Уже вторую неделю я безвылазно торчу в Дрездене. Нельзя сказать, что это европейское захолустье. Отец нынешнего курфюрста, да и он сам, не жалели денег на украшение столицы Саксонии и строительство в ней помпезных сооружений, вроде дворца Цвингер или Японского дворца. Только, с моей точки зрения, курфюрст Фридрих Август, который одновременно был польским королем Августом III, выбрасывал деньги на ветер. Лучше бы он потратил их на армию. Ведь в будущей войне саксонцам придется скрестить шпаги с воинами короля Фридриха. То, что в вооруженном противостоянии победит Пруссия – в этом у меня не было никаких сомнений. Ну что такое семнадцать тысяч человек? А именно столько солдат было в саксонской армии. Прусские гренадеры сметут их в первом же сражении.
Канцлер Генрих фон Брюль был не менее расточителен, чем его повелитель. Пользуясь тем, что курфюрст полностью ему доверял, он беззастенчиво запускал руку в государственную казну, тратя огромные средства на содержание двух сотен слуг, на свою стражу, на роскошные пиры и наряды. Алчность его не знала границ – он, помимо немалого жалованья, добился того, чтобы курфюрст позволил ему занять еще с десяток высокооплачиваемых должностей. Словом, это был человек без стыда и совести. Но мне было совершенно наплевать на его пороки. Мне важно было раздобыть один документ, который мог бы помочь нам свалить русского канцлера Бестужева и тем самым обеспечить как минимум нейтралитет России в будущей войне.
Пришлось потратить немало золотых и серебряных талеров с профилем польского короля Августа III, чтобы разузнать, что письмо русского канцлера хранится во дворце Брюля, и не где-нибудь, а в его спальне. Это серьезно осложнило дело, но, помня, что наш король очень хотел добыть сей документ, я приложил все усилия, не жалея денег, чтобы найти золотой ключик к сундучку, в котором он хранился.
Как говорил кто-то из древних, осел, нагруженный золотом, откроет ворота любой крепости[33]. Мне удалось через своих людей подкупить одного из слуг канцлера. Деньги (причем немалые), которые ему пришлось заплатить, он отработал честно. В моих руках оказался документ, который мог стать смертным приговором для Бестужева. В нем русский канцлер советует своему саксонскому коллеге отравить русского посла в Саксонии. Причина столь необычного предложения – несогласие посла России с политической линией Бестужева. А если учесть, что в то время русским послом в Саксонии был старший брат канцлера – Михаил Бестужев… Словом, история Каина и Авеля повторялась снова и снова.
До меня доходили слухи о том, что два родных брата люто ненавидят друг друга. Причина – Алексей Бестужев принял активное участие в разоблачении заговора Лопухиных. В числе участников этого заговора оказалась и супруга Михаила Бестужева Анна Гавриловна, урожденная Ягужинская.
С моей точки зрения, сей заговор не стоил и выеденного яйца – обычная бабская салонная болтовня. Но императрица Елизавета Петровна, сама пришедшая к власти в результате дворцового переворота, весьма болезненно воспринимала любые намеки на заговоры, тем более если в них фигурировало имя императора-младенца Иоанна Антоновича. Поэтому она и приговорила Анну Бестужеву к смерти, заменив ей потом казнь на ссылку в Сибирь. Правда, перед этим у здания Двенадцати коллегий ее прилюдно били кнутом и урезали язык.
Письмо канцлера Бестужева я со всем тщанием упаковал и приготовился тайно переправить в Берлин. Хватиться его должны были нескоро. А я стал ожидать известия от моего человека из Ганновера. Именно там, по слухам, хранился черновик письма Бестужева, написанный им еще тогда, когда тот был камер-юнкером курфюрста Ганновера Георга Людвига, вскоре ставшего английским королем Георгом I.
В 1717 году, узнав о бегстве царевича Алексея Петровича в Австрию, он поспешил написать ему письмо с уверением в преданности и готовности служить «будущему царю и государю». При этом Бестужев самый переход свой на службу английскому королю объяснил желанием удалиться из России, так как обстоятельства не дозволяли ему служить (как он хотел бы) царевичу Алексею, который должен был как можно быстрее сменить на престоле своего отца. К счастью для Бестужева, царевич во время следствия его не выдал, а само письмо уничтожил. Только вот, как удалось узнать моим агентам, черновик письма сохранился и лежал в секретной папке архива курфюрстов Ганновера, то бишь английских королей.
Я прикинул – имея на руках столь убийственные доказательства измен канцлера Бестужева, я не дам ему выкрутиться и остаться на своем посту. Что с ним станет потом, меня интересовало мало. Сошлют его в Сибирь или до конца жизни будут содержать в одной из русских тюрем – пусть это решает императрица Елизавета. Главное, что политикой России будет управлять человек, который убедит императрицы Елизавету Петровну сохранить нейтралитет России в будущей войне. А именно это и необходимо было королю Фридриху.
С помощью почтового голубя я отправил весточку о своих успехах в Дрездене в Берлин, а сам стал готовиться к отъезду. Я выполнил то, что обещал королю, и смел надеяться, что тот оценит мои старания и не обойдет меня наградами и повышением в чине. Наш Фриц ценил исполнительных и верных слуг.
Сегодня утром в слободу примчался посыльный от графа Александра Ивановича Шувалова. Мне было предписано явиться «в известное место» для того, чтобы получить новое задание. Ведь, хотя я и числился лекарем лейб-гвардии Преображенского полка, мне приходилось гораздо чаще заниматься делами, не связанными со служением греческому богу Асклепию.
Так уж случилось, что меня, мальчишку из забытого богом села Кончанское, что находится неподалеку от Боровичей, забрали в стольный град Российской империи Петербург, где я оказался вхож в жилища людей, приближенных к царице нашей Елизавете Петровне.
Село наше тоже принадлежало ей, но дщерь Петра Великого так никогда и не побывала в наших краях. А вот люди из ее поместий нет-нет да и отправлялись в столицу, чтобы нести службу при дворе великой княжны. Так случилось и с дядькой Кузьмой, старшим братом моей матери. Он был хорошим кузнецом, и потому его взяли в Петербург. Дядька Кузьма, правда, вскоре был отдан в солдаты. Шла война со свеями, и флоту российскому нужны были корабли с обученными экипажами. Дядька Кузьма стал корабельным кузнецом и плотником на фрегате «Митау». В 1734 году его корабль обманом захватили французы. Тогда фельдмаршал Миних воевал с поляками, которые хотели сделать своим королем Станислава Лещинского, зятя короля Франции Людовика XV. А царица наша Анна Иоанновна не видела никого другого на польском троне, кроме как сына Августа Сильного, саксонского курфюрста Августа. Фрегат чуть погодя освободили, но среди экипажа «Митау» дядьки Кузьмы не оказалось. Куда он подевался, никто не знал. Был человек – и не стало его!
Матушка моя все глаза выплакала по своему брату, да и мне было жалко дядьку Кузьму. Ведь он любил меня, да и я его тоже. Помню, как он присылал мне из Петербурга разные игрушки. Одна из них до сих пор хранится у меня – это зверь элефант, сделанный из сандалового дерева, которое растет в Индии. Изо рта его торчат клыки, вырезанные из кости, а вместо глаз вставлены крупицы горного хрусталя.
Как и все мои сверстники, летом я помогал родителям в их нелегкой крестьянской работе, а зимой с ружьем ходил на охоту, благо дичи вокруг Кончанского было видимо-невидимо. Так я научился метко стрелять и подкрадываться к пугливому лесному зверю. Все это мне потом пригодилось.
А еще я начал учиться уму-разуму у одного старичка, травника и костоправа, который обучил меня грамоте и всему тому, что он сам знал. А знал он, скажу я вам, немало. И хотя наш сельский батюшка и косился на деда Сильвестра, но после того, как тот вылечил его сильно занемогшую дочь, перестал цепляться к знахарю. Ведь тот и в церковь ходил, и причащался регулярно, и постился. Совсем он не был похож на человека, который якшается с нечистой силой. А что в травах и заговорах разбирался, да людям помогал – что же в этом плохого?
Дед Сильвестр был мной доволен. Он не раз говорил, что из меня получится толковый знахарь.
– Эх, Тимоха, вижу, что Господь щедро одарил тебя талантом исцелять людей. И не только травами и заговорами. Ты вот можешь поводить руками над больным местом, и у человека боль проходит. Ты учись у меня, не ленись – ведь умру я скоро, и знания свои унесу с собой в могилу. Потому-то мне и хочется побыстрее передать их тебе. Сумею – буду знать, что прожил жизнь не зря. Ведь это не деньги, которые потратишь быстро, а на что, и сам не поймешь. Твой дар, Тимоха, от Бога!
Я запомнил слова старого знахаря. Научился у него я многому. А когда тот преставился, сам начал лечить больных. Несмотря на мою молодость, слух обо мне как об опытном лекаре скоро разошелся по окрестным деревням. Видимо, дошла молва и до самого Петербурга. Приехал в наше сельцо посланец графа Петра Ивановича Шувалова, который был камергером и конференц-министром матушки нашей, императрицы Елизаветы Петровны.
Так я попал в Петербург. Там я стал не только лечить людей, но и заниматься другими делами, коими заведовал старший брат Петра Ивановича, Александр Иванович. А руководил Шувалов-младший Канцелярией тайных розыскных дел. Что это было за учреждение – знали все, но старались не поминать его всуе. Ведь занималось оно розыском злодеев, покушавшихся на жизнь и здоровье императрицы, и на безопасность государства нашего. Графа Александра Ивановича Шувалова боялись многие. И даже не столько его самого, сколько его соглядатаев[34] – людей, которые занимались слежкой за врагами государевыми, собирали сведения о неблагонадежных, и перехватывали письма тех, кто замышлял что-либо дурное против императрицы и ее приближенных.
Александр Иванович Шувалов и предложил мне стать таким соглядатаем. Следить же мне следовало за придворным лейб-медиком, французом Иоганном Лестоком, которого у нас называли попросту Иваном Ивановичем. Причем ни одна живая душа не должна была об этом знать. Ведь Лесток считался едва ли не самым приближенным к императрице человеком.
– Запомни, Тимоха, – сказал мне тогда Александр Иванович. – Случись чего – я тебя знать не знаю. Все, что тебе удастся выведать о делах этого француза, ты будешь докладывать лично мне. Причем докладывать устно – никаких бумаг быть не должно. Сумеем мы доказать, что Лесток сей пишет тайные донесения в Париж, сообщая о том, что происходит во дворце императрицы – честь нам и хвала. А не сможем…
Александр Иванович строго взглянул на меня, и лицо его передернулось. Я уже знал, что от работы своей проклятой у него не все было в порядке со здоровьем. И судороги часто заставляли дергаться правую половину его лица. Но лечиться он не желал.
– Все будет сделано так, как вы сказали, Александр Иванович, – пообещал я. – Я постараюсь помочь нашей государыне избавиться от этого шпиона. И язык за зубами я хранить умею.
– Тогда с Богом, Тимоха. Я верю, что ты сможешь найти неопровержимые доказательства того, что сей граф Лесток не так уж благожелателен к нам и государству нашему, как он старается казаться…
Здоровье короля шло на поправку благодаря стараниям такого опытного врача, как мсье Робинсон. Его величество уже мог вставать с постели и прогуливаться по моему дворцу и парку. Русский эскулап с английской фамилией с любопытством наблюдал, как я доила корову на своей ферме, а потом предлагала парное молоко августейшему гостю Креси-Куве. Людовик с удовольствием пил его, нахваливал и говорил, что ничего подобного ему не подавали ни в Версале, ни в других его замках и дворцах.
А вот некоторые из моих русских гостей от молока категорически отказывались. Это, как правило, были те, у кого наблюдалась примесь индейской крови. Я угостила кружкой прекрасного парного молока Алистера Фрейзера, который еле заметно поморщился, но выпил его. Как потом мне доложили слуги, у молодого человека после этого разболелся живот, и он целый день чувствовал себя не очень хорошо. Другие же – мсье Новиков и его прелестная жена, чета Робинсонов и большая часть русской делегации – с удовольствием пили молоко и ели сметану с моей фермы[35].
Сами же гости произвели на меня хорошее впечатление. Конечно, они не обладали всеми теми куртуазными манерами, которые отличают воспитанного дворянина от человека из простонародья. Это, понятно, не касалось нашего чудо-врача мсье Робинсона и его супруги. Но глава русской делегации, мсье Новиков, с его ладонями, покрытыми мозолями, в то же время обладал тем внутренним благородством, которое не часто встретишь у дворянина из высшего света.
Как ни странно, мсье Новиков быстро нашел общий язык с его величеством, и они часто беседовали друг с другом наедине. Конечно, русский посол не лез обниматься к Людовику XIV, как это делал славный корсар Жан Бар, и не предлагал ему «жахнуть по стаканчику рома»[36]. Как я поняла из отрывков фраз, которые мне удалось услышать, речь шла о положении дел в Акадии и о намерениях русских, которые там остались, собрать силы и изгнать с захваченных земель французской короны наглых захватчиков.
Короля прежде всего интересовало положение дел в России и личность русской императрицы Елизаветы. К сожалению, мсье Новиков очень давно покинул свою родину и мог лишь с чужих слов рассказать о той политике и политиках, которые сейчас определяют внешнеполитический курс государства.
Что же касается русской императрицы, то мсье Новиков, как оказалось, был знаком с ней еще с тех времен, когда она была просто дочерью русского царя Петра. Я догадалась, что мсье Новикова и императрицу Елизавету связывает какая-то общая тайна. Но какая именно, можно было лишь догадываться.
Я же была в трауре в связи с трагической гибелью моего возлюбленного Луи, который для меня был не только королем, но и самым близким на свете человеком. Наверное, в этом мире не было больше никого, кто бы лучше меня знал его, все его достоинства и слабости. Бедный Луи, как рано он ушел из жизни!
Наверное, скорбь по нему заставляла меня сдерживать себя и не проявлять моих чувств, когда я оказывалась рядом с лейтенантом Фрейзером. Если бы не это, то я наверняка бы сдалась и призналась Аластеру в том, что он мне с каждым днем все больше и больше нравится. Да, как все сложно порой бывает в этом мире! Люди, которые уже покинули этот мир, продолжают оставаться с нами и не позволяют совершать, казалось бы, самые обычные человеческие поступки!
Тем временем мой скромный замок стал на время столицей Франции. Количество приезжающих сюда людей увеличилось в десятки раз. С разрешения короля, я вынуждена была отказывать многим в гостеприимстве. Ведь в Креси-Куве было всего два десятка человек прислуги, да и места было маловато. А кто только не побывал в моем замке! Да и люди, которые в нем проживали постоянно, тоже были далеко не простые.
Так, например, здесь жил священник, который получал от меня щедрый пансион и заботился о наших грешных душах. Кроме того, я продала часть своих драгоценностей и открыла больницу для местного населения. Правда, медики, которые оказывали помощь жителям прилегающих к замку деревень, ни в какое сравнение не шли с мсье Робинсоном. Он, кстати, нередко посещал больницу и обучал ее врачей разным премудростям – то, чего ни разу не сделал мсье де Ранкур, несмотря на мои просьбы.
Тем временем шло следствие по делу тех, кто организовал нападение на кортеж короля. Все бумаги доставляли лично в руки Людовику, который тщательно оберегал их от посторонних. Как я поняла, он был сильно огорчен тем, что среди тех, кто покушался на его жизнь, оказались близкие ему люди. Но, по его мнению, во имя справедливости и спокойствия в государстве все виновные должны были строго наказаны. Об этом король сказал мсье Новикову во время одной из их бесед.
По моей просьбе, охрану замка взял на себя старший лейтенант Фрейзер. Он умно и тщательно расставил посты вокруг Креси-Куве, а в самом замке его люди наблюдали за тем, что в нем происходит. Никто из посторонних не мог попасть внутрь незаметно для стражей замка. А все пытавшиеся это сделать были схвачены и подвергнуты самому строгому допросу. Правда, в основном это были просители, возжелавшие встретиться с королем и попросить его помочь решить какие-то свои личные дела. Злоумышленники же обнаружены не были.
Наконец, мсье Робинсон сказал, что его величество практически здоров и может – конечно, с соблюдением всех мер предосторожности – отправиться в карете в Версаль, откуда он в ближайшее время собирался перебраться в Париж. Дело было не только в том, что там скопилось немало дел, которые монарх не мог решить в Креси-Куве. Ведь надо было готовиться к коронации, тем более что к этому времени в столицу Франции стали съезжаться делегации стран, чьи представители посчитали нужным присутствовать при официальном возведении на трон короля и засвидетельствовать ему свое уважение и почтение от имени других европейских монархов. Конечно, коронация будет еще нескоро – лишь первого июля – и пройдет она в Реймсе, а не в Париже, но многие хотели загодя встретиться с его величеством.
Отъезд был назначен на завтра, и все стали тщательно готовиться к путешествию. Сопровождать короля, по его просьбе, должны были русские, дабы обеспечить его величеству дополнительную охрану. У меня же оставались дела в Креси-Куве, и я решила отправиться в Париж чуть позже.