Я с любопытством рассматривал лук – оружие калмыков. Тетива у него была спущена, и он выглядел не совсем обычно – рога его направлены были не назад, а вперед, в обратную от стрелка сторону.
Сам же лук был длиной примерно два аршина[50]. Он был изготовлен из дерева.
– А что за дерево вы берете для лука? – спросил я у Дарсена, взвесив на руке грозное оружие кочевников.
Зайсанг хитро улыбнулся.
– Тут, господин поручик, не все так просто. Не каждое дерево в лесу годится для настоящего боевого лука. Много времени надо, чтобы найти подходящее для этого дерево. Оно должно расти на опушке леса. На дерево, из которого будет изготовлен лук, должно целый день светить солнце. Лишь тогда оно хорошо пропитается живыми соками и будет верно служить воину. Лучше всего для изготовления лука подходит сосна или ель – из них делается внутренняя часть лука, а также береза – из нее выстругивают дощечки и ставят на внешнюю сторону. Мастер изгибает готовые планки в специальной форме, а чтобы рога лука смотрели туда, куда нужно, дерево хорошенько просушивают и пропитывают смолой. Потом выструганные планки подгоняют друг к другу и склеивают клеем, вываренным из рыбьих костей. Концы лука вырезают из черемухи и вставляют между верхней и нижней планками. Сверху собранный лук оклеивают проваренными на медленном огне тонкими полосками бересты. На один хороший лук может пойти кора с пяти берез.
– А из чего делают тетиву? – спросил я, внимательно осмотрев лук зайсанга. – Небось, для нее вы берете воловьи жилы?
– Самую лучшую тетиву следует делать из шелковых нитей. Хорошая тетива получается из «кишечной струны» – особым способом обработанных кишок скотины. Но такая тетива годится лишь для теплой и сухой погоды – от сырости она вытягивается, и стрела летит недалеко.
– А из чего сделана тетива твоего лука? – спросил я.
– Ее я сделал из шкуры молодого тощего верблюда.
– Тощего? – удивился я. – А другая шкура для этого не подойдет?
– Нет, только из такой шкуры может получиться тетива лука, из которого можно стрелять в любую погоду, даже под дождем.
– Наверное, ее надо выделывать особым образом?
– Да, для начала ее следует замочить в холодной воде, потом из спинной части, где кожа толще и прочнее, нарезать полоски немного шире будущей тетивы. Эти полоски развешивают в темном помещении, куда не попадает свежий воздух. На концах полосок я сделал дырочки, в которые вставил деревянные палочки. С помощью этих палочек я осторожно вытягивал и скручивал будущую тетиву, проглаживая ее шероховатым камнем. Все это я делал до тех пор, пока полоска кожи не переставала вытягиваться и скручиваться, становясь ровной и круглой. Для того, чтобы тетива не вытягивалась в холодную или сырую погоду, а в жаркую и сухую, наоборот, не ссыхалась, я несколько раз размачивал ее и тянул, осторожно обтачивая мягким камнем. Ну, а потом пропитывал ее смесью жира и желтого воска, после чего тетива уже не боялась ни холода, ни жары.
– Да, непростое это дело – сделать лук, – сказал я, с уважением поглядывая на тетиву, которую Дарсен достал из кожаной сумочки, висевшей у него на боку. – А стрелять из него, наверное, тоже может не каждый.
– Если ты родился в степи под вечным синим небом и начал ездить верхом на коне раньше, чем ходить, то и с луком научишься управляться, как подобает это делать настоящему воину, – улыбнулся зайсанг. – Помню, как отец учил меня стрельбе. Он заставлял меня натягивать лук до уха, и удерживать тетиву до тех пор, пока я не сделаю тридцать вдохов и выдохов.
– Вот, посмотри, – он уперся нижним концом своего лука в ступню левой ноги, а левой рукой потянул лук к себе. Правой же рукой он согнул верхний конец лука и большим и указательным пальцем ловко накинул тетиву. Левое колено его послужило упором для нижнего конца лука.
– Показать тебе, как стреляют калмыцкие воины? – спросил он, ласково поглаживая изогнутый, подобно лебединой шее, лук.
– Да где ж тут покажешь-то, – пожал я плечами. – В слободе полно народу, не ровен час, если твоя стрела случайно попадет в кого-нибудь. Вот поедем с посольством, и тогда ты настреляешься вволю.
– Тимофей сказал мне, что мы отправимся в дорогу на корабле, – вздохнул Дарсен. – Там тоже не во что стрелять. А чаек, как сказали мне ваши матросы, убивать нельзя. Чайки – души погибших в море моряков.
– Боюсь, что нам придется иметь дело не только с чайками, – я пристально посмотрел в глаза зайсанга. – У нас немало врагов, которые постараются напасть на нас при первой же возможности. Вот тогда нам и понадобятся ваши меткие луки.
– Господин поручик, – Дарсен отставил лук в сторону и приложил руку к сердцу. – Клянусь, что никто из моих людей не струсит и будет защищать графа Воронцова и его людей, как собственный улус. Можете положиться на нас…
– Как вы похожи на своего отца! – не смогла не воскликнуть я, когда мне представили Шарля Алексиса Пьера Брюлара.
– А вы разве с ним были знакомы, мадам герцогиня? – удивился молодой человек.
Эх, а ведь я когда-то и в самом деле была немного влюблена в Шарля Брюлара-старшего. Чисто платонически, конечно – с тех пор, как я стала метрессой его величества Луи XV, я ни разу ему не изменила. Но до сих пор я помню старшего Брюлара, маркиза де Жанлис, который какое-то время состоял при дворе короля. Помню я и облегчение, мною испытанное, когда он удалился в свое имение где-то в Бургундии, и мне не приходилось больше краснеть при виде его. Но я не стала посвящать в воспоминания моей молодости его сына и лишь уклончиво сказала:
– Да, конечно, мой мальчик, только это было очень-очень давно. Ну что ж, проходите в гостиную, шевалье.
– Увы, уже маркиз. Я недавно унаследовал отцовский титул и его имение.
– Царствие небесное вашему отцу, – перекрестилась я, и мы прошли в Голубую гостиную, в которой я любила принимать визитеров. С Брюларом прошли и двое его спутников, которых мне представили как шевалье де Монфора и шевалье де Ру. Одеты они были в униформу двух гвардейских полков и были похожи друг на друга, как две горошины в одном стручке.
Я обратила внимание, что Брюлар сторонился своих товарищей, а они уж очень его опекали. Но, подумала я, вероятно, его впервые послали с подобным заданием, и именно поэтому он прибыл с людьми постарше и поопытней. Хотя мне лично его спутники не слишком понравились. Было в них что-то, что вызывало настороженность и даже опасение.
Маркиз вручил мне конверт, и я велела слугам принести вина и сыра, а сама удалилась в небольшой приватный кабинет, примыкавший к гостиной. Здесь я распечатала послание, обратив внимание, что запечатано оно было королевской печатью, а на первом листе, как и было ранее оговорено с его величеством, имелся рисунок из трех лилий, размещенных по диагонали. Так что можно было считать, что письмо, скорее всего, подлинное. Хотя мне почему-то показалось, что, возможно, второй лист был из менее плотной бумаги, чем первый, но я не придала этому особого значения.
Написано оно было почерком, очень похожим на образец почерка его величества – он мне написал благодарственное письмо, и я его хранила именно для того, чтобы быть уверенным, что то, что я получила бы в будущем, исходит именно от него. А текст гласил, что, по его сведениям, на меня готовилось покушение в Креси-Куве, и что было бы желательно перебраться в Париж – и что маркиз де Жанлис и посланные вместе с ним люди станут моим эскортом.
«Понятно, для чего он послал эту парочку, – подумала я. – Эх, как бы я была рада, если бы вместо них меня сопровождали бы русские – или хотя бы старший лейтенант Аластер Фрейзер. Но что поделаешь…»
Ехать мы договорились утром следующего дня. С собой я взяла двух служанок и кучера – в Париже у меня был полный штат слуг, и все, что нужно для жизни, и поэтому я предпочитала путешествовать налегке. По моей просьбе маркиз пересел в мою карету. К моему удивлению, он вел себя очень нервно – не смотрел мне в глаза, отвечал невпопад, и я наконец-то спросила его:
– Скажите, маркиз, что вас тревожит?
– Мадам герцогиня, простите меня! – неожиданно выпалил он. – Я…
Он не успел договорить, как неожиданно послышались выстрелы, и что-то тяжелое грузно шлепнулось на землю. Карета остановилась, дверь ее кто-то рывком открыл, и я увидела то ли де Монфора, то ли де Ру.
– Мадам герцогиня, и вы, мсье маркиз. Следуйте за нами.
Как молния, Мадлен, одна из моих служанок, выскочила из кареты, сбив брата-близнеца с ног, и куда-то помчалась. Кто-то что-то крикнул на языке, полном шипящих, и послышался топот ног еще одного человека. Другая моя служанка, Манон, заслонила меня своим телом – и была бесцеремонно вытянута из кареты, после чего другой шевалье схватил за руку уже меня и гаркнул:
– А ну, выходим!
Я сказала самым что ни на есть твердым голосом, хотя внутри меня все дрожало:
– Никуда я с вами не пойду.
– Пойдете как миленькая. А ну, живо!
Между нами втиснулся маркиз и попытался выхватить шпагу, но де Монфор (или, может быть, де Ру) ударил его кулаком по лицу – и мой защитник обмяк. Какие-то люди вытащили его за ноги из кареты, причем голова его ударилась о ее порог. Увидев такое, я со всем достоинством, которое смогла изобразить, спустилась на землю.
На земле лежало недвижное тело моего верного старого кучера Жана. Я бросилась к нему, но меня схватили двое незнакомых людей – кроме де Монфора и де Ру, там были еще четверо. Один из тех, кто меня схватил, ухмыльнулся и прогнусавил с сильным акцентом, который мне показался знакомым – так говорили поляки, приехавшие когда-то с королевой Марией Лещинской в Париж:
– Добро пожаловать, мадам герцогиня. Пройдите с нами.
– Пусть кто-нибудь осмотрит моего кучера.
– Подох он, мадам, – с гнусной усмешкой захохотал тот. – И, знаете, туда ему и дорога. Боюсь, что и вы последуете вслед за ним, если не подчинитесь нам.
– А что будет с маркизом?
– То же, что и с вами. Точнее, не совсем.
И он вновь захохотал, велев мне следовать за ним в глубь леса. Я пошла, ведомая двумя поляками, тогда как двое других тащили за ноги несчастного маркиза. Голова его при этом билась о каждую корягу на нашем пути. И наконец, мы оказались на лужайке туазах, наверное, в ста – ста пятидесяти[51] от дороги.
Там нас поджидали еще двое, один из которых, одетый в нарядный камзол усач, насмешливо посмотрел на меня:
– Ну что ж, мадам герцогиня, давненько мы с вами не виделись.
Я оторопела от неожиданности. Это был Игнас Квасневски – поляк, приехавший в Париж в свите ее величества королевы Марии Лещинской, позднее уличенный в шулерстве и отлученный от двора, но почему-то так и не вернувшийся в Польшу. Ходили, впрочем, слухи, что он был как-то связан с «Секретом короля». «Похоже, – решила я, – что это были не просто слухи».
Я ничего не сказала, бросив на него взгляд, как мне показалось, полный презрения. А он продолжил:
– А почему же вы не спрашиваете, что с вами будет? Ну ладно, скажу вам сразу, чтобы вы зря не мучили себя предположениями, – молитесь, потому как пришел ваш последний час. Ваш и вот этого придурка, – и он показал на несчастного маркиза.
– Но… его-то за что?
– А за то, чтобы он ничего никому не рассказал. Впрочем, именно он вас и подставил – в счет карточного долга. Который, – и он снова заливисто захохотал, – теперь придется выплатить его наследникам. Ведь расписки-то у герцога.
– Д‘Айена? – спросила я для проформы, хотя и так все было абсолютно ясно. А, главное, никто теперь не узнает о том, что сейчас должно произойти. Я лишь уточнила: – И, я так понимаю, наши трупы найдут – и никто не сообразит, кто именно нас убил.
– Почему же никто не сообразит? У нас есть пара вещиц, которые наши люди стащили у ваших любимых московитов. Их здесь и обнаружат. Все решат, что именно ваши друзья вас и убили. Тем более что к вам отправлен эскорт, состоящий из этих азиатов. Он прибудет не ранее завтрашнего дня, но информация о том, что в лесу найдены ваши трупы, дойдет до Креси-Куве уже сегодня вечером. Так что вашим друзьям не выкрутиться – они не докажут, что были еще в пути. Ну что, пора вас кончать, – усмехнулся он, потом сказал что-то по-польски.
Но кто-то возразил ему на том же языке. И он вновь повернулся ко мне все с той же гнусной улыбочкой:
– Знаете, герцогиня, мои люди мне напомнили, что я пообещал им разрешить поближе узнать, чем метресса короля отличается от обычной парижской шлюхи. Да и я, признаюсь, тоже не откажусь от этого удовольствия. Так что скажите спасибо – вы испытаете неземное наслаждение, пусть и в последний раз в жизни, зато сразу с несколькими настоящими польскими мужчинами.
Де Ру (или де Монфор?) попытался было что-то возразить, но Квасневски так посмотрел на него, что тот заткнулся.
Двое поляков начали срывать одежду с меня, еще двое – с бедной Манон. Я ухитрилась укусить одного из них за палец, и он наотмашь отвесил мне пощечину. Я стала истово молиться про себя – не за свою жизнь, я уже достаточно пожила на этом грешном свете, но за маркиза (да, он меня предал, но в последний момент показал себя как мужчина), за Манон и за русских. А особенно за того, кто мне стал столь дорог, хотя я ему ни словом об этом не обмолвилась – за лейтенанта Аластера Фрейзера.
Сегодня я гость у моего нового друга Дарсена. Точнее – ГОСТЬ. Ведь для калмыков гость – это тот, кто послан им свыше, и должен быть от всей души накормлен и обихожен хозяином.
– Александр, – сказал мне Дарсен, – у нас есть такая пословица: «Хотын сяннь куунд ег»[52]. Только ты извини, если наша еда и питьё может быть тебе не по вкусу. Но ведь ты сам попросил меня рассказать о том, что ест и пьет мой народ у себя дома.
Все обстояло именно так. Вчера мы засиделись у меня в гостях, где я постарался попотчевать Дарсена тем, что ем сам. Возможно, что не все ему понравилось, ведь в еде я скромен и не люблю разные разносолы. Как водится, мы выпили по чарке домашней настойки, присланной моей матушкой. И потому наш разговор был свободный, мы рассказывали друг другу о своей жизни, о том, как мы проводим досуг и чем занимаемся.
Дарсен с уважением посмотрел на книги, стоявшие у меня на полке. Еще большее его уважение вызвало то, что я пишу стихи. Конечно, мне далеко до таких пиитов, как Сумароков, Ломоносов или Херасков. Но искусство стихосложения меня привлекало не меньше, чем военное искусство.
Мой калмыцкий гость стихи не писал. Но он знал наизусть сказания о деяниях героев своего народа, которые именовались «Джангар». В них рассказывалось о стране великанов Бумба, лежащей на берегу океана Ерген Шартыг. Правил этой чудесной страной богатырь Джангар.
Нечто подобное я слышал от солдат – ингерманландцев, которые на своем языке рассказывали о кузнеце Ильмаринене и чародее-певце Вяйнямёйнене. А в детстве я с замиранием сердца слушал былины о подвигах наших русских богатырей – Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича. И о лихом новгородском воине Василии Буслаеве, который ничего на свете не боялся, из-за чего и сложил свою буйную головушку на Святой Земле.
Наговорившись с Дарсеном до вечера, я пообещал ему на следующий день нанести ответный визит. Жил мой новый знакомый в Татарской слободе, расположенной в полуверсте от Петропавловской крепости. Именно туда я и отправился ближе к полудню вместе с присланным зайсангом воином.
Перво-наперво Дарсен угостил меня калмыцким чаем, заваренным особым образом. Чай у степняков именуют «джомба», и приготовляют его из зеленого чая, спрессованного в нечто похожее на кирпичи. Его разламывают на мелкие кусочки и засыпают в котел с нагретой водой. Потом все доводят до кипения, щедро заливают заварку кобыльим молоком и все получившееся солят. Кроме соли, в калмыцкий чай добавляют мускатный орех, растолченный в сливочном масле, немного бараньего жира, бросают туда же лист лавра и гвоздику. Все это хорошенько перемешивают, процеживают и разливают по чашам-пиалам.
Дарсен преподнес мне свежезаваренный чай, держа пиалу обеими руками и прижимая ее к груди. Как мне потом пояснили, калмыки таким образом оказывают гостю особое уважение и сердечное к нему расположение.
Я отхлебнул поданный мне напиток. Мне он понравился. Вкус был для меня не совсем привычный, но он хорошо освежал и утолял жажду. Я поделился своими впечатлениями с Дарсеном, и он, широко улыбаясь, сказал, что чай, который пьет его народ, не только доставляет людям удовольствие, но и служит лекарством от многих болезней.
– Александр, поверь мне, у нас считают, что если ты с утра выпил пиалу с чаем, то все твои желания исполнятся, а дела пойдут на лад.
Я кивнул ему и стал ждать, чего еще поднесут мне слуги гостеприимного хозяина. А они тем временем готовили еще одно знаменитое калмыцкое блюдо – суп-дотур, приготовленный из бараньих потрохов с добавлением бараньей же крови, молока и сала. Едят его со сметаной и лепешками.
Но больше всего мне понравилось другое блюдо, которое калмыки называют бёреги – что-то вроде наших пельменей. Мне преподнесли тарелку этих самых бёрегов, обильно политых топленым маслом.
Словом, Дарсен угостил меня на славу. Мне даже не хотелось вставать из-за стола – настолько я был сыт. Но нам надо было поговорить с ним и о насущных делах. Ведь скоро мы выступаем в поход. Вполне вероятно, что он будет опасен. Потому готовиться к нему надо тщательно, чтобы назад, в Россию, вернулись все участники нашего посольства.
Зайсанг внимательно меня выслушал и пообещал, что его воины возьмут с собой лучшее оружие, которым они владели в совершенстве. Жаль только, что нельзя отправиться в поход на лошадях. Но тут уже ничего не поделаешь – для перевозки верных спутников степняка наши военные корабли совсем не приспособлены. Впрочем, после высадки на берег можно будет купить у местных жителей приличных коней. Дарсен уверил меня, что у него найдутся для этого деньги.
– Александр, мы что-нибудь обязательно придумаем, – уверил он меня. – В конце концов, мои воины могут нести охрану людей графа Воронцова и пешими. Они у нас обучены всему, что нужно знать воинам. Многие из них успели повоевать, и их трудно напугать свистом сабель над головой и грохотом выстрелов.
Я поверил сказанному Дарсеном. Правда, убедиться в правоте его слов можно будет лишь во время похода. А подготовка к нему подходила к концу – мы со дня на день должны были отправиться в путь.
Раздался женский визг, и я, переглянувшись со своими парнями, махнул рукой. Мы пришпорили коней. За поворотом дороги открылось отвратительное зрелище – какой-то подонок тащил девушку за волосы в кусты. Увидев нас, он что-то заорал по-французски, но со странным акцентом; вообще-то я уже не так плохо понимаю этот язык, но сейчас я ни слова не разобрал. Сержант Дегль перевел:
– Кричит, что это беглая служанка, и чтобы мы не вмешивались в дела господина и его рабыни.
Но девушка кричала: «Au secours!», и даже я разобрал, что она зовет на помощь! Да и не было уже во Франции ни рабов, ни крепостных[53]. Поэтому я закричал на своем ломаном французском:
– Немедленно отпусти ее!
Тот, продолжая держать девушку левой рукой, правой выхватил из-за пояса нож:
– Еще шаг, и я зарежу и ее, и тебя!
Это я понял даже без перевода. Ну что ж… Зря, что ли, я учился пользоваться арканом. Бросок, рывок – и грубиян, на шее которого затянулась ременная петля, мешком повалился на землю. Я соскочил с коня:
– Мадемуазель, с вами все в порядке?
– Там… моя госпожа… И маркиз! На них напали его дружки!
Это, конечно, не слишком вежливо, но я пнул злодея, лежащего на земле, носком сапога по причинному месту. Тот взвыл от боли, а я вежливо спросил у него:
– Где?
– Kurwa! – заорал тот в ответ.
Я ударил его еще раз туда же, на этот раз посильнее. Издав вой, которому позавидовал бы и койот, бандит скрючился, потом его вырвало. Он затих (я подумал, что, наверное, перестарался и он подох). Но он оказался живучим. Повизгивая, как побитая собака, несостоявшийся насильник кряхтя сел и указал рукой куда-то в сторону леса:
– Там… дальше… карета… от нее в лес.
«Эх, – подумал я, – будь я там чуть пораньше…»
А началось все вчера. Одна из служанок подошла ко мне, поклонилась и сообщила:
– Мсье лейтенант, мне для вас вчера передали вот это, но вас тогда не оказалось на месте. Я про это совсем забыла и только сейчас вспомнила.
И протянула мне свернутую записку. Развернув ее, я увидел лишь одно предложение, написанное, впрочем, красивым почерком:
«Герцогиню Помпадур собираются похитить».
Подписи не было, я поначалу решил, что это, возможно, чья-то глупая шутка. Но еще раз перечитав записку, я подумал, что стоит подстраховаться. Взяв с собой трех человек – Терио, Дегля и Марсо – и прихватив заводных коней, мы поскакали по направлению в Креси-Куве. Скакали мы всю ночь – понятно, не так быстро, как днем – и вот, похоже, все же чуть-чуть, но опоздали.
Времени валандаться с ублюдком не было, и я дал знак Марсо – тот спешился и перерезал глотку мерзавцу, который, сидя на земле, держался за промежность и жалобно скулил. Сам же я помчался дальше.
И, действительно, за поворотом, метрах в трехстах от нас, стояла карета с графскими гербами на дверцах, а рядом с ней лежало тело человека постарше – вероятно, кучера. Если бы у меня была хоть минута, я остановился бы и посмотрел, жив он или мертв. Но времени у меня как раз и не было. Я бросился в лес, благо следы прошедших по влажной от недавнего дождя земле людей были хорошо заметны. Ну, не имелось у них навыка быстрого перемещения по лесу, тем более ходить так, чтобы не оставлять при этом следов.
Вскоре до меня донесся мужской вопль. Держа наготове оружие, я соскочил с коня и побежал в ту сторону, откуда раздался крик. На опушке леса я остановился. На зеленой полянке я увидел безобразную сцену. Две почти полностью обнаженные женщины – в одной из них я узнал герцогиню, в другой ее любимую служанку Манон – лежали на земле. Каждую держали двое подонков, а перед герцогиней снимал штаны еще один. Шестой же, со спущенными портками и кровью на причинном месте, с остервенением бил служанку кулаком по лицу. В стороне лежал маркиз де Жанлис – похоже, он был без сознания, с окровавленной головой – а еще двое, одетые в гвардейскую униформу, безучастно стояли рядом с весьма понурым видом.
У меня к седлу были приторочены две «фридолиновки» – так мы называли винтовки, изготовленные в мастерской Кинцера. Одним выстрелом я снес голову тому, кто пристраивался к герцогине, вторым – второму насильнику, которому Манон, как я понял, прокусила насквозь мужские причиндалы. Впрочем, пусть еще спасибо скажет – мне бы лично не очень хотелось жить с подобным увечьем…
Загрохотали «фридолиновки» Дегля и Терио. Оба злодея, державшие герцогиню, рухнули на землю. Другие двое, а также та самая пара гвардейцев, вскочили, подняли руки и дружно заголосили:
– On se rend!
Даже я уже знал, что это означает – «мы сдаемся!» Ну что ж… Мы с Терио выскочили на поляну с «фридолиновками» наперевес – свою я еще не успел перезарядить, но откуда им это было знать? А у Терио и Дегля вторые винтовки были готовы к бою. Дегль остался нас прикрывать.
Еще один из державших Манон вдруг вскочил и побежал, но пуля из ружья Дегля догнала его. Остальные, поняв, что с ними шутить не собираются, покорно опустились на колени. Мои люди принялись их вязать, а я сорвал плащи с обоих гвардейцев и бросил их герцогине и Манон, стараясь не смотреть на их прекрасные обнаженные тела – все-таки покойная мать, а потом и мой приемный отец меня хорошо воспитали. Герцогиня неожиданно обняла меня с одной стороны, а Манон с другой, и обе зарыдали. Я лишь смущенно сказал:
– Полно, мадам герцогиня, и ты, Манон. Все, я надеюсь, благополучно закончилось. Давайте побыстрее вернемся в ваше поместье.
Гвардейцев я заставил нести маркиза, а обе дамы – укутанные в гвардейские плащи, которыми они прикрывали свои прелести – ехали верхом, герцогиня на моем коне, Манон на кобыле Дегля; заводные лошади остались с Марсо. Когда мы прибыли к карете, то увидели, что наш товарищ времени зря не терял – все лошади были на месте, служанка стояла рядом, всхлипывая и вздрагивая всем телом, а Марсо, нагнувшись, хлопотал над кучером:
– Жив он. Получил пулю в бок – к счастью, навылет, – а потом еще ударился головой, когда падал, потому и потерял сознание, – сообщил Марсо. – Ничего, будет жить. Рану я обработал. Карета, кстати, не пострадала.
Марсо забрался на козлы, и через полчаса мы уже были в Креси-Куве. Герцогиня дозволила мне осмотреть свое обнаженное тело – тут уж было не до политесов, – но, кроме нескольких синяков и ссадин, я ничего не нашел. А вот Манон и кучер нуждались в более длительном лечении.
Тем временем мои парни вдумчиво допросили всех троих пленных. Оказалось, что похитить герцогиню пытались поляки, из которых в живых остался лишь один по фамилии Войтыла. Задачей же обоих гвардейцев было передать герцогиню и маркиза этим самым полякам. Главным среди них – именно он первым собирался насиловать герцогиню – был некто Игнас Квасневски, а подчинялись как они, так и оба француза, «Секрету короля», а точнее, лично Луи Ноай, герцогу д‘Айену.
И наконец, я пошел к последнему из спасенных – Шарлю Брюлару, маркизу де Жанлис. Герцогиня мне успела рассказать, что он тоже участвовал в ее похищении, но, когда поляки напали на карету, маркиз пытался ее защитить. Так что я толком и не знал, как к нему относиться, как к преступнику или как к жертве. Когда я вошел в помещение, где он лежал на диване, первое, что спросил маркиз, было:
– Мсье лейтенант, скажите – вы получили мою записку?
– Получил, мсье маркиз. Значит, это вы пытались предупредить нас? Жаль только, что служанка передала ее лишь вчера.
– Слава богу, что все обошлось. А я… Я предатель – и нет мне никакого прощения!
– Как же вы дошли до жизни такой? Не могу поверить, что у вас есть что-то общее с этими мерзкими подонками, которые решили похитить и убить герцогиню и ее служанок!
– Карточный долг, мсье лейтенант. – По лицу маркиза было видно, что ему очень стыдно говорить об этом.
– Да, герцогиня мне рассказала. Этот Игнас Квасневски – известный в Париже шулер.
– Именно он передал расписки герцогу д‘Айену. Но мне было обещано, что ни один волос не упадет с головы герцогини, а тут… – маркиз застонал и закрыл лицо руками.
– Ладно, вашей судьбой мы займемся позже, – я попытался его успокоить, – но герцогиня просила передать вам, что она вас прощает. И знаете, что? Я тоже буду просить его величество, чтобы он вас помиловал. Ведь, если бы не вы, герцогиню бы изнасиловали и убили. А пока поправляйтесь побыстрее…
Ту ночь я вновь провел в одном из гостевых покоев Креси-Куве. И, несмотря на то что я не спал всю предыдущую ночь, мне не хотелось спать – у меня перед глазами стояло роскошное тело герцогини, которое, хоть я и не пытался смотреть, накрепко мне запомнилось – особенно если учесть, что я в нее уже давно был тайно влюблен.
Историческая справка
Калмыки в составе армии Российской империи
Калмыки – народ, известный в старину как ойраты, впервые упоминается под названием торгуты и дербеты еще в «Сокровенном сказании монголов», повествующем о становлении державы Потрясателя Вселенной, грозного Чингисхана.
В конце XVI – начале XVII века проживавшие в Джунгарии и соседних с ней регионах племена разделились: часть из них откочевала в район озера Кукунор (Западный Китай), часть осталась на месте и вошла в состав Джунгарского ханства. А еще несколько племен отправились на запад, где оказались в северо-восточных пределах Русского царства.
Произошло это примерно в середине XVI века. Калмыцкие тайши (старейшины племен и родов) охотно присягали русским царям («давали шерть»), впрочем, при удобном для себя случае так же легко они нарушали присягу. Однако, не располагая в Сибири достаточной вооруженной силой, русское правительство избегало обострения отношений с местными народами, кочевавшими вблизи русских владений или в их пределах.
В указных грамотах от 20 августа 1609 года правительство царя Василия Шуйского повелевает тарскому воеводе отправить к Далаю, Урлюку и другим тайшам служилых людей и привести калмыцких владетелей к шерти. Кочевникам был разрешен свободный торг в сибирских городах, а тайшей и их посланцев повелевалось беспрепятственно пропускать в Москву, обеспечивая кормом и подводами. Само же Калмыцкое ханство окончательно утратило свой суверенитет только после того, как в 1722 году хан Аюка обратился к царю Петру I с просьбой помочь ему передать власть младшему сыну Церен-Дондуку, сделав это в обход потомства скончавшегося к этому моменту старшего сына Чакдорджаба.
Российские самодержцы с самого начала использовали первоклассных воинов, коими были калмыки, в качестве иррегулярной конницы. Калмыцкая кавалерия принимала участие во многих войнах, которые вела Россия.
Во время Северной войны трехтысячный отряд калмыцкой конницы принял участие в Полтавской битве. В ходе войн с турками калмыки вместе с русскими войсками осаждали Азов (в 1672 году), а в 1711 году 20 тысяч калмыков тайши Аюки участвовали в Кубанской экспедиции Петра Апраксина. В 1735–1739 годах калмыцкий хан Дондука Омбу, действуя как самостоятельно, так и в составе корпуса фельдмаршала Петра Ласси, участвовал во взятии Азова и Темрюка, а также в походах на Крым.
Принимали участие калмыки в Русско-польской войне (1654–1667), в Русско-шведской войне (1741–1743), и в Семилетней войне (1756–1763). Калмыки участвовали в Персидском походе Петра I (1722–1723).
После упразднения Калмыцкого ханства в 1771 году его территория была включена в состав Астраханской губернии. Калмыки были разделены на восемь (позднее на девять) улусов. Управлялись они собственными тайшами. В 1800 году император Павел I восстановил Калмыцкое ханство, но через три года император Александр I снова упразднил его.
Иррегулярная калмыцкая кавалерия принимала участие в Русско-шведской войне 1788–1790 годов, в войне с французами в 1807 году и в Отечественной войне 1812 года. Калмыцкие формирования участвовали в Бородинском сражении и Заграничном походе Русской армии. После занятия французской столицы союзными войсками и отречения императора Наполеона I в 1814 году калмыки браво прогарцевали по улицам Парижа.
Чаще всего калмыцкую кавалерию командование русской армии использовало для набегов и разведпоисков. Все взрослые мужчины у калмыков считались воинами, и с детства их обучали владению холодным, а позднее и огнестрельным оружием.
Русский военный историк XIX века генерал Василий Потто так писал о калмыках: «…по внешнему виду они были загорелые брюнеты, сильные, малорослы, чрезвычайно быстры в движениях, увертливы, необычайно дальнозорки, при том способны несколько дней не слезать с седла, переносить жажду, подобно их лошадям, славящимся этим и теперь. Словом, они представляли идеал кавалериста, умеющего одинаково драться на коне и пешим, рубить саблей, резать ножом, стрелять из лука и ружья…»
Примечательно, что в Заграничном походе Русской армии 1813–1814 годов кавалеристы-французы предупреждали новобранцев – в стычки с «раскосыми азиатами в желтых шапках» не вступать и сразу отходить.
О первом массовом представлении о награждении Знаком отличия Военного ордена Св. Георгия Победоносца рядовых калмыков известно после разгрома ими нескольких эскадронов кирасиров 13 февраля 1814 года при местечке Сезан и мамелюков 15 февраля при городе Мо. Вражескую кавалерию калмыки атаковали в момент перестроения с нескольких направлений. Калмыцкой кавалерией был использован один из тактических приемов иррегулярной конницы для обхода противника – «крыло», когда всадники, обойдя врага с фланга, бьют по слабо защищенной части его войск.
Если же говорить о тактике ведения боя калмыцкой конницей в целом, то она атаковала противника, как правило, в рассыпном строю («нохой хэрэл»), клином («хошуун») или лавой («нуман жагсаал»). Излюбленным же их построением был «лук-ключ», когда центр армии отгибался назад, а фланги выдвигались в сторону противника. В ходе сражения один или оба вытянутых вперед крыла наносили мощный удар по флангам, заходя таким образом в тыл противника.
Довелось покомандовать калмыками и великому русскому полководцу Александру Васильевичу Суворову. В 1778 году тысяча калмыцких всадников пополнила войска Суворова в Крыму. В соответствии с Кучук-Кайнарджийским мирным договором 1777 года Крымское ханство получило независимость, которая являлась весьма условной. Избранный на престол хана Шагин-Гирей своими реформами вызвал недовольство мусульман. Обстановка на полуострове продолжала накаляться. Правительство России подтянуло сюда корпус во главе с Суворовым. Через три месяца его назначили командующим военными силами в Крыму.
В связи со сложившимся положением на юге в ноябре 1777 года астраханский губернатор Якобий вручил тайше Цеден-Дорджи ордер о выступлении калмыков в Крым в числе одной тысячи всадников под командой Эдерги. К весне 1778 года команда выступила в поход и вскоре присоединилась к корпусу Суворова. Калмыцкие партии использовались командованием на постах по наблюдению за побережьем, участвовали в переселении христианского населения из Крыма на материк.
Именно здесь калмыцкие воины почти из первых уст познакомились с суворовским «Наставлением о порядке службы пехоты, кавалерии и казаков», написанным великим полководцем в мае 1778 года. Оно учило солдат ведению операций в тяжелых условиях местности и обстановки.
Однако после присоединения Крыма к России было решено также присоединить и ногайцев, проживавших на северном побережье Черного моря. Переход власти в Крыму к русским вызвал недовольство у местных жителях – крымских татар и ногайцев. Впоследствии это противостояние переросло в вооруженные столкновения. Для подавления восставших на северное побережье Черного моря прибыл Суворов, возглавивший Кубанский корпус. В этой же экспедиции участвовали и калмыки. Отряд численностью около трех с половиной тысяч калмыков под руководством нойона Тюменя был направлен в помощь корпусу Суворова. В ноябре 1783 года отряд также принял участие и в военном походе совместно с дивизией генерала Антона де-Бальмена против ногайцев. Уже весной следующего года Турция окончательно признала присоединение к России Крыма и Кубанского края.
В составе казачьих частей калмыки приняли участие в Русско-шведской войне 1741–1743 годов. В боях в Финляндии отличился Чугуевский полк под командованием крещеного калмыка Авксентьева. В 1742 году сюда прибыл пятитысячный отряд атамана Краснощекова, в котором числилось 500 донских калмыков.
После заключения мира калмыки в составе донских казачьих отрядов неоднократно направлялись на службу в Прибалтику вплоть до конца 1740-х годов. В 1753 году было мобилизовано две тысячи ханских и 500 ставропольских калмыков для службы в Лифляндии.
С началом Семилетней войны калмыки вновь оказались на службе в русской армии. Кроме четырех тысяч ханских калмыков, в армию Апраксина были направлены Ставропольский калмыцкий (500 калмыков) и Чугуевский казачий (200 калмыков) полки.
С первых дней войны легкая конница, действуя в отрыве от основных сил, вела активную разведку и проводила диверсии, в ходе которых они рассеяли конные отряды противника. Население Восточной Пруссии, деморализованное слухами об «ужасных казаках и калмыках», покидало города. Калмыцкие отряды принимали участие во взятии Инстербурга (ныне город Черняховск Калининградской области) и Алленбурга (ныне поселок Дружба Калининградской области), и в сражении при Гросс-Егерсдорфе (1757 год).
Командующий русской армией фельдмаршал Степан Апраксин писал: «Я обойтись не могу об отменной храбрости сразившихся казаков, калмыков и гусар не донести». В воспоминаниях современников калмыцкая конница оценивалась довольно высоко. Например, канцлер Михаил Воронцов в «Письме путешественника из Риги», анализируя успехи и неудачи русской армии в Семилетней войне, отмечал: «Калмыки лучше всех из нерегулярных войск».