уступили царю Петру I города Дербент и Баку с прилегающими землями, а также провинции Гилянь, Мазендаран и Астрабат. Однако в 1735 году, дабы улучшить отношения с Персией в преддверии очередной русско-турецкой войны, императрицей Анной Иоанновной было решено вернуть эти земли прежним владельцам, но с условием – осуществлять морскую торговлю между двумя странами преимущественно судами России. Военный флот иранцам иметь запрещалось. И шах на это согласился.
Дабы персы все же явочным порядком не решились создать свой флот на Каспии, русскими были предприняты меры, чтобы соседи по Каспию не могли получить ни какие-либо суда, ни элементы их конструкции и снаряжения. Мастерам-корабелам запрещалось отправляться в рейсы с заходом в персидские порты. Строго следили и за тем, чтобы у моряков, отправлявшихся к персидским берегам, в Астрахани оставались жены и дети. В случае кораблекрушения у берегов Персии судно следовало непременно сжечь. Казалось бы, предусмотрели все. Но не предусмотрели «фактор Эльтона».
Шпионаж в то время у тогдашних российских спецслужб был на высоком уровне. Им удалось выяснить, что Эльтон, помимо работы в торговой компании, открыто перешел на службу персидскому монарху, которому несколько раз осуществлял транспортировку военного снаряжения. Вскоре в Астрахани задержали два судна Московской компании.
В 1743 году российские власти уже открыто обвинили Эльтона в шпионаже, организации контрабандных перевозок и строительстве военных кораблей для персов. Опасаясь испортить отношения с Россией, Московская компания в 1744 году потребовала у Эльтона покинуть Персию. В Астрахань тот должен был вернуться на судне британского подданного, но, сколько астраханские таможенники Эльтона не искали, обнаружить его не удалось, да и в городе к тому времени ползли активные слухи о том, что англичанин занимается строительством 40-пушечного военного корабля для персидского шаха. Следует учесть, что 40-пушечных кораблей сама Россия на Каспии не имела.
В апреле 1746 года императрице Елизавете Петровне доложили, что у порта Дербент был замечен военный корабль персов под командованием некоего англичанина, который требовал, чтобы торговые суда России салютовали ему, а члены экипажа корабля пытались напасть на русских купцов.
Российская разведка выяснила, что не в меру наглый британец не кто иной, как Джон Эльтон. Раздосадованный тем, что его варвары-русские не оценили по достоинству, Эльтон отправился к персам и предложил им создать военный флот на Каспии, с условием, что он станет его адмиралом. Честолюбивому британцу пошли навстречу, он сумел привлечь иностранцев и организовать постройку в порту Ленгерут (провинция Гилянь) двух больших (по меркам Каспия) кораблей и двух ботов. Ему не хватало корабельных пушек и профессиональных моряков для своей эскадры, но персидский шах Надир сделал его адмиралом и не жалел денег на эту затею.
Императрица от подобных известий пришла в ярость и потребовала немедленно наказать наглеца-британца. Все привилегии же Московской компании были немедленно отменены, а с Сенатом согласован план действий по уничтожению кораблей, построенных для персидского монарха. Правда, для начала решено было закончить все мирно, без лишней пиротехники.
Но строптивый Джон Эльтон категорически отказался от пенсии, которую предложила ему Московская компания, перепуганная грядущими убытками, и от должности в британском флоте. Эльтон заявил, что как подданный Англии он может служить любой иностранной державе, дружественной Англии, и что не имеет никаких обязательств перед русским правительством. К тому же в 1745 году Надир-шах издал указ, запрещающий Джону Эльтону покидать территорию своей державы.
Правда, дни самого Надир-шаха были сочтены. В июне 1747 года он был зарезан своими приближенными. Страна погрузилась в череду междоусобных войн. Пользуясь смутой, русские в декабре того же года начали спецоперацию. Лазутчики проникли в «адмиралтейство» Эльтона в Ленгеруте и наметили, как и что следует уничтожать. В этом им помогала российская дипмиссия. Однако из-за того, что город переходил из рук в руки разных вооруженных банд, было решено эвакуировать дипломатов, а акцию по уничтожению персидского флота отложить. Мичман Илья Токмачев вывез на своем корабле русских из охваченного мятежом города.
Тем временем в приморское селение Зензили прибыл новый русский консул Иван Данилов, который сумел заинтересовать местного мятежного вождя Хаджи-Джеймаля идеей захвата Эльтона и богатств, отпущенных ему покойным шахом на постройку флота. Свыше тысячи мятежников двинулись на Ленгерут, разгромили верфь, разрушили хозяйственные постройки и разграбили все имущество, предназначавшееся для создания военных кораблей. Однако эскадру Эльтона люди Хаджи-Джеймаля сохранили и перевели ее в Зензили, а самого адмирала доставили в Решт (центр провинции Гилянь).
Тогда к берегам Персии отправились 10-пушечный гекбот «Святой Илья» и 12-пушечная шнява «Святая Екатерина» под командованием мичмана Михаила Рагозео и уже упомянутого Токмачева. Кроме боезапаса, на кораблях имелись зажигательные снаряды и нефть. Вначале они тайно направились в Решт, так как русские надеялись отбить Эльтона и вернуть его в Россию живым. Но высаженные на берег разведчики выяснили, что, не получив от адмирала сокровищ, мятежники убили англичанина. Одна из задач решилась сама собой…
Моряки отыскали два больших корабля эскадры, стоявшие в 12 милях от местного порта. Было решено ночью доставить на них шлюпками абордажную партию, переодетую в пиратов. Лжепираты должны были вырезать охрану и поджечь суда. Диверсантов возглавил мичман Токмачев, а Рагозео командовал судами, прикрывавшими операцию. Русские моряки готовились к схватке не на жизнь, а на смерть – ведь не было известно, сколько охраны мятежники оставили на таких ценных трофеях, как боевые корабли. Однако, когда шлюпки тихо подошли к бортам кораблей и абордажная партия поднялась на палубу… там никого не оказалось.
Моряки произвели необходимые измерения, заложили на кораблях зажигательные снаряды и облили нефтью. А, отойдя на безопасное расстояние, подожгли их. Экипажи «Святого Ильи» и «Святой Екатерины» дождались, пока оба судна полностью сгорят и их останки погрузятся на дно Каспия. Из-за того, что мичман Рагозео внезапно заболел и скоропостижно скончался, искать два оставшихся бота участники спецоперации не стали, решив, что для российских судов они не будут представлять опасности. По прибытии в Астрахань мичман Токмачев написал обстоятельный доклад руководству. Он указал все детали диверсии на Каспии и подробно расписал действия каждого из ее участников. Его рапорт был доставлен в Санкт-Петербург в ноябре 1751 года. Там очень обрадовались столь успешному исходу операции, так как ни у англичан, ни у персов никаких претензий к России не возникло.
Императрица Елизавета Петровна велела каждого из участников этой тайной экспедиции повысить на один чин и раздать им денежные премии. Правда, произошло это лишь спустя год. А британский флаг Каспий увидел лишь в XX веке, когда на обломках Российской империи сражались между собой белые и красные. Но это уже совсем другая история…
Значит, «Король Пруссии»? Не тот, который в Берлине, а тот, который в Гамбурге. И не человек, а корабль, который должен доставить нашу делегацию в Дюнкерк.
Я криво усмехнулся. По службе своей в Тайной канцелярии мне приходилось общаться с негоциантами из заморских стран, которые за кружкой пива рассказывали мне о том, что творится в мире. Большая часть из их рассказов была мне малоинтересна, но я терпеливо выслушивал байки купцов, рассчитывая позднее извлечь из них что-то для меня полезное.
История, рассказанная мне одним арматором[64] из Копенгагена, весьма меня удивила. Не знаю, насколько она была правдива, но я при нужде мог ее перепроверить, расспросив других негоциантов, занимающихся торговлей с Китаем.
Суть же сей истории такова.
Как известно, прусский король Фридрих II обожал свою армию и был совершенно равнодушен к военному флоту. Несмотря на наличие морских портов на Балтике, он считал, что Пруссии флот не нужен. Фридрих не раз говорил: «Несколько европейских государств имеют большие флоты, Англия, Франция, Испания, Дания и Россия. Мы никогда не сможем сравняться с ними. Так как с небольшим количеством кораблей мы всегда будем отставать от других наций, затраты были бы бесполезными… Кроме того, морские сражения редко приводят к окончательному решению. Отсюда я делаю вывод, что лучше держать первую сухопутную армию в Европе, чем худший флот среди морских держав». Однако с торговым мореплаванием ситуация была иная.
Торговля с Китаем в Европе считалась весьма прибыльным делом. Именно из Китая в Европу попадали такие ценные товары, как чай, фарфор и шелк. Но европейским кораблям было разрешено вести торговлю с Китаем лишь в одном порту – Кантоне. Россия, правда, сумела обойтись без рискованных путешествий по морю и торговала с Китаем в приграничном городке Кяхта. А все остальные европейские державы были вынуждены заводить торговые корабли, что было делом дорогим и рискованным.
Ведь на море суда, трюмы которых были забиты богатыми товарами, ждали пираты. Да и каперы, которые прикрывались выданными им каперскими свидетельствами, практически ничем от пиратов не отличались. Я не говорю уже о штормах и ураганах, во время которых шли на дно торговые корабли. Но все же торговля с Китаем приносила купцам огромную прибыль, и желающих рискнуть своими капиталами и жизнью нанятых ими моряков всегда хватало.
Пруссия, после смерти в 1744 году герцога Карла Эдуарда Остфрисландского, получила Восточную Фризию с портом Эмден. А с ним и выход в Северное море. Но только в 1750 году прусский король Фридрих II даровал амстердамскому купцу Генриху Томасу Стюарту королевскую привилегию, которая дозволяла ему до 1770 года торговать между Эмденом и Китаем на кораблях под прусским флагом.
Весной 1751 года король лично прибыл в Эмден на учредительное собрание основанной Стюартом торговой компании Königlich Preußische Asiatische Compagnie (KPAC). Она должна была начать торговлю с Китаем. Компания выплатила королю 48 697 талеров за разрешение совершить шесть рейсов в Китай. Полное официальное название организованного под эгидой Фридриха II кумпанства было «Королевская прусская азиатская компания в Эмдене для Кантона и Китая». Но обычно ее называли просто «Эмденской компанией». Капитал компании обеспечивался главным образом голландскими и французскими акционерами.
Создание Эмденской компании вызвало большой ажиотаж среди местных негоциантов. Уже в день ее основания было подписано 482 акции по 500 талеров каждая. Одним из основных акционеров был банковско-торговый дом Splitgerber & Daum в Берлине. Однако 50 % капитала принадлежало голландцам. Крупнейшим участником стал богатый банкир Эммануэль ван Эртборн из Антверпена с 705 акциями. Тогда же король Фридрих предоставил прусским, фламандским и голландским купцам монополию на торговлю между Китаем и Пруссией, которая также позволяла заключать от имени короля договоры с азиатскими «принцами». Для того, чтобы торговля с Китаем приносила Пруссии наибольшую прибыль, король объявил Эмден свободным портом. А это значило, что все товары были освобождены от таможенных пошлин. Кораблям компаний было разрешено нести на мачтах королевский прусский флаг с орлом, мечом и скипетром. Учитывая конкуренцию и пиратство в азиатских морях, корабли имели также артиллерийское вооружение. Королевский (военный) флаг и пушки на борту позволяли условно причислить эти корабли к «прусскому флоту».
Первыми двумя кораблями Эмденской компании были «König von Preußen»[65] и «Burg von Emden»[66], купленные в Англии в 1751 году. Оба они были схожи с английскими судам, совершавшими рейсы между Британией и Индией. «Король Пруссии» имел длину 150 футов, ширину 38 футов и осадку с грузом 19–20 футов[67]. Говорят, что полностью оборудованный корабль в Лондоне стоил 40 000 фунтов.
В начале 1752 года «Король Пруссии» прибыл в голландский порт Делфзейл, где у Эмденской компании начались первые неприятности. На рейде появился британский военный корабль «Surprise». Судя по названию, он собирался преподнести пруссакам нечто удивительное[68]. И действительно, британцы устроили на прусском корабле облаву, пытаясь найти среди команды беглых английских моряков. И ведь нашли – семь человек из экипажа «Короля Пруссии» в свое время дезертировали с кораблей британского королевского флота!
Несчастья и в дальнейшем преследовали прусский корабль. Когда «Король Пруссии» со 120 матросами собрался отплыть в Китай, выяснилось, что Эмден – порт, где размещалась штаб-квартира компании, и к которому корабль был приписан – оказался не самым лучшим портом на Северном море. Гавань страдала от постоянного заиления, и попытки углубить ее не увенчались успехом. Чтобы довести корабль до рейда в миле от причала, потребовалось больше трех недель, а для дальнейшей подготовки к выходу в море использовали двадцать четыре баржи.
Наконец, весной 1752 года «Король Пруссии» смог отправиться в путь. Вернулся он в Эмден лишь в июле 1753 года. Во время плавания в открытом море или в Кантоне из-за несчастных случаев, а также от болезней погибли два десятка моряков. Загруженный в его трюмы груз состоял из чая, шелка, фарфора и различных китайских снадобий. Стоимость товаров составила 490 тысяч талеров. Рассказывают, что этим рейсом «Король Пруссии» привез из Кантона в Европу так называемый «прусский сервиз»[69].
Так вот, во время этого рейса и произошла та самая история, о которой рассказал мне мой приятель из Копенгагена.
В Кантоне, чтобы пополнить поредевший в пути экипаж, пруссаки наняли девять китайцев, которые в качестве моряков совершили переход из Китая до Германии и теперь хотели бы вернуться на родину. Но казалось, что из Эмдена в Китай никаких регулярных рейсов нет, и неизвестно, когда будут. Китайцы перебрались в Англию и попытались устроиться на судно Британской Ост-Индской компании, однако находившиеся на борту этого корабля ласкары[70] враждебно встретили конкурентов и пригрозили списаться с корабля, если все-таки китайцев в команду примут. Дело дошло аж до парламента Англии, по решению которого китайцы в результате жарких дебатов получили статус «беженцев». И теперь вся проблема заключалась в том, чтобы найти им средства для того, чтобы они отбыли в Китай в качестве пассажиров.
В конце концов, глава Британской Ост-Индской компании виконт Каслри выделил деньги и отправил китайцев домой с письмом к китайскому императору, в котором говорилось: «Надеюсь, что китайское правительство справедливо оценит то внимание и помощь, которое британская Ост-Индская компания оказала вашим соотечественникам. Они смогли найти прибежище только в Англии, когда от них отказались все остальные государства, и отсюда же отправлены домой».
Осенью 1752 года из Эмдена в Китай вышел 20-пушечный «Бург фон Эмден» («Крепость Эмден»). Экипаж состоял из 116 человек. Командовал кораблем Жан Франсуа Мишель из Фландрии. Весной 1754 года он вернулся в порт приписки с 575 214 фунтами чая, а также фарфором и шелком, которые были проданы на аукционе с большой прибылью.
Вот такая необычная история приключилась с кораблем, на котором наша делегация должна была отправиться в Дюнкерк. Надеюсь, что это плавание пройдет без приключений, и граф Воронцов со товарищи попадет туда, куда нужно – ко двору французского короля Людовика XVI…
Вчера, сразу по прибытии нашего посольства в Гамбург, ко мне подошел слуга гостевого дома, в котором мы остановились, и сказал:
– Не вы ли герр Ворон… Воронт…
– Воронцов.
– Вам какой-то человек передал вот это, – и он протянул мне сложенную вчетверо записку.
Я с удивлением развернул ее и обнаружил послание весьма любопытного содержания от неизвестного лица. Этот «некто», подписавшийся инициалами «FF», просил принять его по весьма важному делу. В чем заключается важность этого дела, автор записки не сообщал.
Я был предупрежден нашими агентами в Европе о попытках некоторых держав поссорить Россию с Францией и потому отнесся к полученному мне сообщению весьма настороженно. С другой стороны, возможно, этот неизвестный мне «FF» и в самом деле располагал важными сведениями, которые помогли бы мне благоприятно завершить мою миссию. Ведь до сих пор наше посольство преследовала одна неудача за другой.
В конце своей эпистолы неизвестный приписал, что мы уже ранее встречались. Кто же это мог быть?
Изрядно поломав голову, я принял решение принять приглашение «FF» и быть в указанное в записке время в Альтштадте у лютеранской церкви Святой Екатерины. Как мне пояснил хозяин гостевого дома, место сие весьма многолюдное. Так что желающие сделать что-то плохое вряд ли решились бы на это средь бела дня.
В сопровождении нескольких своих спутников, я в назначенное неизвестным время стоял на площади перед краснокирпичным зданием церкви. Колокольня ее вознеслась, как мне показалось, до небес. Я долго любовался прекрасным зданием, когда неожиданно услышал за спиной знакомый голос.
– Добрый день, Михаил Илларионович, – произнес по-немецки подошедший ко мне полный мужчина, закутанный, несмотря на жару, в длинный плащ.
От неожиданности я вздрогнул. Лицо мужчины скрывала надвинутая на глаза шляпа, но я сразу же его узнал. Это был не кто иной, как граф Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн, бывший прусский посланник в России, с которым мне не раз приходилось вести доверительные разговоры. Помнится, граф был ненавистником канцлера Бестужева и, следовательно, потенциальным союзником нашей партии.
– Я рад видеть вас… – тут я немного замялся, не зная, как мне обращаться к другу короля Пруссии. Фридрих, как я слышал, не принимал ни одного важного решения, не посоветовавшись с графом. И потому его появление в Гамбурге не было случайным.
– Называйте меня просто Карлом, – усмехнулся Финк фон Финкенштейн. – Я также не слишком заинтересован в том, чтобы кто-либо узнал о нашей с вами встрече.
– Тогда я для вас просто Михель, – ответил я. – Как я понял, какие-то весьма важные обстоятельства заставили вас отправиться в Гамбург ради этого разговора.
– Именно так, Михель, именно так, – кивнул граф. – Скажу сразу – мой король, который по вполне понятным причинам не может пока встретиться с вами, поручил мне провести приватные переговоры о взаимоотношениях между нашими державами. Вам, наверное, известно, что в Европе вот-вот может вспыхнуть новая война, в которую некоторые государства пытаются втащить и Российскую империю.
– Да, – согласился я. – В Санкт-Петербург уже приезжали зарубежные визитеры, которые уговаривали императрицу Елизавету Петровну присоединиться к создаваемой ими коалиции.
– Моему королю об этом известно, – кивнул граф. – Скажу больше, ему известны и корыстные мотивы, по которым канцлер Бестужев всячески торопит вашу царицу подписать союзный договор с Веной.
– Государыня, впрочем, еще не приняла окончательного решения, – ответил я. – Она колеблется, хотя канцлер старается запугать ее агрессивными намерениями прусского короля.
– Канцлер Бестужев, – хмуро произнес Финк фон Финкенштейн, – человек без совести и чести. Личные интересы для него важнее интересов государственных. Он не остановится ни перед чем. Я передам вам копию одного любопытного документа, написанного рукой Бестужева. Мы с вами дипломаты, то есть люди, которые прекрасно осведомлены о том, что политика – дело порой весьма грязное. Но то, что предлагал в свое время ваш канцлер, выходит за рамки приличия. Скажу сразу – никто, кроме вас, Михель, не должен знать о содержании переданного мной документа. Мне известно, что в составе вашего посольства есть люди канцлера. И они сделают все, чтобы уничтожить этот документ. Потому-то я и передам вам сейчас лишь его копию. Подлинник вы можете получить на обратном пути в Берлине. Мой король будет рад встретиться с вами, тем более что после встречи в Париже с новым французским монархом у вас будет о чем побеседовать с Фридрихом.
Граф незаметно достал из-под плаща плотный конверт и протянул его мне. Я постарался так же незаметно спрятать его во внутренний карман своего камзола.
– И еще вот что, Михель, – произнес Финк фон Финкенштейн. – Как стало известно нашим друзьям из окружения герцога де Брольи, люди из «Секрета короля» готовятся напасть на ваше посольство. Я прекрасно знаю, кто такой де Брольи и что можно ожидать от его головорезов. Вы тоже должны быть неплохо осведомлены о «Секрете короля». Поэтому я еще раз прошу вас не забывать о грозящей вам опасности.
– Спасибо, Карл, – поблагодарил я графа. – Я предупрежу охрану посольства о том, чтобы она бдительно несла свою службу. Думаю, что имеющихся у нас сил вполне хватит для того, чтобы отразить неожиданное нападение людей этого мерзавца.
Мы учтиво попрощались, и Финк фон Финкенштейн отправился по своим делам. А я вместе с сопровождавшими меня людьми еще немного прогулялся по городу, а потом поспешил в гостиницу, где остановились члены моего посольства. Там я ознакомился с бумагами, которые передал мне граф. Сказать по правде, я был ошарашен низостью и подлостью канцлера Бестужева. Если государыня узнает о его интригах и кознях, то этот мизерабль закончит свою жизнь в Сибири, в окружении белых медведей и самоедов, кочующих со своими стадами оленей по бескрайней северной пустыни…
В небольшой Синей гостиной царил полумрак – тяжелые портьеры обрамляли окна, стены были обиты синим шелком, синий персидский ковер с флоральным узором покрывал пол, синие же кресла стояли по краям комнаты. Над головой висела люстра из настоящего венецианского синего стекла, в которой горели двадцать свечей – естественно, тоже синих.
Это была моя любимая комната в моем не самом любимом дворце. Когда я здесь была одна, то открывала портьеры и любовалась прекрасным видом на сад, или сидела, читала или музицировала на синем же клавесине. Других я сюда приглашала редко. Единственным гостем-мужчиной, который побывал в этой гостиной, был его величество Луи XV, еще тогда, когда я для него была не только советником, но и любовницей. С тех пор я сюда приглашала только женщин – слуги, понятно, не в счет – хотя мне так хотелось бы, чтобы здесь побывал и мой – точнее, пока еще не мой – Аластер…
Но живет он, вместе с другими членами делегации из Русской Америки, во дворце Тюильри – так захотел его величество. Хотя, по просьбе Аластера, трое его людей постоянно несут охрану моего особняка, попутно обучая моих слуг. Командует ими кузен Аластера, которого зовут так же. Он очень приятный и обходительный молодой человек, но, увы, к нему я испытываю лишь дружеские чувства.
Но сейчас моими гостями – точнее, гостьями – были мои единомышленницы – Дженнифер Робинсон, дочь герцога Кер – супруга Томаса Робинсона; и Кристина Новикова – супруга Кузьмы, главы русской делегации. Как ни странно, но здесь же находились две женщины королевских кровей – Мария Жозефа, еще не коронованная королева, и Мария Лещинская, королева-мать.
Совсем недавно подобная встреча была бы просто немыслима. Но, как ни странно, обе коронованные (или одна коронованная и одна, которая через месяц с небольшим наденет корону) особы с радостью приняли мое приглашение.
Конечно, королева-мать не забывала, что я была любовницей ее мужа, но, как она мне сказала недавно, она меня давно простила – ведь моя помощь и мои советы его покойному величеству были неоценимы. Более того, она призналась, что давно уже жила своей жизнью – ведь его величество в последний раз спал с ней аж в тридцать шестом году, и с тех пор встречался с ней крайне редко. Разве что на официальных мероприятиях она все еще появлялась рядом с супругом.
– Но вы знаете, дорогая герцогиня, – сказала она мне. – Да, мы давно уже были почти чужими, но мне теперь его очень не хватает.
– Мне тоже, – кивнула я тогда. – Хотя, конечно, и я давно уже была для него лишь советником, не больше.
– Зато я очень вам благодарна, что вы стали наставницей моего Луи. И именно вы сделали все, чтобы спасти его и вылечить от ран, когда на него напали люди моего отца. – И она сжала кулаки.
– Здесь вы не правы, – покачала я головой. – Спасли его русские под командованием старшего лейтенанта Фрейзера, а вылечил его Томас Робинсон – тоже член делегации.
– Я попрошу сына, чтобы он их мне представил, – сказала она. – Но вам я не менее благодарна, дорогая.
– Знаете, ваше величество, я пригласила ко мне обеих женщин из русской делегации – Дженнифер Робинсон, она дочь шотландского герцога Кера, и Кристину Новикову. И будущая королева тоже изъявила желание прийти.
– Тогда, с вашего позволения, и я к вам зайду. Полагаю, что это будут не просто дружеские посиделки с чашечкой кофе, а нечто большее.
– И они тоже, – улыбнулась я. – Но вы правы, у нас есть что обсудить.
А теперь служанки поставили на столики тарелки с пирожными, разлили кофе по маленьким чашечкам из китайского фарфора и удалились. Как только за ними закрылась дверь, я улыбнулась своим гостям и сказала:
– Ну что ж, мои дамы, послезавтра мы уезжаем в Реймс. Ну, кроме вашего величества, – и я поклонилась королеве-матери.
– Да, я приеду ближе к коронации, – ответила она. – Вы знаете, герцогиня, для меня это будет первая коронация во Франции – ведь я вышла замуж уже за коронованную особу, а церемонию моей коронации его величество посчитал излишней… Но Луи нужно будет как следует подготовиться.
– Да, ваше величество, – кивнула я. – Именно так. Но дела государственные никуда не денутся, да и ему предстоят встречи с делегациями из самых разных держав. Ведь они прибывают в Реймс, а не в Париж.
– Я надеюсь, что вы поможете моему мужу, – улыбнулась Мария Жозефа. – Он мне сказал, что ваши советы – а также мсье Новикова – ему очень помогают.
– На самих переговорах мое участие невозможно, – я сокрушенно покачала головой. – Но я сделаю все, чтобы подготовить его к каждой делегации. Я и, надеюсь, мсье Новиков.
– Мой муж сделает все, чтобы помочь вашему сыну и вашему мужу, – Кристина поклонилась обеим царственным особам.
– Одного я не понимаю, – покачала головой я. – Из Англии написали, что в город прибудет некий граф Рочфорд. Я навела справки – рассказывают, что он – восходящая звезда политики и дипломатии в их Северном департаменте. Зачем он приезжает, не совсем понятно, ведь англичане считают корону нашей многострадальной Франции по праву своей, хотя на самом деле никаких прав на нее у них нет.
– Слыхала я про этого Рочфорда, – усмехнулась Дженнифер. – Говорят, человек способный, но имеет весьма сомнительную репутацию. Скорее всего, приезжает он шпионить. И, возможно, организовать очередное покушение или что-нибудь вроде того. Британцы способны на любые подлости. Это у них в крови.
– А кто еще приедет?
– Приглашения присланы во все европейские державы, а также в Блистательную Порту.
– И в Россию.
– И в Россию. И мы больше всего надеемся на приезд именно этой делегации. На это есть три причины – во-первых, это будет означать, что будет зарыт топор войны между нашими странами. Во-вторых, мы хотим, чтобы в грядущей войне Россия соблюдала дружественный нейтралитет; увы, весьма маловероятно, чтобы они вступили в войну на нашей стороне. И, в-третьих, чтобы они согласились не препятствовать Русской Америке, которая уже вернула нам весь Акадский полуостров, а теперь, по словам мсье Новикова, они хотят предложить тамошнему губернатору помощь в освобождении Юго-Западной Акадии, находящейся на материке. Или, скорее всего, уже предложили – а может, уже освободили.
И я посмотрела на Кристину. Та подхватила:
– Да, муж мне рассказывал, что в России ничего не знают про Русскую Америку – но что люди, вставшие во главе ее, считают себя русскими – и поэтому подданными ее величества русской императрицы.
– Ясно. Так что очень важно еще и то, чтобы делегация из Петербурга и делегация под началом твоего мужа встретились. А я предполагаю, что те же люди, которые попытались убить нас, начнут охоту и на них.
– Ненавижу отца! – вдруг простонала королева-мать. – Только он мог прислать моих соотечественников, чтобы они убили моего сына. И его внука.
– Не знаю, он ли это, – сказала я, – и не хочу думать о нем плохо. Но ясно одно – Конти и де Брольи замешаны в этом в любом случае. И они не отступятся. Поэтому важно, чтобы с головы русской делегации не упал ни один волос.
Я не стала вдаваться в подробности. Я доверяла каждой из этих женщин, но никогда не знаешь, вдруг они что-то кому-нибудь сболтнут по ошибке, и информация дойдет до «Секрета короля».
Добраться до Реймса русская делегация может только по морю – их не пропустят ни через Лотарингию, ни через Австрийские Нидерланды. И, скорее всего, высадятся они в Дюнкерке – Кале слишком уж близок к английским берегам, и, если их туда занесет шторм… Но сбрасывать Кале со счетов тоже нельзя. Я обсудила этот вопрос с его величеством, и он пошлет в оба города своих людей, чтобы они сопроводили русскую делегацию. Но на всякий случай туда уже поехали мои люди – с письменным мандатом от его величества и приказом всем чиновникам оказывать им всяческое содействие, и никак не препятствовать русской делегации. Тем не менее у меня кошки на душе скребут – там явно что-то будет. Так просто ни Конти, ни англичане, ни Лещинский не отстанут.
Но своим гостьям я улыбнулась и сказала:
– Все будет хорошо. А не выпить ли нам сотерна за то, чтобы на коронации все прошло так, как надо?