Кристина Герлах, первая жена Зорге писала о нем: «Ика никогда не был ни назойливым, ни настойчивым; ему не нужно было искать расположения людей, ибо они тянулись к нему сами – и мужчины, и женщины».

Рихард Зорге был неординарной фигурой в токийском мире. И хотя его богемная несдержанность в проявлении своих чувств, его высокомерие и нетерпимость, особенно когда он бывал пьян, шокировали соотечественников, его считали человеком серьезным и талантливым, не лишенным обаяния, что особенно ценили в нем женщины[908].

Макс Клаузен писал в 1946 г. в своем отчете: «ОТТ знал, что РИЧАРД был антифашистом, а его жена знала, что РИЧАРД был коммунистом, так как она сама была коммунисткой после мировой войны. РИЧАРД в свое время поддерживал связь с его женой, об этом знал ОТТ. Одно время он был очень зол на РИЧАРДА, но так как РИЧАРД был нужен ему как советник, то он делал вид, что ничего не знает. РИЧАРД также имел связь с женой директора компании „Сименс Ко“ МОРА, который был одним из самых богатых в Японии немцев; и с женой д-ра КАУМАНН, агента фирмы „Ди дейтче Люфтханза“. Как говорил РИЧАРД (так в тексте. – М.А.), жена ОТТА ревновала его по этому поводу. Но это не значит, что она следила за РИЧАРДОМ и выдала его полиции».

Это ей в тюрьме Сугамо при личной встрече с послом Ойгеном Оттом Рихард просил передать последний привет.

«В начале 30-х Отт женился на Хельме – дочери адвоката и государственного деятеля Роберта Бодевига из городка Ланштейна. В прошлом она увлеклась левыми (во всех смыслах) идеями, говорила о политике, пила сладкие вина, пела застольные песни и однажды ночью во Франкфурте оказалась в компании молодого красивого доктора. Им был Рихард Зорге. Вскоре Хельма и Рихард забыли друг о друге, но жизнь решила по-своему и свела их в Токио. В новом положении, новом качестве, но со старыми привычками и желаниями. И чем больше генерал и посол Ойген Отт восторгался военно-политической проницательностью Зорге, тем больше, со своей стороны, оценивала способности молчаливого Рихарда Хельма Отт. Супруг делал вид, что ничего не замечал.

…

Хельма гордилась влиянием своего мужа, но и неистово ревновала „своего подопечного“ Рихарда. В ее немилость однажды попала некая Зелла Габелин, которая сначала провинилась лишь тем, что оценила способности доктора Зорге. Где-то она так отозвалась о Рихарде: „Он умеет очень увлекательно рассказывать. Внимателен по отношению к окружающим его людям, владеет большим искусством слушать и делать точные замечания. Предупредителен“.

В этом ревнивая Хельма узрела „криминал“ и быстро освободилась от „соперницы“.

В другой раз Хельма приревновала Рихарда к журналистке Лили Абетт, которая в ее присутствии позволила себе бросить фразу: „Он (Рихард) был очень приятен и даже мил… Если чего-либо он очень хотел, то добивался… А вообще он не любил глупцов и людей, казавшихся ему неинтересными…“.

…

Знал ли Ойген Отт об истинных отношениях своей жены с Рихардом Зорге? Да, знал. Более того, он им не препятствовал. Хельма и до их свадьбы была дамой с широким замахом. С 1939 года Отт спал в отдельной от Хельмы комнате, и односпальная кровать его больше не смущала…

Знал Ойген и о связях Зорге с его личной секретаршей (Лили Браун. – М. А.)… Порой секретарша под воздействием порывов любви теряла чувство самообладания и меры, звонила Рихарду по телефону, умоляла о встрече, рыдала. …

В квартирке Зорге с мая 1941 года стала часто бывать профессор консерватории, преподаватель по классу клавесина в Берлинском государственном высшем музыкальном училище сорокачетырехлетняя Эта Харих-Шнайдер. Она говорила, что Рихард возвращал ей воспоминания о молодости, заставлял дышать всей грудью и жить сердцем. …»[909].

В своем фильме «Кто вы, доктор Зорге?» Ив Чампи приводит свидетельство некой мадам Хэдек, очень «крупного советского агента», которая «в свое время играла большую роль в жизни Рихарда Зорге», а к настоящему времени (начало 60-х) проживала в Мюнхене:

«Это продолжалось шесть лет. И кончилось вместе с моей молодостью около тридцати лет назад. Хотя я еще раз с ним встретилась в 1935 г. в Нью-Йорке. Я была там по заданию Москвы, и он, конечно, знал об этом. … Мы вместе вступили в партию. Вместе работали, вместе боролись. Он был очень забавным и очень нежным. Романтик до мозга костей. Он был необычен во всем, и его нельзя было не заметить. Рихард самый замечателоьный человек из всех, кого я знала».

Уиллоуби в своей книге «Шанхайский заговор» приводит следующие высказывания «Рамзая», изложенные в его показаниях в ходе следствия: «Женщины абсолютно непригодны для агентурно-разведывательной работы. Они не имеют никакого понятия о политических и других подобных делах, и я никогда не получал от них удовлетворительной информации. Поскольку они были бесполезны для меня, я не использовал их в своей организации, даже женщины, принадлежащие к высшему классу, не имеют никакого понятия о том, что говорили их мужья, и поэтому являются весьма бедными источниками информации. По-моему, ни одна женщина на свете не способна к агентурной деятельности».

Едва ли эти слова «Рамзая» следует принимать за чистую монету. Еще в Шанхае Зорге широко пользовался агентурными услугами Агнесы Смедли, привлек к сотрудничеству весьма ценного китайского агента-женщину «501», в Токио имел в составе своей резидентуры и положительно оценивал «Гертруду» (жена Штейна), «Эдит» (жена Вукелича), «Анну» (жена Клаузена), использовал ряд женщин-агентов в агентурной группе Мияги.

Вероятнее всего показания, отрицающие возможность использования женщин в агентурной разведке, были даны «Рамзаем» с определенной целью: оградить от подозрений и избавить от полицейских преследований женщин, с которыми он был в связи или поддерживал знакомство и которые действительно не имели никакого отношения к его агентурной деятельности.

«Здешние женщины весьма надежны, особенно если они решились связать свою жизнь с каким-нибудь мужчиной. Они не представляют тогда никакой опасности, при условии, если мужчина не оставит ее в беде» (Из письма «Рамзая» в Центр 22 июля 1940 г.). Жизнь подтвердила это наблюдение Зорге.

В уже цитировавшейся монографии О'Конроя «Японская угроза», отдельная глава называется «Женщины в Японии»[910]. Этой главе автор предпослал четыре строки японской поэмы:

По мнению О'Конроя, эти строки не только выражают печальную судьбу японской женщины, но и всю ее тайную суть. «На взгляд, может быть, несколько старомодный, она представляется как живой дух женственности, существующей только для семьи, как та опора, на которой держится весь домашний очаг, как предмет оскорблений мужа с его верховной властью распоряжаться ею и его привилегией навязывать ей свою волю. Она – та скала, на которой построена Япония; но сама она остается на заднем плане, у нее нет желания власти; исполненная решимости нести свой жребий, она вынашивает сыновей для империи. … Женщина Японии – это поэма, но история ее жизни похожа на надгробную песню».

Лефкадио Херн неоднократно пытался определить сущность японской женщины. В своем произведении «Япония. Попытка истолкования страны» он заверяет, что «японская женщина так отлична от мужчины, что производит впечатление существа другой расы». Японский автор присоединился к этому мнению и заявил: «Почти все иностранцы наблюдают контраст между нашими мужчинами и женщинами и приходят к выводу, что Херн был прав. Мужчины обыкновенно неряшливы, у них жесткое выражение лица, их манеры грубы, их речь необузданна, их поведение в обществе непристойно. Женщины скромны и рассудительны, в своей частной жизни они гораздо более сдержанны и целомудренны. Если принять наших мужчин с их скрытой вульгарностью и бесстыдными манерами за обычный тип человека, то о наших женщинах надо сказать, что они ангелы».

Доктор Нитобе отмечал, говоря о женщине, «что все ее существо поглощено супружеской жизнью и детьми». «Вся ее жизнь есть бесконечное самопожертвование; это добровольная смерть»[911].

«В общественной жизни женщин отталкивают и отстраняют более сильные мужчины, и они предоставлены самим себе в своей борьбе против жестоких, самодовольных мужчин. В школе девочки обучаются отдельно от мальчиков, и там им прививается искусство послушания и самопожертвования. В то время как женщина несет суровое наказание за измену, измена не считается преступлением, когда речь идет о мужчине. Подобно тому, как мужчина и женщина кажутся принадлежащими к различным расам, их общественное положение также различно, как если бы они принадлежали к различным национальностям».

«Женщине Ниппона приходится редко видеть лестную для нее картину того, как мужчина с поклоном открывает женщине дверь комнаты или дома. Именно она, а не он, должна делать такого рода услуги. Она и думать не смеет идти впереди своего господина; ее место позади него и ее обязанность следовать за ним. Сотни лет развили в ней привычку к послушанию и к покорному и безоговорочному подчинению мужчине, в руках которого находится попечение о ее судьбе. Говорить о ее неиссякаемой доброте – это то же самое, что утверждать, что солнце греет. В течение пятнадцати лет я жил среди них и свыше четырнадцати лет я имел счастье жить с женой-японкой. Опыт близкого знакомства с различными типами японской женщины не повлиял на мои взгляды. Я не могу сказать, что средняя японская женщина блистает своими умственными способностями; такое впечатление было бы неправильно. Она не блистает ими по той причине, что ей этого не позволяют. В тех редких случаях, когда ум ее освобожден от внешних оков, можно лишь удивляться глубине ее понимания».

«Японская женщина способна переживать чувство любви, хотя на ее родном языке нет даже слова, чтобы выразить такое душевное движение. Легко определить то, что создает такую глубину чувств в сердце японской женщины. Любовь занимает в ее душе первое место с того момента, когда она сознает свой пол».

«Японская женщина проявляет свои эмоции только по отношению к детям. Ее любовь к своему ребенку почти граничит с верой или религиозным культом. Это есть единственная возможность проявить свои естественные, чувства. Ее муж редко просит и редко думает о таком чувстве любви, как мы его понимаем на Западе. В японском языке не имеется ни одного выражения, обозначающего такую любовь. В нем есть резко очерченное слово и еще более точный иероглиф, содержащий откровенное представление о физическом акте между мужчиной и женщиной».

«Вряд ли еще где-нибудь кроме Японии женщина может так любить и привязываться. После свадьбы нужно очень мало, чтобы нежный росток в любвеобильном сердце женщины развился в глубокую преданность мужу. Ни бедность, ни болезнь, ни разлука не в состоянии погасить эту любовь. Она способна к такой нежности, которая невероятна в глазах европейца, но муж-японец редко старается вызвать в ней это чувство. Для него жена – бесплатная экономка и производительница его детей. Он развлекается без нее; любовь в самом строгом японском смысле этого слова, принадлежит его наложнице или проститутке».

«Во время венчания женщина надевает белое кимоно. В Японии белый цвет есть цвет смерти. Вступая в брак, она умирает для всего, кроме мужа: еще до недавнего времени невеста красила в черный цвет свои губы, чтобы сделать себя по возможности непривлекательной в глазах других мужчин. Было время, когда ее наказывали смертью, когда обнаруживалось, что она изменила мужу. Такой взгляд и такое понимание брака еще до сих пор живы в женщинах Японии, и это не имеет ничего общего с чувством любви или нелюбви к мужу. Я не хочу сказать, что женщины не питают сильных желаний и любви к постороннему мужчине, который мог приобрести их привязанность благодаря привычке собственного мужа подавлять всякий признак нежности, – такая вещь вполне возможна, но всякое открытое проявление влечет за собой потерю семьи и делает женщину отщепенцем в глазах всего общества. Для мужчины в этой связи не было бы, вероятно, ничего скандального, но изменившей с ним женщине, никогда не простят ее неосторожности. Несмотря на то, что закон о верности жены так безжалостен и не дает никакой свободы женщине, введенной в искушение, мужчина может совершенно свободно отдаваться всяким прихотям в этом отношении. В действительности жена привыкает считать любовные интриги своего мужа неизбежными. Ему разрешается иметь наложниц, и он обычно имеет их, если, конечно, у него достаточно средств для этого. Его никто не ограничивает в смысле их числа, и он может иметь их столько, сколько ему позволяет его кошелек или физические возможности. Он может менять, увеличивать или уменьшать свой гарем, сколько ему вздумается. Семь лет назад ведомство императорского двора произвело перепись семей 934 пэров. Оказалось, что многие законные жены их являются таковыми лишь номинально и что пэры живут со своими наложницами. Перепись показала, что полигамия ни в коем случае не уменьшилась, особенно среди аристократии. Оказалось, что 60 % всех законных детей было рождено от незаконных жен. Такая аморальность не имела бы значения, если бы японские женщины были просто примитивны, но я уже указывал, что они значительно интеллигентнее, чем мужчины. Японской женщине знакомо чувство ревности, у нее есть самолюбие, как и у женщин Запада. Она столь же утонченна и деликатна, и лишь чувство долга и в значительной степени культ синто не позволяет ей выражать свой протест… Ее трагедия заключается в грубости, свойственной всем мужчинам Ниппона. Страсть японца к жестокости и убийствам уничтожила в нем всякую чуткость. Его отвратительный эгоизм не знает никаких пределов. Он в состоянии привести гейшу или джорро (проститутку) в тот самый дом, в котором его жена всячески ухаживает за ним и предоставляет ему все удобства и комфорт. Он потребует, чтобы жена ухаживала за его гостями. Он может даже приказать ей приготовить постель себе и своей кратковременной возлюбленной и держать жену поблизости, чтобы она слышала его зов или хлопанье в ладоши. Ей может быть приказано согреть вторую бутылку сакэ и принести ее ему в постель, хотя она и понимает единственную цель этого опьянения. Непослушание может повлечь за собой развод. Муж может разойтись с женой, просто приказав ей уйти из дома, хотя обычно развод совершается при помощи трех строчек вертикального письма. Для женщины нет большего позора. Ей приходится вернуться к родителям, что для нее самое ужасное»[912].

Настоящих немецких пивных – «бирштубе» до 1930 г. в Токио не было вовсе. «Гельмут Кетель, сразу получивший прозвище „папаша Кетель“ за солидность и корпулентность, решил спрос удовлетворить и открыть в Токио самую что ни на есть настоящую „бирштубе“ с немецким пивом и немецкими сосисками». В начале прошлого века герр Кетель служил в Китае, в городе Циндао, который с 1897 г. был германской колонией. С началом Первой мировой войны японцы осадили и после упорных боев захватили город. Военный моряк Гельмут Кетель оказался в лагере военнопленных в Нарасино неподалеку от Токио. Когда в 1919 г. пленных освободили, бывший моряк отказался возвращаться на родину и переехал в столицу, решив заняться собственным делом. После десяти лет неудачных поисков в ноябре 1929 г. Гельмут Кетель основал заведение, получившее назвал «Рейнгольд», то есть «Золото Рейна». Благодаря одной сотруднице этого заведения и одному его посетителю, бывший германский моряк вошел в историю[913].

Что касается сервиса, то папаша Кетель разумно рассудил, что от добра добра не ищут, и предупредительных и вежливых официанток-японок переодел в традиционные немецкие костюмы. «Жалованья официанткам он не платил совсем и даже, по некоторым сведениям, заставлял их выкупать „спецодежду“ – те самые немецкие платья. Это слегка напоминало работу гейш, которые тоже трудились в долг, а стоимость их „спецодежды“ – кимоно – засчитывалось им в счет будущих заработков. Возможно, расчетливый немец как раз у гейш это и подглядел. Но также, как гейши, его официантки получали чаевые и, в отличие от японских хозяев, все заработанное папаша оставлял своим девочкам. Это был почти социализм в одной отдельно взятой немецкой пивной: кто как поработал, тот так и получил.

Заведение, несмотря на немалые цены, процветало. В первую очередь за счет немцев, которых по мере развития сотрудничества между Третьим рейхом и Страной восходящего солнца здесь становилось все больше… Гайдзины с удовольствием шли в странный ресторан, где совмещались японские и европейские порядки и меню, были щедры и благосклонно дарили своим вниманием молодых японок, а потому от нехватки персонала и гостей хозяин не страдал»[914].

Гайдзин – сокращение японского слова гайкокудзин, означающего «иностранец». Слово «гейша» в русском языке появилось в результате неправильной транскрипции английского написания слова «гэйся». Гэйся можно перевести как «человек искусства» или «человек, обладающий мастерством», что говорит о творческом характере этой профессии. Гейша – это женщина, развлекающая своих клиентов (гостей, посетителей) японским танцем, пением, ведением чайной церемонии, беседой на любую тему, обычно одетая в кимоно и носящая традиционные макияж и причёску.

В 20-х годах XX века первые гейши сменили кимоно на платье, сакэ на виски, а танец «прощание с самураем» на танго. Зарождалась новая профессия с древними корнями – хостес. Девушки-официантки в заведении папаши Кетеля выполняли отныне функции хостес.

Исии Ханако родилась в обычной токийской семье в 1911 г. и сначала носила фамилию Миякэ. Она окончила школу, курсы медсестер и мечтала о сцене – от природы у нее были хорошие данные к вокалу. Финансовое положение семьи не позволило ей начать карьеру, и девушка вышла на работу в ресторан под именем Агнесс – там у всех девушек, помимо немецких платьев, были европейские имена. С Рихардом Зорге судьба свела ее 4 октября 1935 г. – в день его сорокалетия[915].

Рассказывают, что в этот день хозяин подозвал к себе девушку и, указав на высокого элегантного мужчину, сказал: «Этому гостю сегодня исполнилось сорок лет. Постарайся, чтобы ему запомнился знаменательный для него вечер!»[916].

Вот как вспоминала об этом дне сама Ханако Исии: «Высокий, хорошо сложенный, с загорелым лицом, всегда просто и аккуратно одетый, Зорге был желанным гостем в самых различных довоенных кругах японской столицы. Я впервые встретилась с Рихардом Зорге 4 октября 1935 г. Он пришел с несколькими друзьями отпраздновать день своего 40-летия в немецком ресторане на улице Ниси-Гиндза, где я тогда работала. Когда мы познакомились, Зорге спросил, что я люблю, и сказал, что он очень счастлив сегодня и хотел бы на память об этом дне подарить мне что-нибудь. Я сказала, что люблю итальянскую музыку, особенно оперы итальянских композиторов. На следующий день Рихард принес мне несколько пластинок с музыкой великих итальянцев. А эти, сказал он, протягивая еще несколько пластинок, завернутых отдельно, мои любимые. Здесь Моцарт и Бах.

Мы стали встречаться, проводить вместе вечера, когда у Рихарда выпадало свободное время. Потом наша дружба переросла в крепкую взаимную привязанность. Мы не расставались до самого ареста Зорге в октябре 1941 г.»[917].

«Таким вот необычным образом началась история любви Рихарда Зорге и Ханако Исии, длившаяся на первый взгляд ровно шесть лет – до ареста Рамзая 18 октября 1941 г. Но это только на первый взгляд. То, что было потом, после ареста, потрясает куда больше, чем их плотские отношения, однако стоит сказать несколько слов и об этом. То, что Ханако искренне и преданно, всей душою любила Рихарда – неоспоримый факт. Она доказала это всей своей жизнью. Любил ли он ее? На этот вопрос нет и никогда не будет ответа. Она часто и подолгу жила у него, хотя окончательно так и не переехала из дома матери в районе Хигаси-Накано»[918].

«Она считала себя гражданской женой Зорге и действительно верила, что он узаконит их союз, зарегистрировав его в управлении района Азабу. Однако Зорге по вполне понятным причинам не мог позволить себе наслаждаться счастьем супружеской жизни и сказал Ханако, что он должен жить один. Тем не менее, почти до самого его ареста в октябре 1941 г. она на два-три дня в неделю приходила к нему домой. Иногда они проводили вместе выходные в Агами – морском курорте к юго-западу от Токио.

Ханако-сан с великой преданностью вспоминает Зорге, и ее верность ему не может не вызывать уважения. Она хотела от него ребенка, однако он не желал и слышать об этом, поскольку, как он сказал ей, его работа таила в себе некоторую опасность. В то время она не придала особого значения этим словам»[919].

Японскими исследователями было установлено, что, тем не менее, в 1941 году у Рихарда и Ханако родилась дочь.

Зорге постоянно выделял Ханако некоторую сумму на жизнь, что позволило ей в июне 1937 г. оставить работу в «Рейнгольде», он даже купил ей пианино и оплачивал занятия вокалом с немецким педагогом Августом Юнкером. Говорят, однажды он оставил ей 5 тыс. иен (средняя месячная зарплата тогда составляла около 300 иен) со словами: «Возьми, положи в банк. Когда меня не будет, выходи замуж. Даже если он будет бедным, ты сможешь ему помочь».

Ханако прекрасно знала о том, что у Рихарда бывают другие женщины. «В конце концов, – замечала она, – он был холостяком, и вполне естественно для выдающегося человека иметь несколько любовниц, не так ли?»[920].

«Она была не в состоянии анализировать его истинные чувства к ней, но он всегда был щедр и нежен на продолжении всех шести лет их знакомства и был особенно заботлив, когда она болела. У него была сильная воля, и он редко сердился. Единственный раз, когда она видела его потерявшим контроль над собой, это когда он узнал о нападении Германии на Советский Союз. В тот день он так рыдал, словно у него разрывалось сердце»[921].

Ханако по своим убеждениям была «умеренной социалисткой»: «Как и многие другие женщины, я имела обыкновение читать левые романы»[922]. «Ее первой любовью был студент, исключенный из учебного заведения за социалистическую пропаганду, и Ханако с сочувствием слушала высказывания Зорге о классовой борьбе, социализме и милитаризме, нацизме и других вопросах, которые не должны были бы волновать эту девушку, если бы не любовь к человеку, высказывавшему такие резкие суждения. Она воспринимала его таким, какой он есть, не слишком задумывалась над его работой, хотя видела грозящую ему смертельную опасность. Она не давала себе шанса показать ревность к другим женщинам и любила его как могла. А любить Ханако могла самозабвенно, с полным отречением»[923].

Зорге глубоко волновала судьба Ханако Исии. Хорошо зная произвол японской полиции, он опасался, что ее могут подвергнуть репрессиям. Он говорил прокурору Ёсикаве: «Я прошу ни в коем случае не преследовать Исии-сан. Она совершенно не имеет никакого отношения к моей деятельности разведчика. В конце концов, она когда-нибудь выйдет замуж за школьного учителя»[924].

Когда слушание дела Рихарда Зорге в окружном суде в основном было закончено и оставалось лишь подготовить приговор, полицейские власти вновь вспомнили о существовании Ханако Исии. В августе 1943 г. она была схвачена и доставлена в полицейский участок Ёдобаси, где находилась под арестом, подвергаясь унизительным допросам. Чего добивались следователи от Ханако, новых улик против Рихарда Зорге? Тем не менее, через шесть суток Ханако Исии была освобождена[925].

Всего через несколько лет она доказала, что существует великая любовь. О смерти Рихарда Зорге Исии Ханако узнала уже после окончания войны. Часть материалов расследования попала в прессу, и однажды Ханако прочла в журнале статью «Тайны дела Зорге – Одзаки». В конце материала говорилось: «Тело Зорге было погребено на кладбище Дзосигая тюремными властями Сугамо, поскольку не оказалось никого, кто мог бы взять на себя эту печальную обязанность. На могиле был поставлен скромный деревянный знак, но кто-то забрал его – возможно, из-за недостатка топлива. И теперь от могилы не осталось никаких следов»[926].

Похоже, Зорге не представлял, какие глубокие чувства испытывала к нему его возлюбленная и всей её преданности и верности ему. Исии Ханако не вышла замуж за школьного учителя, как предрекал Рихард Зорге. Она разыскала адвоката Зорге Асануму Сумиё и двоюродного брата Одзаки, который не считал Ходзуми преступником. Вместе с ними она на протяжении двух лет осаждала тюрьму Сугамо и кладбище Дзосигая, добиваясь разрешения найти и захоронить прах Зорге. Ее презирали, над ней издевались. Прошел не один год. И вот 16 ноября 1949 г. ее настойчивость увенчалась успехом – прах Зорге нашли на участке, где находилась братская могила, отведенная для казненных и умерших в тюрьме, для бездомных и нищих. Тело Зорге за пять лет истлело, но Ханако была уверена, что синие лохмотья – это остатки его костюма, да и размеры костей не оставляли сомнений в том, что это останки иностранца. Крупный череп, большие ботинки и знакомая пряжка на ремне, следы старого ранения на кости ноги, золотые коронки, поставленные после памятной аварии у стены американского посольства[927].

«Я взяла в руки две очень длинные и крепкие кости и внимательно осмотрела их, – писала позже Ханако. – На одной из них была вертикальная трещина в центре и неровный шов. Та часть, где находился шов, была больше и крепче, чем остальная. Кость эта была на сантиметр короче другой.

– Он был ранен? – тихо спросил молодой человек, стоявший рядом со мной [двоюродный брат Одзаки].

– Да, я слышала, что был. Я думаю, что эта рана осталась еще с Первой мировой войны.

Меня неожиданно потрясло – почему нет галстука? Неужели героя могли послать на смерть без галстука? В порыве отчаяния я обхватила череп Рихарда руками. Он всегда любил, чтобы я обнимала его голову»[928].

Тело было найдено, но перезахоронить его Ханако не могла. Денег хватило только на кремацию. Урну Ханако поставила у себя дома и села писать книгу. «Нингэн Дзоругэ» – «Зорге как человек», которая принесла ей деньги. На них она купила участок земли на кладбище Тама в пригороде Токио, где уже покоился прах Одзаки, отвезла туда урну и поставила большой овальный камень из базальта с надписями на японском и немецком (готическим шрифтом «Richard Sorge») языках и датами рождения и смерти (1895–1944).

В 1958 г. в Японии было создано общество «Зоругэ – Одзаки дзикэн гисэйся кюэнкай» («Общество оказания помощи жертвам по делу Зорге – Одзаки»), в члены которого вошли оставшиеся в живых осужденные по «делу Зорге», родственники и друзья погибших, многие общественные и политические деятели. Одним из первых мероприятий общества была организация траурного митинга, проведенного на кладбище Тама в 14-ю годовщину казни Зорге и Одзаки – 7 ноября 1958 г.

24 апреля 1966 г. на камне с надписями на японском и немецком языках было установлено новое надгробие – плита из полированного чёрного мрамора с изображением медали «Золотая звезда» и лавровой ветви и надписью на русском языке: «Герой Советского Союза Рихард Зорге».

Кладбище Тама – большой парк с широкими тенистыми аллеями. Могила Зорге, по японским меркам занимает значительную площадь. Каменные плиты ведут к могиле. В начале участка, на котором находится могила Зорге, установлены две плиты. По левую сторону – плита из черного мрамора, на которой выбита надпись на японском языке: «Здесь покоится герой, отдавший свою жизнь в борьбе против войны, за мир во всем мире. Родился в Баку в 1895 г. Приехал в Японию в 1933 г. Был арестован в 1941 г. Казнен 7 ноября 1944 г.» (плита была установлена 10 ноября 1959 года на средства, собранные «Обществом оказания помощи жертвам по делу Зорге – Одзаки»).

24 апреля 1966 г. на камне с надписями на японском и немецком языках было установлено новое надгробие – плита из полированного чёрного мрамора с изображением медали «Золотая звезда» и лавровой ветви и надписью на русском языке: «Герой Советского Союза Рихард Зорге».

Позже с правой стороны от могилы Зорге Обществом была установлена еще одна плита, гранитная, на которой выбита надпись с именами и датами на японском языке смерти самого Зорге и его соратников, всего одиннадцать фамилий:

Рихард Зорге, 1944.11.7, казнен в тюрьме (Сугамо)

Кавамура Ёсио, 1942.12.15, умер в тюрьме (Сугамо)

Мияги Ётоку, 1943.8.2, умер в тюрьме (Сугамо)

Одзаки Ходзуми, 1944.11.7, казнен в тюрьме (Сугамо)

Бранко Вукелич, 1945. 1.13, умер в тюрьме (Абасири)

Китабаяси Томо, 1945.9.2, умерла через два дня после освобождения.

Фунакоси Тосио, 1945.2.27, умер в тюрьме

Мидзуно Сигэру, 1945.3.22, умер в тюрьме (Сэндай)

Тагути Угэнда, 1970.4.4, умер

Кудзуми Фусако, 1980.7.15, умерла

Каваи Тэйкити, 1991.7.31, умер

Ханако не раз бывала в Советском Союзе, отдыхала и лечилась в здравнице на берегу Черного моря. Она написала три книги о человеке, любовь к которому пронесла через всю жизнь. Одну назвала «Зорге как человек», другую – «Все о встречах с человеком по имени Зорге». Третья книга вышла незадолго до ее смерти.

4 июля 2000 г. 89-летняя Исии Ханако умерла в одной из токийских клиник от воспаления легких. В печь крематория кладбища Тама ее отправили с массивным золотым кольцом на пальце: Ханако сделала из золотых коронок Зорге обручальное кольцо и носила всю жизнь, не снимая[929].

На могиле Зорге, перед овальным камнем установлена на мраморной плите урна с прахом «японской» жены Зорге со скромной надписью: «Исии Ханако».