Всего было арестовано 35 человек. Полиция разделила арестованных на две группы. В первую вошли те, кто имел непосредственное отношение к деятельности резидентуры. Таких полиция насчитала 17 человек.

Аресты проходили в следующей последовательности, на фоне внутриполитических событий, имевших прямое отношение к арестам[801]:

Из показаний начальника Специального следственного бюро Генеральной прокуратуры Ёсикава Мицусада в Конгрессе США 9 августа 1951 г.:

«Основываясь на данных, полученных в результате допросов Мияги и Одзаки, мы пришли к выводу, что мы должны арестовать иностранцев. Кабинет премьер-министра Коноэ оказался в сложном положении и, в конце концов, ушел в отставку. Это произошло до того, как был сформирован кабинет Тодзио.

Мы не стремились воспользоваться этой ситуацией, но мы арестовали Зорге и Клаузена, и Вукелича. Я хотел бы внести поправки в сделанные мной здесь заявления. Планировалось, что главой кабинета министров станет Тодзио. Также было известно, что господин Ивамура, который был министром юстиции в кабинете Коноэ, останется и в новом кабинете министров. Таким образом, мы получили одобрение господина Ивамура и приступили к арестам этих людей»[802].

«Не стремились воспользоваться этой ситуацией», но воспользовались.

Арестованные и осужденные Фунакоси Хисао (заведующий японский газетным агентством «Ренго Цусин» в Китае; в 1938–1941 – неофициальный советник Штаба японских войск в Ханькоу; организатор отделения научно-исследовательского Института по изучению проблем Китая в Пекине) и Кавамура Ёсио (заведующий шанхайским отделением «Мансю нити-нити» и сотрудник газеты «Маньчжуриан дейли ньюс») не входили в состав агентурной сети резидентуры Зорге и в лучшем случае выступали разовыми источниками информации Одзаки. Ни в докладах «Рамзая», ни в его оргпереписке с Центром ни одно из этих имен ни разу не упоминается. Фунакоси и Кавамура были раскрыты как прежние агенты шанхайской резидентуры показаниями Каваи, знавшего их по Шанхаю.

О существовании Китабаяси Томо Зорге, если и узнал, то в тюрьме. В Москве о Китабаяси стало известно только после публикации в Нью-Йорке в 1952 г. книги Ч. Уиллоуби «Shanghai Conspiracy» («Шанхайский заговор»).

Остальные 18 человек были сочтены «пособниками». Из них 8 человек после допросов были освобождены, в их числе Китабаяси Ёсисабуро (арестован 28 сентября 1941 г.), муж Китабаяси Томо и, судя по всему, Синодзука Торао («Специалист», владелец завода), арестованный 14 ноября 1941 г.

Аресты оставшихся десяти «пособников», «не являвшихся шпионами», по мнению следствия, были произведены в следующие даты:

22 октября 1941 г. – Такахаси Юю (сотрудник канцелярии отделения компании «Мантэцу» в Токио);

25 октября – Акиминэ Миё (советник информационного отдела кабинета министров);

24 ноября – Такэда Фусако (домохозяйка);

15 марта 1942 г. – Танака Синдзиро (заведующий политико-экономического отдела газеты «Токио асахи симбун»);

16 марта – Кикути Хатиро («корреспондент военного министерства при столичных газетах»);

1бмарта – Сайондзи Кинкадзу, бывший внештатный советник японского МИДа и кабинета министров Японии, внук последнего «генро» Сайондзи Кинмоти;

4 апреля – Инукаи Кэн, бывший член парламента, советник китайского правительства Ван Цзинвэя, сын премьер-министра Инукаи Цуёси, убитого в 1932 г. при попытке военного переворота;

11 апреля – Кайэда Хисатака (служащий станции Мукден компании «Мантэцу»);

13 апреля – Мияниси Ёсио (служащий отделения «Мантэцу» в Токио); Нориаки Гото (служащий «Мантэцу», доставлен из Маньчжурии 13 апреля).

«Среди арестованных и находившихся в заключении или тех, кто был допрошен без лишения свободы или в качестве свидетеля, оказалось большинство приближенных Коноэ – включая самого Коноэ [допрошен в качестве свидетеля], а также ведущих сотрудников газеты „Асахи“, членов Общества Сёва и еще ряд людей, связанных с ЮМЖД или работавших в ее отделениях в Токио, Шанхае и Маньчжурии. Некоторые аресты, например Кавамуры и д-ра Ясуды, произошли через несколько месяцев после ликвидации группы Зорге»[803].

Участники ареста Зорге собрались накануне вечером в полицейском участке Ториидзака в Токио, расположенном по соседству с домом, который снимал Зорге. В субботу 18 октября 1941 года около 5 часов утра группа полицейских из токко, которой руководил инспектор Охаси Хидэо, и представители прокуратуры, среди которых был Ёсикава Мицусада, направилась к дому Зорге. Однако перед самым домом произошла непредвиденная заминка – у дома стояла машина германского посольства. В доме был гость. Этим гостем оказался Вильгельм Шульце из Токийского отделения Германского информационного бюро. Охаси позднее утверждал, что присутствие этого гостя было, вероятно, связано с падением кабинета Коноэ, происшедшего двумя днями раньше, и что он пришел «получить у Зорге отчет об этом событии». Как только машина уехала, полиция ворвалась в дом. Несколько смутившись, Охаси закричал: «Мы пришли по поводу недавней аварии с вашим мотоциклом», – и без дальнейших слов Зорге, в пижаме и шлепанцах, втолкнули в полицейскую машину. При этом тот громко протестовал. Его доставили в полицейский участок Ториидзака[804]. Днем Зорге принесли одежду из дома и отвезли в токийскую тюрьму Сугамо.

Из показаний Ёсида в Конгрессе США 9 августа 1951 г.: «Мы боялись, что Зорге будет стрелять в нас из пистолета. В течение нескольких дней мы вели наблюдение за домом Зорге. В то утро Зорге посетил человек из посольства Германии. После того, как этот человек ушел, мы вошли в дом и арестовали Зорге. Когда его арестовали, Зорге настаивал, что он был нацистом и занимает очень высокий пост в качестве советника в посольстве Германии»[805].

«Японская полиция с бюрократической дотошностью произвела перепись всех вещей, находившихся в доме Зорге. Эти незначительные предметы – материальные доказательства шпионажа – должны были сформировать первоначальную зловещую основу в цепи доказательств обвинений, которые будут выдвинуты против него в ближайшие месяцы. Список включал в себя три фотоаппарата, одну фотокамеру с необходимыми принадлежностями, три фотолинзы (одна из которых телескопическая), фотопринадлежности, черный кожаный бумажник с 1782 долларами, шестнадцать записных книжек с подробностями связей с агентами и финансовыми расчетами, партбилет члена нацистской партии на имя Зорге и список членов партии, проживающих в Японии, Германский статистический ежегодник в двух томах (источник шифровальных таблиц), семистраничный отчет и схема, составленные на английском языке и, наконец, самое роковое – две странички машинописного наброска, также на английском, представляющие собой заключительное послание, готовое к отправке в Москву 15 октября. В доме Клаузена был найден экземпляр этого же сообщения, наполовину зашифрованного, что дало основу для начала долгой драмы допросов»[806].

«В чем бы ни признались Одзаки и Мияги и какой бы документальный материал ни был найден в их домах, все можно было отнести к разведданным, собранным для посла Отта. Слабыми звеньями, с точки зрения Зорге, были Клаузен и Вукелич – особенно первый. Очень многое зависело от того, обнаружен ли радиопередатчик Клаузена, и если да, то где.

Из показаний Ёсикава в Конгрессе США 9 августа 1951 г.: „Мы арестовали Макса Клаузена, его жену Анну Клаузен (была арестована месяц спустя после ареста мужа. – М.А.) и Вукелича и провели обыски в домах этих людей. Самое главное, что нас интересовало, удастся ли нам обнаружить радиопередатчик. Нам повезло, и мы смогли найти радиопередатчик, и мы конфисковали его. Также мы нашли зашифрованные сообщения и сообщения, которые должны были быть закодированы, а также шифровальную книгу, в качестве которой служил немецкий статистический ежегодник“[807].

„По словам одного из источников, Клаузен стал давать показания сразу, в день ареста, 18 октября. Йосикава [Ёсикава], однако, вспоминает, что Клаузен признался во всем лишь „на третий или четвертый день после ареста“. Другими словами, во вторник 21 октября или в среду 22 октября“[808].

Как следует из „Отчета и объяснений по моей нелегальной деятельности в пользу СССР“ Клаузена от 1946 г., говорить он начал уже на второй день: „У меня много раньше возникал вопрос, что я буду делать, если меня арестуют. Я решал не отвечать на вопросы. „Пускай они делают, что хотят“, – думал я. Но обстановка была совсем иной. Я думаю, что вел себя как трус (Здесь и далее выделено мной. – М.А.). Когда я сидел в камере, я решил не говорить вовсе. Но во время допроса полиции, получив неожиданные вопросы, стал отрицать все. И это была моя ошибка. Они стали спрашивать еще больше. Я перестал отпираться, так как это было бесполезно. Первое, что они сделали, чтобы заставить меня говорить, это поставили рацию в комнате, где производился допрос. Конечно, когда я увидел передатчик, я заволновался. Когда в начале я решил не говорить, я не знал, смогла ли моя жена уничтожить все или нет. Но когда я увидел передатчик, я был так поражен, что не мог говорить в первый момент. Подумав немного, я все же решил ничего не говорить, так как я думал, что они еще не знают о связях между членами нашей организации.

Кое-что о допросах в первые дни. О первом допросе я уже писал. Проводил его главный прокурор ИОСИКАВА. На столе перед ним лежала бумага, подписанная РИХАРДОМ. Этим он хотел запугать меня. Первые вопросы его были: фамилия, число и место рождения, национальность и пр. Затем он сказал мне: „Вы коммунист, вы работаете на Коминтерн, вы собирали секретную информацию и отправляли ее в Москву“. Я ответил: „Я не коммунист и не имею ничего общего с коммунизмом“. Он разозлился, встал со стула и сказал: „Нет необходимости врать, так как мы все знаем о вашей деятельности“. Он дал мне лист бумаги, который я должен был подписать… Вечером меня вызвали снова. В комнате присутствовал полицейский инспектор НАКАМУРА и начальник полиции, кроме них еще были люди… НАКАМУРА спросил меня: „Знаете ли вы радиодело?“. „Нет“, – ответил я. Он покачал головой и рассмеялся…

На следующий день произошло описанное мною дело с передатчиком. Первое время допрос происходил очень медленно, так как я плохо говорил по-японски, а переводчик плохо знал немецкий язык. Переводчик ХАСЕБИ не всегда приходил ко мне, так как он, очевидно, переводил у других.

На следующий день я опять решил не отвечать, но получилось иначе. Они знали больше, чем я думал. Начальник полиции сказал мне, что РИХАРД во всем признался. Я не верил этому…“

Как выяснилось во время следствия, за шесть лет работы рации „Фрица“ японцы перехватили 40–50 радиограмм. После того как арестованный Клаузен раскрыл японцам шифр, они, прочтя радиограммы, получили документальные доказательства разведывательной деятельности резидентуры: в радиограммах содержались в том числе и сведения о японской армии.

Однако даже если Клаузен и был сломлен морально в тюрьме и отрекся от своих идеалов, это ни в коей мере не может умалить подвига, который он совершал ежедневно на протяжении семи лет в качестве радиста „Рамзая“.

Было необходимо добиться собственного „признания“ Зорге, в виновности которого никто не сомневался. По свидетельству прокурора Ёсикавы, допросы Рихарда Зорге начались с требования „дать объяснение вещественным уликам“. Среди них были и такие серьезные, как радиопередатчик, обнаруженный полицией на квартире Макса Клаузена. Из вопросов следователей Зорге стало ясно, что организация раскрыта, что все его помощники арестованы и полиции известно о разведывательном характере деятельности его группы.

Из показаний Ёсикава в Конгрессе США 9 августа 1951 г.: „В связи с расследованием дела Зорге, Клаузена и Вукелича я лично вел следствие по делу Зорге. Как я уже сказал, я был ответственным за расследование в отношении Зорге… Когда я начал допрашивать Зорге, он категорически все отрицал.

Г-н Тавеннер. Применялось ли какое-либо физическое насилие для получения признания?

Г-н Ёсикава. Нет. Клаузен вначале признался, что он был шпионом Красной Армии. А Вукелич признался, что он был шпионом Коминтерна. Поэтому мы провели очень глубокое расследование. Мы никак не могли определить природу этой шпионской группы до тех пор, пока не сознался Зорге. Я сказал Зорге, что Мияги и Одзаки признались и представил доказательства. По ходу того, как мы повторяли это, он и сам признался.

…

После того, как мы изъяли этот Статистический ежегодник Германии, мы спросили о его предназначении у Клаузена и Клаузен признался, что это была шифровальная книга с ключами для кодирования. Он признался до того, как это сделал Зорге.

Я сообщил Зорге об этих фактах, и он, в конце концов, тоже признался.

В то время у нас не было никакой четкой программы ведения следствия. Нас интересовало, был ли Зорге действительно шпионом Германии и действовал ли он с помощью коммунистов Японии. И на самом деле шпионил ли он в пользу нацистского режима в Германии. Это был первый вопрос.

Второй вопрос состоял в том, был ли Зорге двойным шпионом и не работал ли он одновременно и на Берлин и на Москву.

Третий вопрос, был ли он на самом деле шпионом Москвы и только притворялся нацистом.

Таким образом, мы допрашивали Зорге без предвзятого мнения. Мы занимали очень осторожную позицию.

Возник и еще один вопрос. Если бы он был шпионом Москвы, то мы не понимали, был ли он шпионом четвертого отдела, как сказал Клаузен. Или, возможно, он был шпионом Коминтерна, как сказал Вукелич.

Г-н Тавеннер. Когда вы говорите о четвертом отделе, вы имеете в виду

четвертое управление Красной Армии?

Г-н Ёсикава. Да.

Г-н Тавеннер. Это было разведывательное управление Красной Армии?

Г-н Ёсикава. Да“[809].

„Переломным моментом для Зорге стал день, когда ему показали признания, сделанные Клаузеном и другими членами группы, и когда Йосикава обратился к нему в типично японской манере:

„А как быть с вашими человеческими обязанностями? Ваши сообщники, рисковавшие своими жизнями, работая на вас, признались во всем, надеясь, таким образом, пусть ненамного, но смягчить свои приговоры. А вы как руководитель собираетесь бросить их на произвол судьбы? Будь я на вашем месте, я бы признался““[810].

Из показаний прокурора Ёсикава на слушаниях в Конгрессе США: „… я никогда не оказывал на него давления, чтобы добиться его признания.

Я просто просил его дать объяснения по мере того, как предъявлял ему доказательства.

Таким образом, в конце концов, в завершении первой недели, он признался. Хотя на тот момент я и не ожидал, что он признается.

Около 4 часов, поскольку это была суббота, мой коллега прокурор Тамазава и еще один полицейский чин пришли, чтобы оценить состояние его здоровья и проверить, позволяет ли оно вести дальнейшее следствие (выделено мной. – М.А.).

Таким образом, он, наконец, признался. Прежде чем он признался, он попросил лист бумаги и карандаш.

И, как я уже говорил, он написал на немецком языке, что с 1925 года он был членом Коммунистического интернационала (принадлежал к Коминтерну), и передал мне этот лист. И он снял пальто.

Затем он поднялся и воскликнул: „Я никогда не был побежден с тех пор, как я стал членом Коминтерна. Это первый случай, когда я потерпел поражение“ („I have never been defeated since I became an international Communist. This is the first time that I was beaten“), – сказал он“[811].

Был членом Коммунистического интернационала, а не агентом Коминтерна, как утверждают едва ли не все исследователи, говоря о признании Зорге.

Представляется, что приписываемая ему фраза, что он побежден, относится к области фантазий прокурора Ёсикавы, потому что все эти дни Зорге вырабатывал стратегию поведения на допросах – ему необходимо было уйти от обвинения в нарушении закона „Об обеспечении государственной обороны и безопасности“ и признания своей принадлежности к советской военной разведке. В противном случае существовала реальная угроза передачи дальнейшего ведения следствия кэмпэйтай, что, по мнению Зорге, являлось худшим вариантом для него самого и его соратников. Выбранная стратегия попала на благодатную почву.

„У меня есть мнение, почему Рихард Зорге сознался. – Показал Ёсикава в 1951 г. в ходе слушаний в Конгрессе США. – Первая причина такова: он понял, что его арестовали, когда отпираться было уже слишком поздно. Зорге и его группа уже почти закончили свою шпионскую деятельность, и они полагали, что они добились успеха“[812].

С самого начала Зорге позиционировал себя не как разведчика, пойманного с поличным, а как захваченного полицией политического деятеля-коммуниста. Такая позиция позволила ему вместо глухой оборонительной защиты против выдвигавшихся в отношении него обвинений действовать наступательно, выдвигая на первый план разъяснение и пропаганду целей, за которые он боролся: идеи коммунизма, защита Советского Союза, стремление избежать войны Японии с СССР[813].

Однако, признав свою принадлежность к Коминтерну и работу на него, Зорге открыл „ящик Пандоры“. Признания Зорге позволили подвести обвиняемых под нарушение закона „О поддержании общественного порядка“.

Закон „О поддержании общественного порядка“ („Дзиан итидзихо“), ставший вскоре известным как закон „Об опасных мыслях“, был принят в 1925 г., спустя три года после создания подпольной Коммунистической партии Японии. Ст. 1 закона гласила: „Лица, создающие организации, имеющие целью изменение государственного строя или уничтожение системы частной собственности, а также лица, сочувствующие этому и вступившие в эти организации, подлежат наказанию каторжными работами или тюремным заключением сроком до десяти лет включительно“. Под такими организациями подразумевались компартия Японии и Коминтерн. В дальнейшем закон был дважды пересмотрен (1928; 1941). В 1928 г. эдиктом императора вместо максимального срока наказания – десяти лет каторги – была введена смертная казнь. В феврале 1941 г. через парламент была проведена новая редакция закона (вступившего в силу в марте): расширился перечень преступлений, направленных против государственного строя, за которые полагались суровые наказания. Отныне смертная казнь или пожизненная каторга грозили обвиняемым не только за предусмотренное ст. 1 закона в редакции 1925 г. создание организации, ставящей своей целью изменение государственного строя, но и за „создание организации, имеющей своей целью оказание содействия в деятельности организации“, упомянутой в ст. 1 (ст. 2 в новой редакции), а также за „создание организации, ставящей своей целью подготовку к созданию организации“, упомянутой в ст. 1 (ст. 3)[814].

Сотрудничество с Коминтерном рассматривалось как покушение на государственный строй, сама же деятельность „группы Зорге“ стала квалифицироваться как направленная к „достижению целей Коминтерна“. Нарушение закона „О поддержании общественного порядка“ стало центральным пунктом обвинения Зорге и его соратников. При этом обвинение в нарушении закона „Об обеспечении государственной обороны и безопасности“ было сохранено. Следует отметить, что Мияги (и, судя по всему, агенты из его группы), равно как и Вукелич, действительно считали, что действуют в интересах Коминтерна. И не пытались довести эту цепочку до логического завершения: японские агенты, Вукелич – „Рамзай“ – Коминтерн – Советский Союз. Никто другой, кроме Зорге, сказать им, что они собирают разведывательную информацию для Коминтерна, не мог.

Что касается следствия, то здесь сомнений, в пользу кого работал Зорге, не было. Из представления к награде помощника пристава Итакура Такатоси: „Пристав ИТАКУРА… доказал, что ОДЗАКИ и МИЯГИ занимаются выяснением и сбором военных секретов в пользу Советского Союза (выделено мной. – М.А.)“[815].

Рихард Зорге начинает давать показания лишь тогда, когда ему становится ясно, что арестовано ядро нелегальной резидентуры и показаниями Мияги, Одзаки, Каваи, Клаузена и других полностью вскрыта вся агентурная сеть.

Каково было физическое состояние „Рамзая“ к моменту ареста? По своей природе он был физически крепким и выносливым человеком. Но 16 лет нелегальной зарубежной деятельности, в том числе последние 8 лет непрерывной, напряженной и нервной работы в Токио не могли не сказаться разрушительно на состоянии его здоровья, не подорвать его нервную систему. В течение последних пяти лет он почти в каждом письме просил Центр подумать о его отзыве, говорил о резком ухудшении здоровья, сердечных припадках, сильном нервном переутомлении. Клаузен в своем отчете указывает, что Зорге в последнее время часто болел, страдал сердечными приступами, нередко приковывавшими его к постели. Злоупотребление алкоголем также не могло не привести к еще большему расстройству и ослаблению здоровья Зорге. Можно уверенно утверждать, что к моменту ареста он уже не был таким физически крепким и выносливым, как 8 лет назад. Это был усталый и больной человек с расстроенной нервной системой и серьезным сердечным заболеванием.

Не существует достоверных данных, пытали Зорге или нет до того, как он согласился во всём признаться. Известно лишь, что в первые дни его содержания в тюрьме Сугамо его непрерывно допрашивали, с раннего утра до позднего вечера.

Обращает на себя внимание, например, уже упоминаемое показание японского прокурора Ёсикава о плохом состоянии здоровья Зорге в течение недели, последовавшей после его ареста. Оно было настолько плохим, что Ёсикава пришлось специально посетить тюрьму, чтобы установить, „позволяет ли оно [состояние здоровья] вести дальнейшее следствие“. Многие авторы справедливо считают, что состояние здоровья Зорге было самым непосредственным образом связано с применением пыток при допросах. Примечательно в этом смысле также сообщение Ёсикавы, сделанное им в 1951 г. на заседании комиссии по расследованию антиамериканской деятельности палаты представителей конгресса США. Он сказал, что инспектор токко Хидэо Охаси, который лично вел дознание, получил предписание „свыше“ во что бы то ни стало „сломить сопротивление Зорге“ к 25 октября. Поэтому можно себе представить, какими способами пользовалась токко, лишь бы вырвать у Зорге „признание“»[816].

Протест Отта и его настоятельное требование о немедленном свидании с Зорге подтвердили опасения японских властей – арест Зорге мог отрицательно сказаться на японо-германских отношениях. Поэтому демарш германского посла обсуждался на самом высоком уровне – премьер-министром, министром юстиции и верховным прокурором. Было решено удовлетворить требование посла, разрешив ему свидание с Зорге не ранее 25 октября[817].

В своих показаниях перед комиссией по антиамериканской деятельности в Вашингтоне в августе 1951 года и в интервью, данном им в Японии десять лет спустя, Ёсикава подтверждал, что Зорге, в конце концов, признал, что был членом коммунистического интернационала, и что случилось это 25 октября в субботу, ровно через неделю после его ареста. Более того, Ёсикава заявил, что произошло это еще до встречи Зорге с Оттом: «Тодзио сказал министру юстиции, что он должен позволить Отту встретиться о Зорге. Случилось это в критический момент – следствие переживало кризис. Я хотел получить признание Зорге до того, как Отт увидится с ним. И Зорге действительно признался во всем этом еще до той встречи»[818].

Старший коллега Ёсикавы, Тамазава также утверждает, что свое первое признание («мне и Ёсикаве») Зорге сделал в «субботу вечером, через пять или шесть дней после ареста».

Однако первая телеграмма Отта в Берлин, касающаяся дела Зорге и датированная 23 октября, включает следующее утверждение: «Как только это стало возможно, нанес короткий официальный визит Зорге». И это был визит, который японцы описывали как «особый и разрешенный исключительно с учетом дружественных отношений между Японией и Германией»[819].

Отсюда ясно, что встреча Отта с Зорге состоялась не позднее вторника 23 октября. И если верно, что Зорге не признавался ни в чем до 25-го числа, то тогда выходит, что Ёсикаву подводит память, когда он утверждает, что сопротивление Зорге было сломлено до прибытия Отта в тюрьму Сугамо.

Признался Зорге до 23-го или нет, встреча его с Оттом стала эпизодом напряженным и болезненным. На свидание Отт явился в сопровождении посланников Кордта и Штаммера. Свидание было очень коротким и, согласно послевоенным показаниям Ёсикавы, было проведено при соблюдении следующих, выработанных им самим условий:

«1) во время беседы не должно упоминаться находящееся в процессе следствия „дело Зорге“;

2) следователь должен присутствовать при беседе;

3) встречу необходимо ограничить пятью минутами;

4) Отту предлагалось говорить первому, затем его слова будут переводиться на японский язык. Если следователь одобрит сказанное, он поднимет руку, и тогда Зорге может отвечать»[820].

Генерал Отт вспоминает, что Зорге был сдержан и отказывался отвечать на некоторые вопросы, которые ему задавали, и, когда короткая беседа подошла к концу, Зорге попросил передать его наилучшие пожелания фрау Отт и семье посла. Из рассказа прокурора Ёсикавы:

«Во время встречи Зорге выглядел совершенно опустошенным, и лицо его выражало лишь необычайную скорбь и серьезность, и потому, как только Отт взглянул на него, он сразу оценил серьезность ситуации.

Отт сказал: „Ну как вы себя чувствуете?“

Зорге ответил: „Все в порядке“.

Отт: „Как вас кормят?“

Зорге: „Удовлетворительно“.

Отт: „Вам что-нибудь нужно?“

Зорге: „Нет, благодарю вас“.

Потом Зорге сказал: „Это наша последняя встреча“. После чего Отт, казалось, был явно тронут. Он был в форме и, по-солдатски отдав Зорге честь в прусском стиле, вышел из комнаты»[821].

Как явствует из препроводительного письма к материалам следствия, направленного в германское посольство 17 ноября 1941 г., на первом этапе обвиняемым, во всяком случае Рихарду Зорге, инкриминировалось нарушение закона «Об обеспечении государственной безопасности»[822]. Полное название закона: «Об обеспечении государственной обороны и безопасности» (принят 7 марта 1941 г.). Этот закон имел в виду сохранность государственных секретов дипломатического, экономического и политического характера и являлся как бы дополнением к уже существовавшим законам, предусматривавшим обеспечение сохранности чисто военных секретов, например, закона «О сохранении военных секретов» («Гунки хогохо»). Законом также воспрещалось разглашать иностранцам решения по вопросам государственной политики высших государственных органов – Тайного совета, кабинета министров, секретных сессий парламента и т. д.

В ст. 3 закона «Об обеспечении государственной обороны и безопасности» говорилось: «Лица, которые разгласят иностранным государствам (включая лиц, которые действуют в пользу других стран и иностранцев, что в последующем толковании закона рассматривается равнозначным), или лица, которые предадут гласности государственные секреты, им доверенные или ставшие им известными в процессе их собственной деятельности, караются тюремным заключением сроком от трех лет и пожизненно, а также смертной казнью»[823].

Согласно этому закону, Зорге и его товарищам могли быть вынесены самые суровые приговоры – вплоть до смертной казни или пожизненного заключения.

В начале следствия посол Отт считал (или хотел убедить в этом Берлин), что инцидент с Зорге подстроен антигерманской партией в Токио и что если Зорге собирал конфиденциальную информацию, то делал это в пользу Германии. В сообщении, которое Отт отправил в Берлин 23 октября 1941 года, выражалось возмущение арестом Рихарда Зорге: «Здешний многолетний представитель „Франкфуртер цайтунг“ Рихард Зорге и другой подданный германского рейха Макс Клаузен арестованы японской полицией по подозрению в поддержании будто бы враждебных государству связей. Одновременно арестовано некоторое число японцев, один из которых якобы близко стоял к кругу сторонников бывшего премьер-министра князя Коноэ»[824].

Как отмечалось в телеграмме, отправленной в Берлин, по настоянию посла удалось добиться «в знак дружественного расположения к Германии» кратковременной встречи представителя посольства с Рихардом Зорге. «Из состоявшегося разговора [с японскими представителями] выяснилось, что Зорге „признал свою вину“. Но, как отмечает Отт, речь шла об уже известных посольству связях Зорге с лицом, вхожим в круг Коноэ, и о материалах, касающихся японо-американских отношений, рассматриваемых японцами как государственная тайна. Об этом Зорге ранее докладывал посольству Германии. „Поэтому, – говорилось в телеграмме, – можно предположить, что речь идет об акте мести или об интриге, в которую оказался запутан Зорге. Как здесь известно, относящаяся к нам враждебно группа все еще обладает большим влиянием в полиции и в среде чиновничьего аппарата министерства внутренних дел и министерства юстиции, в связи с чем в обстоятельствах дела Зорге нельзя исключать враждебных Германии намерений“»[825].

Первое сообщение о провале нелегальной резидентуры «Инсона» поступило в Центр 31 октября 1941 года:

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

ТОКИО. 30 октября 1941 года

Получено 31 октября 1941 года

По имеющимся сведениям – пять дней тому назад арестованы Инсон и Жигало [Жиголо] за шпионаж, в чью пользу неизвестно. Данные проверяю.

29 октября встречался с Изопом, который сказал, что Инсона давно не видел и не знает, где он. Об аресте Изопу мы ничего не сказали. Есть опасность, что Жиголо, если он арестован даже не по нашей работе, может раскрыть всю Инсоновскую ферму. Если данные подтвердятся, Изопа поставлю в известность.

№ 311 – ИКАР

[РЕЗОЛЮЦИЯ ВОЕННОГО КОМИССАРА РУ]: НО4 Доложить.

Ильичев

[Резолюция]: НО-1

1. Подготовить справочный материал на Инсона и Жиголо.

2. Дать указание Икару поставить в известность Изопа.

1.11 Подпись.

Исполнено.

1.11.41 Доложено.

2.11.41 (Подпись НО-1)».

В этой шифртелеграмме содержится больше вопросов, чем ответов. Зачем было дезинформировать Центр о «встрече» 29 октября с арестованным за 11 дней до этого – 18 октября – «Изопом» – Клаузеном? Выходил ли кто-то на встречу с «Изопом» в действительности? А если и выходил, то кто это был: «Имак» – В. С. Зайцев, М. И. Иванов? А если кто-то выходил на встречу с «Изопом» (такого могло и не быть), то почему не сообщили как есть, что встреча не состоялась?

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДУПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

Токио, 5 ноября 1941 года

По телеграфу.

Инсон арестован за шпионаж, очевидно, не на нас. С ним арестован Жигало и еще два агента. Первоначальные сведения об аресте были получены от корреспондента Индии Yca Chokligham, затем подтвердили Испарин и Илиада. Установить связь с Изопом очень трудно, наши попытки все время срываются.

№ 317. ИКАР

[РЕЗОЛЮЦИЯ ВОЕННОГО КОМИССАРА РУ]:

Сообщить Панфилову информацию.

Ильичев».

О том, как «устанавливали» связь с арестованным Максом Клаузеном, написала в 1946 г. в своем отчете его жена Анна. Ее, единственную из близкого к Зорге «круга», не спешили арестовывать, чтобы проследить за действиями советского посольства после проведенных арестов: «Прошло две недели. Меня охраняли день и ночь. Наконец стража уверилась, что ничего особенного за это время не произошло: никто не приходит, никто не звонит. Правда, приехала к нам немка ФРИДА ВАЙСС, наша знакомая. Она не знала о нашей катастрофе и пришла к нам прямо с вокзала. Ей разрешили переночевать. В этот вечер полицейские ушли ужинать в соседнюю харчевню. Вскоре после их ухода вдруг у двери раздался звонок. Я поняла, что случилось что-то необычное. Я и ВАЙСС побежали вниз. Я открыла дверь. Передо мной стоял высокий молодой человек, которого я сразу признала за русского. Однако по-русски с ним заговорить не решалась в присутствии посторонней. Я стала уговаривать молодого человека по-английски, чтобы он уходил скорее, что он „ошибся“. Однако молодой человек, видимо не понимая меня, в испуге лепетал: „А разве здесь квартира не сдается?“ и продолжал стоять. Он понял, что у нас что-то неладное и все же ушел. Через три минуты после этого вернулись полицейские. Позже я узнала от полицейских, что в этот день к нам должен был прийти Виктор Сергеевич Зайцев – „Сергей“. Однако приходил не он, а неопытный, не знающий правил конспирации, который ввалился прямо в дом, но имел счастье уйти из него».

Молодым человеком, которого Анна «сразу признала за русского» был 29-летний М. И. Иванов[826]. Направлять сотрудника военной разведки легальной резидентуры (в этом случае уже не играл никакой роли фактор наличия опыта в разведывательной работе посланника, да таковых уже и не было в «легальной» резидентуре) домой к Клаузену было нарушением всех правил конспирации. Не вызывает сомнений, что приход Иванова к месту жительства четы Клаузенов контролировался, и то, что его не арестовали, объясняется не отсутствием в квартире сотрудников токко, а отсутствием у них инструкций на счет сотрудника резидентуры советской военной разведки, появления которого здесь не ожидали. Ждали Зайцева, его и могли арестовать (что неоднозначно). Но на выяснение обстановки был отправлен молодой и еще менее опытный Иванов. Почему? Значит, Гущенко предполагал, что в доме Клаузенов может быть засада, и решил пожертвовать «пешкой» вместо «офицера». Значит, резидент сознательно и совершенно неоправданно пошел на жертву оперативным офицером. Но обошлось.

«СПРАВКА

на нелегального резидента в Токио ИНСОНА.

Фамилия, имя и отчество (настоящие) – ЗОРГЕ ИКА РИХАРДОВИЧ, по национальности немец, рождения 1895 года, член коммунистической партии Германии с 1919 г., член ВКП(б) с 1925 г. (партийный билет хранится в Политотделе Разведупра). Окончил Университет в Берлине, в совершенстве владеет немецким и английским языками. Родился в Германии, воспитывался в детстве у бабушки в г. Одессе.

На разведывательной работе в Разведупре с 1929 г. До этого работал на партийной работе в качестве инструктора Коминтерна в ряде стран.

Как попал в Разведупр, по чьей рекомендации – сведений нет.

С 1929 по 1932 г.г. работал нелегальным резидентом в Шанхае. В конце 1932 г. был отозван в Москву, так как стало известно, что Инсон скомпрометировал себя на работе, а также в связи с арестом одного из связников его сети. Агентурная сеть Инсона состояла в основном из китайцев-партийцев. Сам Инсон работал неконспиративно: вербовал новых источников у себя на квартире, там же их принимал с материалами. Кроме того, поддерживал в открытую широкие связи с левонастроенными китайскими кругами и, в частности, с одной известной левой американской писательницей (………), через которую также проводил вербовку; работал субредактором одной левой китайской газеты.

В 1933 г. Инсон Разведупром был направлен на нелегальную работу в Японию, г. Токио. Выехал туда через Европу и Америку с заездом в Германию, где получил паспорт на свое настоящее имя, завязал небольшие связи с рядом газетных издательств. Тоже проделал в Голландии и, кажется, в других мелких европейских странах.

Практическую работу в Японии начал в 1935 г. Весь 1934 и частично 1935 гг. у Инсона ушли на оседание в Токио, изучение обстановки и на завязывание знакомств в немецком посольстве в Токио. Как пишет Инсон, через одного секретаря посольства ему удалось завязать крепкие связи с бывшим немецким послом в Токио ………… особенно с его женой, и помощником военного атташе майором Шолль. Все доклады, посылаемые немецким послом в Берлин, в основном составлялись Инсоном, а майор Шолль делился с ним всей военной информацией по японской армии и страны в целом. Инсон регулярно фотографировал все эти документы и пересылал нам.

Особенно ценные сведения по японской армии дал Инсон в период с начала японо-китайской войны – по конец 1938 г. Этими сведениями нами было полностью вскрыто отмобилизование и развертывание японской армии и ее группировка в Китае по фронтам. С конца 1938 г. военная информация Инсона ослабла, видимо, в связи с убытием в Германию майора Шолль и назначением другого военного атташе полковника Мацке, которого Инсон характеризовал прояпонцем и, вообще, дураком.

В 1936 г. Инсон дал почти полные сведения в отношении подготовки и заключения антикоминтерновского пакта между Германией и Японией.

Весь 1939 г. характеризуется значительным понижением качества работы Инсона. В основном информация была экономического порядка, невысокая по качеству и, кроме того, ограничилась несколькими докладами ВАТ о состоянии японской армии и ее дислокации в Китае и Маньчжурии. С половины 1940 г. начинается медленный подъем улучшения качества работы Инсона и к весне 1941 г. значительно улучшается.

Весной 1941 г. Инсон дал 2 ценных и достаточно полных доклада о состоянии 2-х авиазаводов японской авиапромышленности, общие суммарные сведения о состоянии всей японской авиапромышленности и танкостроении. В мае месяце Инсон сообщил полную дислокацию японской армии, которая информационным отделом оценена как „весьма ценный материал“.

В мае месяце дал совершенно правильный прогноз о предстоящей войне СССР с Германией. Он указал на сосредоточение 9-ти германских армий (150 дивизий). Во главе одной армии назвал Рейхенау. Дал общую схему действий, что главный удар будет наноситься левым флангом. Удары будут по схеме, как это было в Польше в 1939 г. Телеграммой от 15.6. он указал, что война Германии против СССР начнется в конце июня месяца.

В июне месяце сообщил, что Япония будет на стороне Германии. Япония будет готова к выступлению не ранее как через 6 недель после начала войны Германия-СССР, но если РККА потерпит поражение, то Япония может выступить раньше.

В июне сообщил, что Япония решила захватить Сайгон. Дополнительно сообщил, что 21 июля японская армия захватит южную часть Индокитая – это было почти точно.

В июле месяце сообщил общие цифры и ход мобилизации в Японии – сведения правильны.

В сентябре – октябре Инсон давал правильные сведения о группировке японских войск у нашей границы, делал обоснованные выводы о направлении главного и вспомогательного ударов японской армии против частей Красной Армии на ДВ. Что касается вопроса нападения Японии на СССР, то в начале Инсон считал, что Япония выступит после того, как немцы захватят Ленинград, Москву, Харьков, а в последних сообщениях он говорит, что японцы выступят против СССР весной 1942 г.

[Дал еще в октябре м-це правильную оценку хода переговоров США – Япония и дал вывод, что в случае безрезульт. переговоров Япония выступит против США – вписано от руки – М.А.]

Следует отметить еще следующие сведения, данные Инсоном:

В 1939 г. во время усиления европейских противоречий Инсон сообщил, что Гитлер поставил первоочередной задачей разбить Польшу, затем Францию и Англию. Нападение на СССР будет осуществлено после разгрома Польши и покорения Европы. В мае 1939 г. уточняя эти сведения, Инсон сообщил, что нападение на Польшу будет произведено 1 сентября (Сведения полностью подтвердились).

В 1940 г. заблаговременно сообщил о времени начала наступления германских войск против Франции и основном направлении стратегического удара немецких войск.

В этом же году дал полные сведения о характере договора, заключенного японцами с „правительством“ Ван Цзинвэя.

Неоднократно давал ценные сведения о внешней политике Германии в отношении Японии и Дальневосточной политике в целом, а также Японии в отношении Германии и других стран.

Возможные причины провала Инсона.

1. В течение продолжительного времени Инсон работал под руководством бывших руководящих работников Разведупра, оказавшихся врагами народа. Отсюда вытекает вывод: если враги народа продались сами иноразведкам, то спрашивается, почему же они не могли выдать Инсона. Так, например, бывший Начальник 2-го Отдела Карин являлся немецким шпионом, и он выдал, по его словам, некоторых наших секретных агентов в Китае. В бытность Карина начальником отдела Инсон работал в Японии. Начальник японского отделения Покладок являлся японским шпионом.

2. Бывший начальник японского отделения (после Покладока) Сироткин оказался также японским шпионом. Сироткин показал органам НКВД, что он выдал японцам Инсона в конце 1938 г. со всеми его источниками. На одном из допросов Сироткина в НКВД присутствовал полковник Попов.

3. По записям врагов народа в личных делах Инсона значится, что он был известен английской полиции как советский разведчик.

И. Д. НАЧАЛЬНИКА 4 ОТДЕЛА РУ ГШ КА

ПОЛКОВНИК /Рогов/

1 ноября 1941 г.

Отп. в 1 экз.

1.11.41 г.».

«ВОЕННОМУ КОМИССАРУ РАЗВЕДУПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

Токио, 13 ноября 1941 года

По телеграфу.

По данным агентуры:

…

2. Илиады – Инсон 11.11 застрелился в тюрьме, надо полагать, что его застрелили во время допроса. Арестован также Изоп, у которого захвачена большая сумма денег и радиостанция. Жигало сидит, у него на квартире найдены дневники по вопросам политики Японии и сведения о разговорах и слухах среди политических кругов. Данные получены от … офицера, имеющего связи в контрразведке (в отношении Изопа данные проверяю).

…

№ 320. ИКАР

Резолюция: НО 4.

П.2 с расшифровкой кличек передать шифром т. Панфилову.

Ильичев».

17 ноября 1941 г. в германское посольство поступили первые официальные материалы следствия. На препроводительном документе значилось:

«Правительство Японской империи

Строго секретно

При сем препровождается в германское посольство через Министерство иностранных дел строго секретная информация по делу о нарушении закона „Об обеспечении государственной безопасности“ Рихардом Зорге (выделено мной. – М.А.), основанная на расследовании, проводящемся в прокуратуре Токийского окружного суда.

Уголовный департамент»[827].

Допросы Рихарда Зорге на этом этапе следствия (с 26 октября 1941 г. по 7 марта 1942 г.) вел инспектор Хидэо Охаси, который допросил Зорге 33 раза. По официальной версии, ни один из протоколов допросов не сохранился. Однако о содержании допросов можно судить по записи, сделанной полицейским инспектором и условно названной первым вариантом «записок Зорге». Заглавие не должно никого вводить в заблуждение. Это не собственноручные «записки», а документ, представляющий собой обобщенную запись показаний Зорге на допросах, которые вел инспектор токко Хидэо Охаси. Об этом свидетельствует и надпись чиновника токко, предшествовавшая тексту документа: «Нижеследующее представляет запись, которую было мне предложено вести во время допросов Зорге. Их содержание должно представить большую ценность в дальнейшем расследовании „дела Зорге“»[828]. Этот документ, произвольно названный «Записками Зорге», не использовался даже в качестве доказательств при судебном разбирательстве.

«Судя по содержанию этого документа, а также по материалам последующего следствия и судебного разбирательства, Рихард Зорге, отвечая на вопросы Охаси о его связи с „Москвой“, ограничивался употреблением слов „московские власти“, „Москва“. Можно предположить, что такая туманность формулировок Зорге скорее даже устраивала токко и прокуратуру, поскольку позволяла не передавать дальнейшее ведение следствия в руки кэмпэйтай»[829]. В начале следствия Зорге старательно затушевывал вопрос о том, кому подчинялась его группа в Москве, выдвигая на первый план даже не Коминтерн, а формально не связанный с государственным аппаратом ЦК ВКП(б).

О развитии следствия на Вильгельмштрассе в Берлине узнали из телеграммы Отта от 25 ноября 1941 года. В ней приводилось письмо из прокуратуры, полученное посольством после настойчивых просьб. В этом документе, снабженном грифом «строго секретно», излагался состав преступления Рихарда Зорге. «Находящийся под подозрением Рихард Зорге… в ноябре 1919 г. в Гамбурге вступил в германскую коммунистическую партию и занимался там подпольной пропагандистской, агитационной и просветительной деятельностью. Принимая в январе 1925 г. участие в проведенной в Москве конференции как делегат центрального секретариата ГКП, Зорге вошел в информационный отдел Коминтерна. Весной 1930 года ему поручили новое дело – заниматься шпионской деятельностью. Его переправили в Китай, где он, также как и в других местах, выполнял это задание. Получив затем поручение заниматься такой же деятельностью в Японии, он в целях маскировки направил в Берлин заявление о вступлении в НСДАП (Национал-социалистическую рабочую партию Германии. – М.А.) и одновременно добился поста корреспондента „Франкфуртер цайтунг“. В качестве такового он перебрался в сентябре 1938 г. через Америку в Японию. С тех пор и до своего ареста он прикрывал свою нелегальную жизнь званием члена нацистской партии и постом корреспондента, а в действительности под руководством Коминтерна [далее цитата прерывается; по смыслу – занимался шпионской деятельностью. – М.А.)»[830].

Учитывая резонансность «дела», было решено создать нечто вроде специального правительственного комитета. В него вошли министр иностранных дел, заместитель министра внутренних дел, заместитель министра финансов, начальник генштаба, представитель военного министерства, губернатор Токио и начальник главного полицейского управления. В совещаниях комитета принимал участие представитель министерства юстиции, информировавший его членов о ходе расследования. «Делом Зорге» лично занимался и премьер-министр генерал Тодзио. Японские авторы сообщают, что на стадии расследования токко Тодзио лично давал указания начальнику главного полицейского управления по организации и ведению следствия[831].

В числе 18 человек, «не являвшихся шпионами», были такие «колоритные» фигуры, как Инукаи Кэн и особенно Кинкадзу Сайондзи. Недаром вопрос об аресте и привлечении к ответственности этих двоих был решен только после длительного обсуждения в различных правительственных инстанциях. Причина заключалась не только в том, что первый из них принадлежал к семье высшей правительственной бюрократии, а второй – к «сливкам» аристократического общества. Огромное значение имело и то, что они вместе с Одзаки входили в «мозговой центр» правительства Коноэ. Занимая на первый взгляд скромную должность, Сайондзи принимал непосредственное участие в разработке кардинальных проблем государственной политики, включая вопросы японо-американских отношений, политики Японии в отношении СССР, а также агрессивных планов в отношении Китая.

Среди 18 человек, «не являвшихся шпионами», исключая Сайондзи и Инукаи, не было фигур, занимавших высокое положение. В большинстве это были люди, чьи показания могли вовлечь в «дело» влиятельные фигуры из правящей олигархии и военных. Никто из этих 18, кроме Кинкадзу Сайондзи, не был в дальнейшем привлечен к судебной ответственности. Роль последнего в судебном процессе свелась к роли главного свидетеля обвинения против Одзаки Ходзуми (что сказалось и на его приговоре)[832].

В основу составленного инспектором Охаси 11 марта 1942 г. резюме по итогам следствия в отношении Рихарда Зорге лег вывод, что деятельность Зорге и его соратников была направлена против существующего в Японии государственного строя и проводилась в интересах «международной коммунистической революции»[833].

Учитывая серьезность дела, прокурор Ёсикава Мицусада, начиная с 18 октября 1941 г., присутствовал на многих, если не на всех допросах, проводившихся Охаси[834]. Из заявления, сделанного по приказанию штаба американских оккупационных войск в Японии бывшим прокурором по делу Зорге Ёсикавы Мицусады: «В октябре 1941 г. я был назначен для исполнения обязанностей прокурора при суде Токийского района. Мне было приказано вести допрос Рихарда Зорге, в то время находившегося в заключении в токийской тюрьме. Я вел допрос Зорге вплоть до мая 1942 г.»[835]. Как следует из показаний Ёсикавы, Зорге допрашивали ежедневно с 9 утра и до позднего вечера. До 3 часов дня допросы вел инспектор токко Охаси, затем за дело брался сам Ёсикава. Вот как он об этом рассказывает: «Вначале я информировал Зорге в общих чертах о предстоящем допросе и его главных пунктах. Со своей стороны, Зорге выдвигал собственные требования.

Мои познания немецкого и английского языков несовершенны, допрос требовал много времени, но Зорге не хотел переводчика… Поэтому, когда у нас возникали трудности в понимании, Зорге давал письменные объяснения. Когда же общая линия допроса была наконец определена, Зорге в моем присутствии, здесь же, в следовательской комнате, писал на пишущей машинке свои показания на немецком языке.

Когда Зорге кончал главу или раздел своих показаний, он зачитывал их мне, а после внесения по моему требованию поправок или дополнений передавал написанное в мои руки. Эти показания были написаны [напечатаны] Зорге в одном экземпляре»[836]. По официальной японской версии, они составили так называемый второй (расширенный) вариант записок Зорге («Тюремные записки Рихарда Зорге»), приобщенных затем к судебному делу в качестве вещественного доказательства. Позднее, при ведении процедуры ёсин, на вопрос судьи о происхождении этого документа Зорге ответил: «Я написал его согласно требованию прокурора и на тему, им предложенную. Что касается содержания, то оно зависело от моей воли, и я не встречал здесь ограничений»[837].

По словам Ёсикавы, Зорге, написав на пишущей машинке показания по ряду вопросов, в дальнейшем отказался от этой формы. Тогда Ёсикава подготовил вопросы и поручил переводчику Икоме Ёситоси записывать устные ответы Зорге. Таких записей, как говорил Ёсикава, было около 38. Записи, сделанные на японском языке, переводились Икомой на немецкий и давались для просмотра Зорге, и он ставил свою подпись. Затем Икома оформлял эти материалы на японском языке как протоколы допросов, которые скреплялась подписями Ёсикавы и Икомы[838].

В японских полицейских и судебных архивах не сохранилось подлинных документов по делу Зорге, в том числе оригинала рукописи записок на немецком языке. Все эти документы сгорели вместе со зданием Министерства юстиции во время налета американской авиации 7 марта 1945 года. Факт утраты документов был установлен сразу после войны американскими офицерами из штаба оккупационных войск. Затем ими было выяснено, что сохранились копии судебных материалов на японском языке, заблаговременно вывезенные из Токио в г. Кофу, префектура Яманаси. Американцы сразу же засекретили все эти материалы, они были рассекречены в 1983 г. и изданы спустя еще пять лет.

Подлинность собственноручных «записок Зорге» американцам под присягой подтвердили причастные к делу Зорге прокурор Ёсикава и профессор Икома, переводивший документ с немецкого языка в феврале – апреле 1942 г. Более того, американцы нашли 24 страницы машинописного оригинала записок Зорге с правками автора, случайно сохранившиеся в личном досье Ёсикавы, который передал текст в штаб американских оккупационных войск и письменно подтвердил, что это часть записок, собственноручно написанных и исправленных Зорге в его присутствии и переданных ему в следственном помещении токийской тюрьмы в октябре – ноябре 1941 г.[839].

Подлинность документа не вызывает сомнения. Если бы даже не проводилось факсимиле отдельных отпечатанных на машинке страниц оригинала на немецком языке с рукописной правкой «Рамзая», само содержание документа подтверждает его авторство. Возможна, конечно, какая-то доля «творчества» полиции, но она минимальна.

Так называемый второй вариант «записок Зорге» (опубликованы на русском языке под названием «Тюремные записки Рихарда Зорге») едва ли мог бы удовлетворить следователя-европейца, поскольку дает лишь поверхностную картину начала карьеры Зорге. Истинная природа его деятельности в 1920-х годах так и осталась неясной. Даже по Шанхаю, где Ёсикава добивался более подробных разъяснений, собственное изложение Зорге ясно показывает, что ему успешно удавалось быть уклончивым.

«Почему Зорге удалось затемнить так много вопросов? Почему прокурор принял заявление или признание, в котором изложена не вся правда?

Две причины напрашиваются сами собой. Во-первых, Ёсикава был намерен в первую очередь расследовать деятельность Зорге в самой Японии за предыдущие восемь лет. А все, что происходило до 1933 года, не вызывало у него столь жгучего интереса. Во-вторых, вероятно, добровольно соглашаясь описать свою жизнь, Зорге ставил перед собой цель приобрести пусть небольшое, но существенное тактическое преимущество перед следователем. Знакомый с японской психологией Зорге знал, что прокурор, имея дело с идеологическим преступлением, всегда ждет некоего „перерождения души“ или „обращения“, дающего обвиняемому возможность, пройдя чистилище следствия и суда, вновь вернуться в общество в качестве лояльного японского гражданина. Конечно, от иностранца нельзя было ожидать подобного рода „раскаяния“. И Зорге действительно никогда не отрекался от своей веры в том смысле, что не отказывался от верности Москве. Но его очевидное желание сотрудничать, коль скоро он признал, что был „международным коммунистом“, без сомнения, произвело впечатление на прокурора. Из этого не следует, что искушенный Ёсикава был разоружен желанием Зорге говорить; но возможно, что в тот самый момент, когда Ёсикава поверил в то, что он одержал решающую моральную победу, инициатива в некотором смысле перешла к Зорге»[840].

Насколько можно судить по второму варианту «записок Зорге», он придерживался принятой стратегии, которой первоначально следовал в ходе допросов, проводимых инспектором токко Охаси. Представляется, что и показания Зорге в обоих случаях находились в одном русле. Вместе с тем в ходе допросов, проводимых прокурором Ёсикавой, Зорге начинает безуспешно дистанцироваться от Коминтерна, подчеркивая, что отношения с этой международной организацией «носили косвенный характер». Отказаться от обвинения Зорге и членов его «организации» в нарушении закона «О поддержании общественного порядка» японское правосудие не могло ни при каких объяснениях Зорге, признавшегося в начале следствия в своей принадлежности к Коминтерну.

В первое время Зорге умышленно затуманивал вопрос отношения к 4-му (Разведывательному) Управлению Красной Армии. Как он вынужден был признать позднее на заседаниях предварительного суда, он был «намеренно неточен» в письменном признании, которое представил прокурору Ёсикаве. Зорге заявлял, что его связи с 4-м Управлением были чисто техническими и организационными – как если бы Управление было не больше, чем промежуточная инстанция для докладов, предназначенных руководству Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков).

«Мне совершенно не было разъяснено, в каких отношениях я буду находиться с Москвой с организационной точки зрения, – писал Зорге во втором варианте „записок“. – Поэтому мне не было ясно, к какому ведомству принадлежу. Разумеется, я не задавал никаких вопросов по этому поводу. Поэтому и по сей день не знаю, относился ли я к штаб-квартире Коминтерна, или был сотрудником, так называемого четвертого управления, или был приписан к какой-либо другой организации, например, к Народному комиссариату иностранных дел Советского Союза или к Центральному комитету Советской коммунистической партии. Если же судить по характеру моих обязанностей и получаемых указаний, то можно сделать следующие выводы.

Вероятно, я находился в ведении Центрального комитета Советской коммунистической партии (выделено Р. Зорге. – М.А.).

Путем всесторонних размышлений я пришел к такому выводу. Мне ничего не известно о том, шла ли отсылаемая мной информация в Центральный комитет Советской коммунистической партии, или в его секретариат, или же в какой-либо разведывательный орган, специально созданный Центральным комитетом. Несомненно лишь то, что она использовалась высшими партийными кругами, следовательно, высшими кругами советского правительства…

Если говорить о технической и организационной стороне дела, то моя информация посылалась в особый орган, известный в качестве четвертого управления. Из этого четвертого управления я получал технику, необходимую для выполнения своих обязанностей (например, радиоаппаратура, радисты и т. п.), и другую помощь. Время от времени четвертое управление поручало мне выполнение заданий военного характера. Однако главный акцент делался обычно на получении необходимой для партийного руководства политической информации. В связи с этим мои отношения с московскими инстанциями складывались следующим образом. Все посылаемые мною сообщения поступали в четвертое управление. Из этого управления они направлялись руководству Советской коммунистической партии, а разведданные, представлявшие интерес для Коминтерна, направлялись туда. Разумеется, с этой информацией могли знакомиться и другие организации, такие, как Советская армия, Народный комиссариат иностранных дел и др. Короче говоря, по характеру моих донесений я был связан с Коммунистической партией Советского Союза, а по технической части – с четвертым управлением»[841].

В собственноручных «записках» Зорге счел необходимым не раз вернуться к затронутой проблеме. Так, в разделе, названном им «Положение моей разведгруппы относительно московских инстанций», Зорге пишет: «Отношения между членами моей разведывательной группы и московскими инстанциями были различными. Почти не было ясности ни в их организационном, ни в их служебном положении. Поэтому очень трудно объяснить положение, которое занимал каждый из них в отдельности…

Как руководитель агентурной группы в Японии, я был непосредственно и, прежде всего, связан с Центральным комитетом Советской коммунистической партии. По техническим аспектам своей работы и по некоторым другим вопросам разведдеятельности я принадлежал также к четвертому управлению Красной армии. И, как уже отмечалось выше, мои отношения с Коминтерном носили косвенный характер (выделено мной. – М.А.)»[842].

Представляется, что следователи и сами не возражали против некоторой неопределенности термина «московский Центр» при описании организации, руководившей деятельностью Зорге. Однако по истечении времени Зорге в «записках» меняет показания в части принадлежности своей нелегальной организации. И в конце «записок» появляется раздел «Почему я относился к четвертому управлению?», в котором он объясняет причины своего «перехода в четвертое управление в 1929 г.»[843].

На допросах на предварительном суде Зорге уже однозначно признает, что 4-е Управление Красной Армии было единственной организацией, с которой он был связан и которой был подчинен.

В записках Зорге настаивал на отсутствии у Советского Союза агрессивных намерений в отношении Японии: «Для Японии совершенно нет причин опасаться нападения со стороны Советского Союза. Советские военные приготовления, даже в Сибири, носят чисто оборонный характер. Утверждение, что СССР является первым противником Японии, представляет собой иностранный пропагандистский вымысел, лишенный исторической основы. Великие державы получают выгоду от многолетней враждебности между Японией и СССР. Японская армия, ухватившись за высказывания иностранных пропагандистов, требует все возрастающих с каждым годом бюджетных ассигнований для противодействия этому ужасному монстру – СССР. Однако действительные цели Японии находятся не на севере, а в Китае и на юге. И хотя советские военные приготовления носят чисто оборонительный характер, их ни в коем случае нельзя недооценивать, как показал Халхингольский инцидент»[844].

Важно заметить, что в «Тюремных записках Рихарда Зорге» говорится только о людях, уже известных следствию, но не сообщается никаких фактов, которые были бы новыми для следствия и которые, следовательно, могли повлечь за собой новые аресты. Там, где «Рамзаю» кажется, что следствие не обладает достаточно определенными уликами, он пытается «запутывать» следы, отводить внимание полиции.

В ходе следствия «Рамзаю» показали фотографии работников советского посольства в Токио и предложили опознать тех, с кем он встречался. Зорге знал, что по этому вопросу следователи могли получить информацию от одного Клаузена, и умышленно «напускал» туман, доказывая, что он не в состоянии припомнить лица тех, о ком идет речь. Более того, он исключал причастность курьеров к советскому посольству: «Я вспоминаю, что на встречи в Токио приезжали два различных курьера. Один был высокий, крепкого телосложения молодой человек, другой, появившийся позднее, выглядел еще моложе и имел прекрасную фигуру. Однако на фотографии, которую показывал мне полицейский офицер во время расследования, я не смог опознать высокого сильного человека. Человек, с которым я встречался, не носил очков. Мужчина на второй показанной мне фотографии несколько похож на человека, с которым я встречался в доме Клаузена, но у меня нет уверенности, что это тот самый курьер. Человек, с которым я встречался в последний раз, был со всех точек зрения типичный профессиональный курьер, переезжавший из страны в страну. Однако я старался не задавать ему вопросов по этому поводу. Мы расстались с ним, только немного поговорив о войне Германии с СССР.

Последняя перед моим арестом встреча с курьером состоялась, кажется, в начале октября. На встречу ходил Клаузен, поэтому я не помню даты»[845].

Зорге «отводит» внимание следствия от личности «Коммерсанта» – Гельмута Войдта, завербованного им еще в Шанхае. О «Коммерсанте» Зорге вынужден говорить, так как о нем знал Клаузен (а значит, рассказал на допросах) и его псевдоним упоминался в расшифрованных радиограммах. И он старается возможно более убедительно показать, что «Коммерсант» – это не псевдоним, а понятие, и что Войдт был просто его приятелем. О «Коммерсанте» «Рамзай» пишет в разделе «немецкие предприниматели и инженеры», когда описывает «Мои собственные источники информации»: «Я поддерживал дружеские отношения с немецкими предпринимателями в Китае. Приезжая в Шанхай, я всегда встречался с двумя-тремя из них, чтобы побеседовать об экономической ситуации и состоянии германской торговли. Встречался я также с доктором Войдтом, которого рекомендовал Клаузен. Он приезжал в Токио примерно два раза в год, поэтому мы с ним встречались и здесь. Большинство немецких предпринимателей из Китая, приезжая в Токио, заходили ко мне. Войдт не был членом моей разведывательной группы, но как правительственный чиновник знал очень много в различных областях, поэтому я с удовольствием поддерживал с ним контакты. Безусловно, какую-то часть услышанных от него сведений я использовал в своей разведывательной деятельности. В своих радиосообщениях в Москву я называл его и других немецких торговцев из Китая „коммерсантами“ (выделено мной. – М.А.). Последний раз мы встречались с Войдтом около года назад. Он и лично мне очень нравился, и был одним из немногих людей, к которым я питал дружеские чувства. Большинство немецких предпринимателей в Китае мне не очень нравились и были для меня неприятны»[846].

Зорге пришлось давать характеристику и «Специалисту» (Синодзуке Торао), о котором следствию стало известно от Одзаки. И в этом случае он попытался минимизировать его роль в нелегальной организации, хотя это в какой-то степени соответствовало действительности. «Наконец, нужно упомянуть одного „специалиста“. – Писал Зорге в „записках“. – Он был старым другом Одзаки, и его вовлекли в нашу работу вскоре после моего прибытия в Японию. Он, однако, оказался далеко не тем человеком, на которого мы рассчитывали. Мы сначала рассматривали его как военного специалиста, но он, к удивлению, оказался экспертом по деньгам. Некоторые связи с подобными помощниками Одзаки имел и Мияги»[847]. «Специалист» так и не был осужден, и его выпустили из тюрьмы.

В «Тюремных записках Рихарда Зорге» нет ничего, что можно было бы истолковать как идейное отступничество, напротив, «Рамзай» настойчиво подчеркивает свои коммунистические убеждения.

Зорге решительно отвергал обвинение в нарушении закона «О поддержании общественного порядка». Ни он сам, и никто из членов резидентуры Зорге, включая японцев, не ставили и не могли ставить своей целью «изменение государственного строя» или «уничтожение системы частной собственности», что рассматривалось законом как самое тяжкое преступление.

На вопрос прокурора Ёсикавы, каковы были цели его разведывательной организации, Зорге ответил, что они «состояли в том, чтобы защищать социалистическое государство – Советский Союз, оборонять его, отводя от него различного рода антисоветские политические махинации, а также угрозу военного нападения. Советский Союз не желает политических конфликтов или военных столкновений с другими странами, особенно с Японией, не намеревается он также совершать агрессию против нее. Следовательно, моя группа, как и я сам, прибыли в Японию вовсе не как ее враги»[848].

Избежать войны Японии с Советским Союзом значило также избавить японский народ от тягот, лишений и неисчислимых жертв «большой войны». «Мы считаем, – заявил на следствии Мияги, – что подлинной обороной страны является политика избежания войны. В этом смысле я полагаю, что наша деятельность скорее отвечала интересам народа, чем наносила ему ущерб… Поэтому мы и вели нашу разведывательную деятельность, стремясь, в конечном счете, отвести нападение Японии на Советский Союз»[849].

Зорге не мог не чувствовать в последние годы недоверие к нему со стороны Центра. Он, несомненно, знал о случаях произвола и опасался, что будет политически ошельмован после смерти. Поэтому он и решил написать свои «записки», чтобы было известно, что он боролся и умирал как коммунист.

В «Тюремных записках Рихарда Зорге» нельзя уловить ни тени раскаяния, стремления выгородить себя, заискивания перед следствием, попыток умалить ответственность за свою многолетнюю разведывательную деятельность.

Прокурор Ёсикава подробно расследовал вопрос об информации, полученной Зорге от Одзаки и Мияги. Часть времени прокурор полностью посвятил вопросу о политической деятельности Зорге – другими словами, он старался узнать, насколько Зоре мог влиять на мнение германского посольства. «Задал Ёсикава и вопрос, имеющий особое значение для Японии: „Какие политические действия вы предприняли, чтобы в 1941 году через Одзаки оказывать влияние на круг Коноэ после начала советско-германских боевых действий?“

Зорге ответил, что он сказал Одзаки, чье мнение совпадало с его собственным, что Советский Союз не представляет угрозы для Японии и что политические и экономические интересы Японии лежат не на севере, а на юге. „Для Японии, конечно же, куда прибыльнее заполучить олово и каучук на юге, нежели вести тяжелую кампанию в Сибири“.

Именно такого ответа от него и ждали. Однако вопрос о влиянии, которое Одзаки и даже сам Зорге – через Одзаки – пусть косвенно, но оказывали на Коноэ, был тем вопросом, от слишком пристального расследования которого прокуроры старались воздерживаться, не горя желанием копаться в нем»[850]. Одзаки не был близок к Коноэ, но дружил со многими друзьями принца.

Прокурор, допрашивавший Одзаки, сделал следующее заявление: «Особые отношения Зорге с послом Оттом, связь Одзаки с премьер-министром Коноэ и другими, социальное положение обвиняемых и прочие подобные соображения давали все основания предполагать, что подсудимые занимались политической деятельностью, и в ходе нашего расследования мы обнаружили многочисленные доказательства этого. И Зорге, и Одзаки признались, что после начала русско-германской войны, когда удар на север, казалось, был неминуем, они предприняли политические действия с целью повернуть энергию Японии на юг, против Англии и Соединенных Штатов.

К тому времени, когда мы расследовали этот политический заговор, началась Тихоокеанская война, и мы опасались копать слишком глубоко, чтобы не доказать вдруг, что война эта была спровоцирована коммунистами – открытие, которое могло бы привести к внутреннему конфликту в стране. Мы намеренно воздерживались от дотошного расследования, и, как следствие, показания обвиняемых по этому делу были далеко не исчерпывающими»[851].

Редактор «Дела Зорге», собрания японских документов в трех томах, вышедших в 1962 г. (четвертый том был опубликован только в 1971 г.), высказал мнение, что прокуроры избегали глубоко зондировать вопрос о влиянии чисто политического характера, которое оказывали Зорге и Одзаки. Поскольку, если бы этот вопрос был тщательно расследован, «японские руководители попали бы в весьма неловкое положение».

«Это выглядело бы так, словно их „Святая война“ была спланирована и направлялась коммунистами, и было предпринято все возможное, чтобы не касаться ни круга Коноэ, ни армии и флота. Никого из людей, связанных с армией и флотом, не затронуло это дело (т. е. не допрашивали в качестве свидетелей), поскольку главных исполнителей драмы под названием „Святая война“ нельзя было привлечь к допросам».

«Однако к тому времени, когда японское „наступление на юг“, похоже, вполне оправдалось своими первоначальными успехами, прокуроры еще не интересовались этим вопросом – какими бы ни стали их взгляды после войны»[852].

Во время следствия Клаузен с готовностью демонстрирует свое «перерождение», отрекаясь от прежних идейно-политических убеждений. По просьбе прокурора он написал на английском языке несколько тематических записок. Одна из них называлась «Что я чувствую сегодня». Вот несколько отрывков из нее: «Я не могу оправдать свои неблаговидные действия против Японии. Да и отношение ко мне здесь [в тюрьме] слишком хорошее. Я приму любое наказание, которое назначит мне японское правительство. Я понял, что совершил ошибку, когда приехал в страну в качестве шпиона. И это потому, что я до сих пор не встречал такого патриотизма, как в этой стране. Я понял также, что этой стране не нужен коммунизм, потому что люди могут быть счастливы и без него…

За время моей работы мое мышление изменилось…

Когда я по приказу приехал в эту страну из Москвы для работы шпионом, я желал работать ради идей коммунизма. Я был уверен, что могу выполнить свою работу, так как готов был делать что угодно и когда угодно. Поэтому я считал, что наша работа завершится успехом. И мне казалось, что первые годы наша работа в Японии шла успешно. Однако позже, когда Германия и Япония набрали силу, моя уверенность в успешной работе стала ослабевать. В прошлом [1941] году у меня не осталось никакой уверенности в успехе работы и я забросил»[853].

Записка Клаузена очень напоминает заявления некоторых японских коммунистов, которых «перевоспитывали» в ходе следствия и в последующем в тюрьмах и заставляли писать отказы от коммунистических убеждений.

В противоположность Клаузену Мияги до конца остался верен коммунистическим убеждениям. На одном из последних допросов – 26 января 1942 г. – он, как бы подводя итог своей жизни, заявил: «Участвуя ранее в коммунистическом движении, я стремился уделять главное внимание не теории, а практике; старался исправлять недостатки в своей жизни; и сегодня у меня нет претензий к себе. Я удовлетворен в своей работе в разведывательном органе Коминтерна, которая длилась 8 лет (хотя мой урожай и состоял лишь из колосков, подобранных после жатвы) и определенными достижениями, которых мы добились в современной обстановке (удалось предотвратить войну между Японией и СССР) (выделено мной. – М.А.). Моя совесть как коммуниста спокойна, поскольку в целом я не ошибся в своей оценке освободительного движения трудящихся (и национально-освободительного движения)»[854].

Как следует из заявления, Мияги до конца был уверен, что работал на «штаб мировой революции», выполняя свой интернациональный долг. Подобная уверенность могла базироваться только на объяснениях Зорге, которые он давал Мияги, а последний, в свою очередь, информировал соответствующим образом остальных японцев, которых привлекал к сбору разведывательных сведений.

7 марта 1942 г., когда полицейское расследование было наконец закончено, Охаси принес немного фруктов и чая и устроил, по его словам, «прощальную вечеринку» для арестованного. Зорге в тот день дал Охаси записку, написанную по-английски, в которой он поблагодарил Охаси за «самое глубокое и самое доброжелательное следствие по моему делу в течение зимы 1941–1942 годов. Я никогда не забуду, – писал Зорге, – его доброту, проявленную им в самое трудное время моей полной событий жизни»[855].

Лишь наивный человек принял бы это как явное доказательство того, что с Зорге все время хорошо обращались в тюрьме. Отчет Охаси о деле, датированный 11 марта 1942 г., кончается словами, сразу после которых следует его подпись: «…Вред, причиненный нашей стране, огромен и ужасен по своим последствиям. Соответственно, рекомендуется наказать преступление смертной казнью»[856].

Последний официальный допрос Зорге прокурором Ёсикавой состоялся 27 марта. В обвинительном заключении, подготовленном прокуратурой, утверждалось, что Зорге и его группа действовали по заданию Коминтерна.

15 мая 1942 г. генерал Отт телеграфировал в Берлин об информации, полученной от МИД Японии: «Обвинение против коммунистической группы, к которой причастны немцы Зорге и Клаузен, будет оглашено послезавтра. Обвинение будет также предъявлено и близкому помощнику принца Коноэ – Одзаки и другим японцам – Сайондзи, внуку последнего Генро, и Инукаи, сыну советника президента [сын премьер-министра Инукаи Цуёси], убитого в 1932 г. Все они обвиняются в шпионаже в пользу Коммунистического Интернационала. Сайондзи и Инукаи обвиняются в выдаче государственных секретов Одзаки, хотя и непредумышленной.

Обвинение включает короткую биографию Зорге и его показания об известных ему коммунистических связях в Европе. Зорге, который в 1930 г. приехал в Китай, а потом в Японию, был связным между Коминтерном и японской группой и передавал группе указания Коминтерна.

Старший помощник министра юстиции информировал посланника Кордта, что в тексте обвинительного заключения будут опущены любые упоминания о членстве Зорге в нацистской партии. Японская юстиция рассматривает Зорге исключительно как международного коммуниста. Глава европейского отдела Министерства иностранных дел добавил, что обнародование обвинительного заключения стало необходимым потому, что Кабинет интересуется людьми, вовлеченными в дело. Никаких релизов больше не планируется. В прессе будет опубликован лишь релиз Министерства юстиции. Он выразил надежду, что германское правительство поймет те обстоятельства, в которых выпущен релиз. Япония считает, что этот инцидент не скажется на германо-японских отношениях»[857].

Японский посол в Берлине генерал Осима, посетивший Риббентропа в день выпуска пресс-релиза, высказался еще более осторожно: «Токио считает, что эта публикация необходима, поскольку в деле оказались замешаны несколько высокопоставленных японцев и факт этот широко известен. Если ничего не будет опубликовано, это может привести к возникновению неприятных и опасных слухов. В коммюнике, естественно, не будет никакого упоминания о какой-либо связи между немецкими коммунистами Зорге и Клаузеном и официальными германскими службами в Токио»[858].

16 мая 1942 г. официальные обвинения были предъявлены Рихарду Зорге, Одзаки Ходзуми, Максу Клаузену, Бранко Вукеличу, Мияги Ётоку, Сайондзи Кинкадзу и Инукаи Кэн. Остальным обвинения были предъявлены позднее. На следующий день —17 мая – появилось первое и единственное официальное сообщение Министерства юстиции о «международной шпионской организации»: «В прокуратуре Токийского окружного уголовного суда закончилось энергично проводившееся с октября прошлого года расследование дела о раскрытой полицией международной шпионской организации под руководством Рихарда Зорге. Ее главными участниками являются: специальный корреспондент газеты „Франкфуртер цайтунг“ в Японии Рихард Зорге, 47 лет; помощник заведующего токийским отделением французского агентства новостей Гавас Бранко де Вукелич, 38 лет; художник Етоку Мияги, 40 лет; неофициальный советник токийского отделения правления Мантэцу – Ходзуми Одзаки, 42 лет; владелец светокопировальной мастерской в Токио – Макс Клаузен, 44 лет.

Министерство юстиции сообщало, что указанные лица обвиняются в нарушении законов „О поддержании общественного порядка“, „Об обеспечении государственной обороны“, „О сохранении военной тайны“ и что дело всей группы будет рассматриваться в Токийском окружном уголовном суде»[859].

Сообщение сопровождалось комментарием, опубликованным от имени представителей двух Министерств – юстиции и внутренних дел. В нем выражалось сожаление о том, что, несмотря на «большой успех» борьбы со «лживой идеологией» и на то, что в результате «подъема духа Японии» и «неоднократных арестов коммунистическое движение почти замерло», все же «левые элементы по-прежнему не оставляют своих убеждений». Подобного рода заявления представителей официальных органов не могли быть истолкованы иначе, как намерение властей осуществить под прикрытием антикоммунистической демагогии ликвидацию малейшего проявления инакомыслия. Недаром комментарии к сообщению об арестах Зорге и его группы заканчивались предупреждением, что «надлежащие органы… предпримут еще более строгий контроль над подобными, пусть даже малочисленными элементами… с тем, чтобы можно было рассчитывать на полное прекращение их деятельности»[860].

Проект текста сообщения Министерства юстиции об аресте и следствии по «делу Зорге» был подготовлен лично прокурором Ёсикава. Но прежде чем оно попало на страницы газет, в него был внесен ряд изменений и дополнений. Министерство иностранных дел настояло, чтобы из текста было изъято упоминание о том, что Сайондзи являлся неофициальным советником этого министерства. Верховный суд потребовал исключить слово «важные», употребленное для характеристики сфер, из которых исходила информация, получаемая Рихардом Зорге, а также упоминание о «политических фигурах, занимавших видное положение» и ставших источниками этой информации. Были также вычеркнуты все ссылки на ЮМЖД, за исключением упоминания о том, что там работал Одзаки. По настоянию Министерства юстиции сообщению был придан общий характер, из него были исключены минимальные подробности о деятельности группы[861].

В сообщении Министерства юстиции, а также в комментарии Советский Союз не был даже упомянут. Не было сказано и ни единого слова о принадлежности группы Зорге к органам советской разведки.

Почему это произошло? Данный вопрос не раз поднимался в работах японских и западных авторов. Некоторые видят одно из главных объяснений этому в том, что японское правительство, не находившееся в состоянии войны с Советским Союзом, стремилось избежать обострения отношений с СССР, а потому решило исключить из текста официального сообщения какое-либо упоминание о своем северном соседе.

Отсутствие упоминания в сообщении Министерства юстиции Советского Союза и советской военной разведки является заслугой и самого Зорге. В то же время признание им своей причастности к Коминтерну попало на благодатную почву и было максимально использовано японскими властями (а в 1950-е годы – американскими) для разжигания антикоммунистической истерии и запугивания «коммунистической угрозой». Раскрытие деятельности «международной шпионской организации» оправдывало существование «антикоминтерновского пакта» и «подтверждало» наличие угрозы, исходившей от Коминтерна. Возможность обвинить Зорге и его «группу» в нарушении закона «О поддержании общественного порядка» оказалась весьма кстати и обуславливалась как внутриполитической обстановкой, так и внешнеполитическим курсом японских правящих кругов.

В феврале 1943 г. на заседании парламента министр внутренних дел говорил о том, что коммунистическое движение в Японии еще не полностью подавлено. «Призрак коммунизма» и страх за судьбу «национального образа правления» всегда преследовал воображение господствующих классов Японии. В феврале 1945 г. бывший премьер-министр Коноэ обратился к императору с письмом, в котором излагал свои опасения за судьбу империи в связи с грядущим военным поражением, которое он считал неизбежным. «Хотя поражение будет темным пятном для нас, – писал Коноэ, – мы сможем примириться с ним, если нам удастся сохранить императорский строй. Общественное мнение в Америке и Англии пока еще не требует изменения этого строя. Поэтому нам следует опасаться не столько поражения, сколько коммунистической революции, которая могла бы явиться результатом поражения. Как внешние, так и внутренние условия указывают на возможность такой революции»[862].

Невзирая на очевидную, с позиций сегодняшнего дня, абсурдность обвинения в нарушении закона «О поддержании общественного порядка» – ни организация Зорге в целом, ни один из ее членов, включая японцев, не ставили, да и не могли поставить своей целью «изменение государственного строя» или «уничтожение системы частной собственности», – представляется, что это был не только и не столько пропагандистский ход, а уверенность японского правосудия, что деятельность «группы Зорге» была направлена «к достижению целей Коминтерна».

Следствие по «делу Зорге», продолжавшееся более полугода, было закончено, и все его материалы вместе с обвинительным заключением прокуратуры в отношении каждого обвиняемого переданы в Токийский окружной уголовный суд. Зорге достиг своей цели – дело слушалось в гражданском суде. Первое разбирательство должно было проводиться с применением процедуры ёсин.

«Для ведения процедуры ёсин назначался один из судей окружного суда, перед которым ставилась задача – исследовать обоснованность представленных прокуратурой вещественных и косвенных улик, а также самого обвинительного заключения. Таким образом, формально проведение этой процедуры предназначалось для того, чтобы предотвратить возможные ошибки при обвинении подсудимого. Но в действительности ее применение ставило обвиняемого в особо тяжелые условия. Это было связано как с процессуальными особенностями процедуры ёсин, так и с правами судьи. Процедура ёсин могла завершиться либо освобождением обвиняемого из-за недоказанности его вины, либо передачей дела в местный суд, либо, наконец, решением судьи о том, что данное дело подлежит юрисдикции окружного суда. Последнее влекло за собой составление судьей сюкэцу кэттэй – заключительного определения (решения). По существу, это был обвинительный акт.

Проведение процедуры ёсин имело две важные процессуальные особенности. Во-первых, хотя она и являлась частью судебного разбирательства, обвиняемый был лишен права пользоваться услугами адвоката. И, во-вторых, все материалы, включая решения и определения судьи, проводившего ёсин, принимались коллегией окружного суда как бесспорные доказательства, не подлежащие дополнительному расследованию или проверке.

Таким образом, уголовные дела, которые по заключению прокуратуры должны были рассматриваться окружным судом с применением процедуры ёсин, проходили две стадии судебного разбирательства – ёсин, а затем коллегию окружного суда, выносившую приговор. Стадия судебного разбирательства коллегией называлась „кохан“ (открытое слушание дела).

Но самое главное состояло в том, что все определения ёсин хандзи (судья, проводивший ёсин) рассматривались как бесспорные; следовательно, процедура ёсин по существу являлась важнейшей стадией судебного разбирательства, так как фактически именно здесь и решалась судьба обвиняемого»[863].

Процедура ёсин в отношении главных обвиняемых продолжалась с июня по декабрь 1942 г. Общее руководство за ёсин было возложено на судью Накамура Кодзуо, который лично проводил допросы Зорге и Одзаки. Допросы Клаузена и Мияги вел судья Камэяма. Наибольшему числу допросов подвергся Зорге, их было 45. Одзаки был допрошен 28 раз, Клаузен – 23 и Мияги – 20 раз[864].

Переводчиком Зорге был вновь назначен Икома Ёситоси. Его воспоминания дают некоторое представление об обстановке, в которой проходила ёсин: «Во время следствия, проводившегося прокурором Ёсикава, время допросов не было точно определено, оно устанавливалось в зависимости от наших условий и обстоятельств. Поэтому все было относительно свободно. Но когда началось расследование в суде, все изменилось. Это было официальное судебное разбирательство. Месяц за месяцем в страшную жару я приходил в прокуренную дымную комнату судьи и с утра до вечера, обливаясь потом, переводил.

Зорге привозили в суд из тюрьмы в четырехместном тюремном автомобиле. Его руки были скованы наручниками, а на голове был надет специальный тюремный головной убор амигаса (шляпа из соломы с сеткой, закрывающей лицо. – М.А.). Зорге иногда просил через меня снять наручники, но его просьбы отклоняли, говоря, что это против правил.

Расследование теперь велось еще более сурово, нежели во время допросов прокурора Ёсикавы, – продолжает вспоминать Икома. – Теперь и Зорге, и я не только были лишены возможности поговорить, но не могли произнести лишнего слова даже шепотом. Протокол допроса, составленный судьей на японском языке, я должен был тут же перевести на немецкий и дать прочесть обвиняемому. Все это было крайне сложно. Текст длинный, сплошной, без знаков препинания, написанный особым стилем судейского языка»[865].

Проведение ёсин начиналось опросом каждого обвиняемого: фамилия, место рождения, профессия, постоянное местожительство, семейное положение и т. д. Затем обвиняемому зачитывалось обвинительное заключение прокуратуры. В отличие от официального сообщения Министерства юстиции прокуратура предъявила всем главным обвиняемым по «делу Зорге» обвинение в нарушении не трех, а четырех законов – кроме упоминавшихся был еще закон «О сохранении тайны в отношении военных ресурсов».

Дело каждого обвиняемого рассматривалось отдельно, все они содержались в строгой изоляции друг от друга. Процедура ёсин свелась главным образом к проверке данных следствия прокуратуры путем опроса обвиняемых и свидетелей. Допрос свидетелей производился в отсутствие обвиняемых.

Ни в процессе следствия прокуратуры, ни во время проведения процедуры ёсин очные ставки не проводились. Такой метод лишал обвиняемых возможности установить обстоятельства, оправдывающие или объясняющие их действия.

В поисках дополнительных улик против Зорге следователи и судьи потребовали тщательного перевода всех его статей, опубликованных в немецкой печати. Даже в этих материалах они пытались найти факты, уличающие Зорге в раскрытии «государственных секретов» Японии. Решение по вопросу о том, являлась ли какая-нибудь информация Зорге нарушением японских законов о сохранении государственной тайны, Накамура принимал единолично…

Во время одного из допросов Зорге обратил внимание судьи на то, что при таком ведении судебного разбирательства устраняется возможность объективного определения, в какой степени та или иная дававшаяся им политическая информация нарушала японские законы. Таким образом, говорил он, при решении вопроса о степени важности той или иной информации в качестве исходных позиций берется субъективное мнение судьи, отбирающего информацию по своему усмотрению, и отсутствует объективная оценка этой информации с точки зрения закона[866].

На допросах у судьи Накамуры Зорге решительно отказывается от принятой ранее стратегии, построенной на признании связи с Коминтерном. Он вносит существенные коррективы в части, касающейся показаний, сделанных в ходе следствия, проводимого прокурором Ёсикава, чтобы лишить возможности суд «состряпать дело» о «подрывной деятельности» Коминтерна.

«На первом же допросе, после того как Зорге было зачитано обвинительное заключение прокуратуры, судья Накамура спросил его: „Имеет ли обвиняемый заявить что-либо по поводу этого заключения?“ На что Зорге ответил: „В зачитанном сейчас тексте имеются искажения, касающиеся таких фактов, как дата окончания мной школы, как деятельность моего деда и некоторые другие. Однако все они не являются столь уж существенными. Но вот что меня привело в изумление: в этом тексте утверждается, будто моя деятельность направлялась именно Коминтерном, хотя, в действительности, ни я, ни моя группа никаких связей с Коминтерном не имели“.

Зорге обращает внимание Накамура на свои „записки“, написанные по требованию прокурора Ёсикава, и на последующие показания, дававшиеся им в процессе следствия, в которых он категорически отвергал пункт обвинительного заключения о том, будто он и его группа действовали по заданию Коминтерна. Зорге решительно протестует также против попытки прокуратуры представить всю информацию, переданную им в Москву, как исходящую только из секретных источников, включая информацию, которую он получал от своих помощников.

Однако Накамура, менее всего, был расположен внимать каким бы то ни было доводам, сколь бы очевидными они ни являлись. Вся энергия Накамуры направлялась на то, чтобы оставить незыблемой версию прокуратуры, согласно которой группа Зорге объявлялась неким „органом“ Коминтерна»[867].

Первые шесть допросов были почти полностью посвящены этим попыткам.

«В ходе второго допроса, состоявшегося 7 июля, Накамура, задает вопрос:

– Но сейчас обвиняемый продолжает придерживаться коммунистических убеждений?

– Да, продолжаю, – отвечает Зорге.

И Накамура вновь и вновь возвращается к вопросу об идейных убеждениях Зорге и других обвиняемых. Приверженность этим убеждениям становится для судей главным, даже единственным доводом для обвинения в том, что группа Зорге находилась в подчинении „штаба Коминтерна“. На этом основании Накамура пытается обосновать тезис, будто идейные убеждения Зорге уже сами по себе являются доказательством, что его деятельность в Японии была направлена против „государственного строя“ и осуществлялась по „заданию“ Коминтерна…

В протокол заносятся его решительные протесты против искажений, допущенных в обвинительном заключении. Он требует объяснений, почему вопреки его заявлениям об отсутствии каких-либо связей с Коминтерном прокуратура не отказалась от обвинения в этом…

Отвечая на вопрос судьи, Зорге говорит, что он являлся руководителем разведывательной группы, подчиненной только органам советской военной разведки. Он вновь категорически заявляет, что его группа никогда не имела ни прямых, ни косвенных связей с какими-либо иными органами, находящимися в Москве. „Среди членов моей группы, – добавляет Зорге, – я являлся единственным, кто был советским коммунистом, другие же участники группы вообще не являлись членами какой-либо компартии“»[868].

15 июля 1942 г. Зорге указывает, что органом, которому он подчинялся в Москве, было Четвертое управление Красной Армии. Он объяснил это следующим образом: «Я не знал тогда, что за люди были из полиции и прокуратуры, и думал, что если бы признал, что работал на Четвертое управление Красной Армии, мое дело передали бы жандармам». Зорге признал, что многие его показания носили «характер сознательного камуфляжа». Кроме того, он отметил, что в его письменных показаниях «было много неточностей», и объяснял это тем, что у него было «недостаточно времени на размышления»[869].

В ходе одного из последних допросов Зорге подверг резкой критике обвинения, предъявленные ему и его соратникам. «Его доводы глубоко логичны и обоснованны. Обвинения, выдвинутые против Вукелича, доказывает Зорге, совершенно несостоятельны. Ни по своему положению, ни по своим связям Вукелич не имел какого-либо доступа к секретным источникам. Вся его информация касалась внешнеполитических вопросов и носила общий характер. Ее он получал совершенно легальным путем либо от своих коллег иностранных корреспондентов, либо в японском агентстве новостей „Домэй Цусин“. Это был обычный обмен информацией, широко применявшийся среди журналистов. Разве такая деятельность корреспондента нарушает законы?

Такого же рода информацию представлял и Мияги, который по своему общественному положению также не мог получать какие-либо важные сведения. Чаще всего информация Мияги – это его личная оценка тех или иных событий, ставших уже достоянием гласности.

Политическую информацию в подлинном смысле слова, такую информацию, которая могла представлять интерес, говорит далее Зорге, получал только он, да еще, пожалуй, Одзаки. Однако Одзаки большую часть своей информации получал в беседах и на заседаниях кружка „Асамэсикай“. Но ведь „Асамэсикай“ не является какой-либо официальной или секретной организацией. Подобных групп или кружков немало в Токио и в настоящее время. Сведения, которыми обменивались участники „Асамэсикай“ при обсуждении тех или иных проблем, по существу не являлись секретными, поскольку они уже ушли из своего секретного источника.

Переходя к анализу обвинений, выдвинутых против него самого, Зорге заявляет, что наиболее важную и достоверную информацию, которой располагала его группа, получал он лично. Но эту информацию он получал в германском посольстве. Какие же имеются основания рассматривать такую информацию как государственные секреты Японии, если она являлась достоянием другого государства – в данном случае Германии? В чем же, спрашивал Зорге, заключается нарушение им японских законов, если эта информация предоставлялась ему совершенно добровольно официальными сотрудниками германского посольства? Таким образом, способы, с помощью которых он получал информацию, не могут быть отнесены к шпионажу, а, следовательно, не могут быть наказуемы по японским законам.

Касаясь сбора информации военного характера, Зорге подчеркивал, что такого рода информация интересовала его только с точки зрения установления общеполитического курса Японии и ее планов в отношении Советского Союза. Однако к действительно достоверной и ценной информации он относил только ту, которую получал в стенах германского посольства, поскольку эта информация составлялась немецкими военными специалистами для Берлина. Та же информация, которую он получал вне германского посольства, в частности от Мияги или от Одзаки, не была ни достоверной, ни важной, поскольку она обычно представляла собой отражение уличных слухов или их собственное мнение»[870].

В ходе судебного расследования было установлено, что важнейшая информация Зорге относилась к освещению следующих вопросов: события 26 февраля (военно-фашистский путч в Токио в 1936 г.); японо-германское сближение и заключение антикоминтерновского пакта (1936 г.); начало и развитие японо-китайской воины в 1937 г.; попытка германского посредничества в японо-китайском конфликте; обострение японо-китайских событий (война, развязанная японскими империалистами против китайского народа); провал японо-германских переговоров о заключении союза с правительством Хиранума (1939 г.); приход к власти Коноэ и заключение японо-германо-итальянского военно-политического союза (1940 г.); Япония и Вторая мировая война; позиция Японии после нападения гитлеровской Германии на СССР; Япония и ее отношения с США и Англией[871].

Что касается основных проблем, о которых информировал Зорге Ходзуми Одзаки, они были следующими: состояние реформаторского движения после «событий 15 мая» («военно-фашистский путч в Токио» в 1932 г.), оценка значения «событий 26 февраля 1936 г.»; обстоятельства военного японо-китайского конфликта в июле 1937 г.; причина назначения на пост министра иностранных дел генерала Угаки в мае 1937 г.: то же самое в отношении назначения на пост военного министра генерала Итагаки в июне того же года; японо-английские переговоры в июне-июле 1939 г.; образование кабинета Абэ и позиция Японии в отношении войны в Европе (сентябрь 1939 г.); обстоятельства образования кабинета Ионаи и его характер (январь 1940 г.); то же самое в отношении образования второго кабинета Коноэ (июль 1940 г.) и возможность заключения этим правительством японо-германского военного союза; планы принца Коноэ в отношении образования так называемой новой политической структуры; миссия Мацуоки в Европе весной 1941 г.; информация о тенденциях в правящем лагере Японии в отношении Советского Союза после нападения на него гитлеровской Германии[872].

15 декабря 1942 г. судья Накамура подписал составленные им заключительные определения (решения) предварительного судебного расследования по процедуре ёсин. Заключительное определение судьи Накамуры в отношении каждого обвиняемого по «делу Зорге» гласило: «Данное дело подлежит рассмотрению Токийским окружным уголовным судом». Это подтверждало обвинительные заключения, составленные прокуратурой. Накамура инкриминировал всем обвиняемым «деятельность, направленную в интересах осуществления целей Коминтерна». Без этой формулы попытка подвести обвиняемых под действие закона «О поддержании общественного порядка» была бы несостоятельна. Ни в процессе прокурорского следствия, ни при ведении процедуры ёсин никому из обвиняемых не было предъявлено ни одного документа или доказательства, уличавшего кого-либо из них в покушении на кокутай или систему частной собственности. Да и сам Накамура, ведя допросы Рихарда Зорге, ни разу не ставил перед ним вопросы, имеющие к этому какое-либо отношение.

В заключительном определении по делу Рихарда Зорге Накамура утверждал, что в 1929 г. Зорге стал «сотрудником секретного отдела» ЦК ВКП(б). Как следует из текста, Рихарду Зорге было предъявлено обвинение в получении лично им самим информации, касающейся главным образом внешнеполитических проблем. Было также признано, что всю эту информацию Зорге получал в стенах германского посольства. Перечень наиболее важных проблем, которые освещал Зорге, используя свои связи с руководящими работниками германского посольства, приведен выше.

В заключительной части своего определения о Зорге судья Накамура формулирует основной вывод: «Обвиняемый является лицом, действия которого были направлены к осуществлению целей Коминтерна». На этом основании он выносит решение о передаче дела на рассмотрение кохан, одновременно поддерживая обвинение, выдвинутое прокуратурой, о нарушении Рихардом Зорге четырех законов: «О поддержании общественного порядка», «Об обеспечении государственной обороны», «О сохранении военной тайны» и «О сохранении тайны в отношении военных ресурсов». Наказание по первым двум законам, под действие которых подводил Накамура деятельность Зорге, предусматривало смертную казнь.

Аналогичные выводы о «деятельности, направленной к осуществлению целей Коминтерна», были сделаны и в отношении остальных главных обвиняемых.

С передачей судьей Накамурой «дела Зорге» на рассмотрение коллегии Токийского окружного уголовного суда началась вторая стадия судебного разбирательства – процедура кохан. Дело рассматривалось коллегией судей, один из которых являлся председателем. Процедура кохан представляет собой открытое судебное разбирательство, предусматривающее участие адвокатов и формальное равенство сторон – обвинения и защиты. В действительности все обстояло иначе. На основании улик, полученных в результате следствия, судья-председатель проводил допросы обвиняемых и свидетелей. Что касается декларированного права обвиняемого на защиту, то оно имело весьма ограниченный характер – участие адвоката в процедуре кохан начиналось только тогда, когда первая стадия судебного разбирательства (процедура ёсин) была закончена, а проводивший ее судья сделал свои выводы, не подлежавшие пересмотру. Таким образом, и обвиняемый, и его адвокат лишались права отклонить представленные судьей ёсин аргументы обвинения или опровергнуть систему его доказательств, даже если они могли доказать их полную несостоятельность. Все адвокаты, выступавшие на процессе, были назначены судом, хотя обвиняемые имели право пригласить адвокатов по своему выбору. Практически такую возможность имел только Одзаки – с помощью друзей и родственников, однако и они добровольно решили отказаться от этого, не надеясь, что в суде может развернуться честная борьба мнений.

Защитником Рихарда Зорге, а также Макса и Анны Клаузен, был назначен адвокат Асанума Сумицугу. Положение адвокатов осложнялось еще и тем, что «дело Зорге» было строго секретным, а это ограничивало доступ защиты к материалам следствия. Им разрешалось знакомиться с материалами дела только в помещении суда и в перерыве между заседаниями. При этом воспрещалось снимать копии, производить выписки или делать для себя какие-либо пометки[873].

Ведение процедуры кохан началось в конце мая 1943 г. Дело каждого обвиняемого слушалось отдельно, и они по-прежнему содержались в строгой изоляции друг от друга.

Процедура кохан началась с рассмотрения дел Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки. Первое заседание суда по делу Одзаки состоялось 31 мая, о чем мы узнаем из его письма к жене, датированного 1 июня: «Присутствие публики в зале суда было запрещено с самого начала. Из обвиняемых нахожусь в суде только я. Я один буду предстоять перед лицом трех судей и двух прокуроров… В зале суда человек десять специально приглашенных – кто они такие?»[874].

Судебные заседания по рассмотрению дел каждого из этих двух «самых главных» обвиняемых, судя по письмам Одзаки, проводились попеременно – по два-три раза в неделю. Дела обвиняемых рассматривал один и тот же состав суда: председательствующий – Такада Тадаси, члены – Хигути Масару и Митида Фумигэн. Обвинение было представлено начальником отдела окружной прокуратуры Накамурой Тонэо и его заместителем Хирамацу Исаму.

Условия, в которых проходила вторая стадия судебного разбирательства, были еще более тяжелыми, чем в период следствия и процедуры ёсин. Так же, как и тогда, слушание велось на японском языке. Но если во время следствия и в процедуре ёсин Зорге имел возможность требовать обстоятельного перевода, теперь он был лишен и этого. С трудом улавливал он смысл того, что скороговоркой говорили прокурор, председательствующий или секретарь суда, одновременно следя за прерывистым переводом, который делал для него Икома Еситоси.

Участники процедуры кохан более всего интересовались идейными убеждениями обвиняемого, пытаясь добиться от него отречься от них. По свидетельству адвоката Асанума, на вопрос Такады о мотивах вступления в ряды коммунистов Рихард Зорге ответил: «Я участвовал в Первой мировой войне, сражаясь и на западном, и на восточном фронтах. Несколько раз был ранен. На своем личном опыте я убедился, что война – это несчастье. Но война – это в конечном счете не что иное, как результат соперничества в капиталистическом обществе. Я убежден: чтобы устранить эту трагедию человечества, надо уничтожить капитализм»[875].

По словам адвоката, Рихард Зорге, как и во время следствия, так и при слушании дела коллегией окружного суда, «всю вину брал на себя и пытался снять её с других обвиняемых». В связи с этим адвокат отмечал: «Доктор Зорге очень затруднял мне вести его защиту». Асанума избрал следующую линию защиты: Зорге – иностранец, и поэтому он должен нести меньшую ответственность, чем обвиняемые японцы, особенно Одзаки, ибо они нарушили законы государства, гражданами которого являются. Суд должен учесть это обстоятельство и определить меньшую меру наказания для Зорге, чем для Одзаки. Но Рихард Зорге не допускал и мысли о том, чтобы искать смягчения своей участи подобной ценой.

По воспоминаниям очевидцев, на одном из заседаний произошел следующий инцидент: не посоветовавшись со своим подзащитным, Асанума неожиданно попросил слова для реплики и обратился к суду с ходатайством в указанном выше духе. Зорге тут же потребовал слова и заявил: «То, что только что сказал мой адвокат, ошибочно, и я не могу с ним согласиться. Ответственным за создание этой организации и за ее деятельность являюсь только я один. Другие участники были всего лишь моими помощниками. Так, например, Одзаки был лишь моим советником и собеседником по политическим проблемам. Если моя организация и ее деятельность являлись нарушением закона, то вину следует возложить только на меня одного. Было бы крайне ошибочным возлагать вину на Одзаки, снимая ее с меня».

В начале сентября процедура кохан подошла к своей последней стадии – прениям сторон и вынесению приговора. Еще за месяц до этого, 2 августа, умер художник Мияги Ётоку, ослабленный давним туберкулезом, сломленный пытками и суровыми условиями тюремной жизни. «Я предвидел это и все же был глубоко потрясен, – писал Одзаки жене, узнав о смерти друга. – Туберкулез! Его здоровье не вынесло здешней жизни. Мияги был чудесный человек… Он был совершенно одинок, и никто не приехал с его родины – Окинавы, чтобы взять его останки»[876].

Приговор был объявлен 29 сентября 1943 г. В отношении Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки он гласил: «Хикокунин о сикэй ни сёсу» («Обвиняемый приговаривается к смерти»). Когда зачитывался приговор, присутствовали только Рихард Зорге и Одзаки Ходзуми. Это была их первая встреча после ареста. По свидетельству того же адвоката Асанумы, они выслушали приговор спокойно. Первым был выведен из зала суда Одзаки, затем – Зорге[877]. Бранко Вукелич и Макс Клаузен были приговорены к пожизненному заключению. Анна Клаузен – к трем годам тюрьмы.

Мотивировочная часть приговоров в отношении обвиняемых по «делу Зорге» в значительной мере механически воспроизводила текст заключительного определения, составленного Накамурой. В ней говорилось, что Рихард Зорге и его помощники осуществляли свою деятельность ввиду «стремления Коминтерна изменить государственный строй Японии и отменить систему частной собственности путем установления диктатуры пролетариата и создания коммунистического общества»[878].

Вместе с тем в приговоре, вынесенном Зорге, на этот раз было четко указано, что в 1929 г. он перешел из Коминтерна в Четвертое управление Красной армии, т. е. в советскую военную разведку. Однако вновь утверждалось, что Зорге продолжал работать и на ЦК советской компартии и на Коминтерн[879].

Мотивировочная часть приговора в отношении Рихарда Зорге, в которой обосновывалась необходимость вынесения ему смертной казни, начиналась с сообщения о том, что «обвиняемый является внуком Адольфа Зорге – секретаря I Интернационала, созданного Карлом Марксом». Тем самым Рихарду Зоргеставилось в вину даже то обстоятельство, что он являлся внучатым племянником секретаря Генерального совета I Интернационала (1872–1874) Фридриха Адольфа Зорге.

Окружная прокуратура, сочтя приговор в отношении Вукелича и Клаузена «мягким», обратилась с протестом в Верховный суд, требуя для них смертной казни. В протесте в отношении Вукелича говорилось, что вина обвиняемого столь же велика, как и вина Рихарда Зорге и Одзаки Ходзуми, поэтому он также заслуживает смертной казни. Однако 5 апреля 1944 г. Верховный суд оставил решение окружного суда в силе.

По закону каждый осужденный имел право обжаловать в Верховном суде приговор. Рихард Зорге и Одзаки Ходзуми использовали свое право. Кассационную жалобу в верховный суд от имени Зорге оформил и подал адвокат по назначению Асанума, а от имени Одзаки – адвокаты Хоригава и Такэути, приглашенные друзьями Одзаки и его женой.

Адвокат Асанума впоследствии вспоминал: «Доктор Зорге не питал каких-либо иллюзий в отношении результатов апелляции. Он проявлял мудрость и сдержанность».

О чем же писал Рихард Зорге в кассационной жалобе? Он ни в чем не раскаивался и не просил снисхождения, но обвинял окружной суд в необоснованности приговоров, вынесенных как ему, так и всем обвиняемым по общему делу. Кассационную жалобу Зорге начинал с того, что доказывал несовершенство японских законов, составленных в такой форме, которая дает суду возможность произвольного их толкования. Зорге писал далее, что и представители обвинения, и сам суд не приняли во внимание ни характера деятельности его организации, ни характера информации, которую она получала в Японии. Значительное место в кассационной жалобе посвящено защите помощников Зорге. Касаясь обвинений, предъявленных ему лично, Рихард Зорге указывает, что свою информацию он получал в стенах германского посольства, что эта информация предоставлялась ему добровольно сотрудниками посольства и что поэтому ни способ получения, ни источник ее происхождения не дают оснований для наказания по японским законам, ибо подобную информацию невозможно отнести к разряду «государственных секретов» Японии[880]:

«Я считаю, что в обвинительном заключении, которое было нам предъявлено, не было уделено достаточно внимания нашей деятельности и характеру информации, которую мы получали. Данные, которыми снабжал нас Вукелич, не являлись секретными и не представляли большого значения; он приносил только информацию, которая была известна каждому корреспонденту. То же самое можно сказать и о Мияги, положение которого не позволяло добывать государственные секреты. Только Одзаки и я получали то, что можно охарактеризовать как политическую информацию.

Я получал свою информацию из германского посольства, но и в этом случае ее с натяжкой можно отнести к „государственным секретам“. Эта информация передавалась мне добровольно. Я не получал ее методами, за которые я должен бы быть наказанным. Я никогда не прибегал к обману или насилию. Посол Отт и командор Шолль просили меня помогать им в написании отчетов, особенно Шолль, который очень доверял мне и просил прочитывать все его отчеты до их отправки в Германию. Что касается меня, то я очень доверял этой информации, так как она составлялась и оценивалась компетентными военными и военно-морскими атташе для использования германским генштабом. Я убежден в том, что, передавая эти данные германскому посольству, японское правительство допускало возможную утечку части из них.

Одзаки получал большую часть своей информации из Общества завтраков. Но это Общество не было официальной организацией. Информация, которая обсуждалась в этом Обществе, была предметом дискуссии и в других подобных группах, которых было много в Токио в те дни. Даже те данные, которые сам Одзаки считал важными и секретными, теряли этот свой статус, поскольку попадали к нему за пределами своего секретного источника»[881].

Постановление Верховного суда, рассматривавшего кассацию Рихарда Зорге, гласит: «Обвиняемый Рихард Зорге, 50 лет, обратился с кассационной жалобой в отношении приговора, вынесенного 29 сентября 1943 г. Токийским окружным уголовным судом по делу о нарушении обвиняемым законов „О поддержании общественного порядка“, „Об обеспечении государственной обороны“, „О сохранении военной тайны“, „О сохранении тайны в отношении военных ресурсов“. Поскольку кассационная жалоба не была представлена в данный суд в срок, установленный законом, то суд, выслушав мнение прокурора Тоси Хирано, руководствуясь статьей 427 уголовно-процессуального закона, вынес следующее решение: „Указанную кассационную жалобу отклонить“»[882].

Решение Верховного суда датировано 20 января 1944 г. и подписано пятью судьями во главе с председательствующим Минору Миясиро.

Кассационная жалоба была доставлена в Верховный суд с опозданием на один день. Конечно, с формальной точки зрения суд имел основание отвести кассацию Зорге, не рассматривая ее. Однако речь шла о жизни и смерти человека, и такое следование букве закона выглядит как преднамеренное уклонение Верховного суда от своих прямых обязанностей – проверять обоснованность приговора, вынесенного судом низшей инстанции.

Естественно возникает вопрос: как мог произойти столь редкий в истории мировой судебной практики случай, когда искушенный в ведении судебных дел юрист, каким являлся адвокат Асанума, допустил, чтобы кассационная жалоба приговоренного к смертной казни оказалась представленной в высшую инстанцию с опозданием? Ведь она могла быть подана в течение 30 дней, и вдруг опоздание… на один день! Ничего подобного не произошло, например, с кассацией Одзаки Ходзуми.

«Впоследствии адвокат Асанума давал довольно сбивчивые объяснения, почему кассация Рихарда Зорге была представлена в Верховный суд с опозданием на один день. По словам Асанумы, в этом был виноват… сам Зорге, якобы ошибочно сообщивший ему дату получения документов для составления кассационной жалобы. Конечно, такое объяснение в устах юриста, знающего все тонкости процедуры оформления кассации, звучит по меньшей мере наивно. Разве имеет право адвокат в таком важном вопросе полагаться на подзащитного? Похоже, что у Асанума была договоренность с властями, создававшими для верховного суда формальную возможность уклониться от рассмотрения кассационной жалобы Зорге.

Хотя, как было сказано, Зорге и не питал иллюзий в отношении японского судопроизводства, но очевидцы свидетельствуют, что он был крайне возмущен, узнав, что Верховный суд отклонил рассмотрение его кассации из-за непредставления ее в срок. Тэйкити Каваи, находившийся в той же тюрьме Сугамо, рассказывает в своих воспоминаниях, что ему представился случай увидеть Зорге как раз в тот момент, когда ему сообщили об отказе Верховного суда. По словам Каваи, Зорге с негодованием воскликнул: „Это не суд! Это жалкая пародия!“»[883].

5 апреля 1944 г. был оставлен в силе смертный приговор Одзаки, хотя его кассационная жалоба и была представлена вовремя.

В декабре 1943 г. были вынесены приговоры Мидзуно Сигэру (Сигэо; 13 лет), Кудзуми Фусако (8 лет), Китабаяси Томо (5 лет).

В январе-феврале 1944 г. были осуждены Косиро Ёсинобу (15 лет), Тагути Угэнда (13 лет), Ямана Масадзанэ (12 лет), Фунакоси Хисао (10 лет), Каваи Тэйкити (10 лет), Акияма Кодзи (7 лет), Кикути Хатиро (2 года).

Двое обвиняемых были осуждены фактически условно: Сайондзи Кинкадзу – на 1,5 года с отсрочкой исполнения на 2 года и Ясуда Токутаро – на два года с отсрочкой на 5 лет. Что касается Инукаи Кэн, то он избежал судебного разбирательства. В тюрьме до вынесения приговора умерли Кавамура Ёсио и Мияги Ётоку, а после вынесения приговора – Фунакоси Хисао и Мидзуно Сигэру (Сигэо).

Смертный приговор над Рихардом Зорге и Одзаки Ходзуми был приведен в исполнение 7 ноября 1944 г.

Гордон Пранг, американский профессор истории университета Мэриленда, посвятил Зорге свыше 15 лет (с 1964 г. вплоть до своей смерти в 1980 г.). В 1984 г. вышла книга «Цель – Токио. История шпионской сети Зорге»[884]. В основе книги лежат в том числе и 25 интервью, взятые Гордоном у оставшихся в живых на тот момент непосредственных участников событий.

Пранг сообщил о подробностях тюремного быта Зорге. Дело в том, что во время обыска в квартире Зорге обнаружили крупную сумму денег – согласно Дикину и Стори, бумажник с 1782 долларами; по утверждению Пранга – 1 тыс. иен и почти 4 тыс. американских долларов. По японским законам, Р. Зорге в тюрьме мог распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению, и он широко пользовался этой возможностью. Для него покупали японские закуски бэнто (аналог европейских сэндвичей) и даже японские обеды стоимостью 5 иен, что было немалой суммой в то время. «Гордон Пранг ссылается на воспоминания полицейского инспектора Охаси, который говорил, что такая дорогая еда была ему не по карману.

По просьбе тюремной администрации Р. Зорге разрешил тратить часть своих денег, чтобы поддержать Мияги, жестоко страдавшего в тюрьме от туберкулеза.

Кроме того, по просьбе Р. Зорге его адвокат Сумицугу Асанума (услуги которого, между прочим, с января 1942 г. оплачивал сам Р. Зорге) покупал для него книги и журналы, включая английский „Экономист“, правда, с вырванными цензурой страницами. Асанума вспоминал впоследствии, что однажды заплатил за одну из книг, заказанных Р. Зорге, 1 тыс. иен, „фантастическую“, по его понятиям, сумму»[885].

Свидетельство о тюремном быте Рихарда Зорге сообщил журнал «Шпигель» в серии статей, опубликованных в 1951 г. Журнал воспроизвел воспоминания переводчика германского посольства в Токио Хамеля, который летом 1944 г. по просьбе японских властей посетил Зорге, чтобы узнать его последнюю волю накануне казни.

По словам Хамеля, Зорге начал разговор с ним со слов: «Со мной все кончено. Я знаю, что мне предстоит». Хамель был удивлен, обнаружив, что Зорге выглядел хорошо. Резкие складки на его лице разгладились, он был тщательно выбрит и аккуратно одет. Не было заметно ничего, что могло бы указывать на пытки или насилие. Наоборот, он производил впечатление человека, который был горд тем, что завершил свою великую работу и готов теперь уйти со сцены.

Хамель рассказал, что Зорге высказал тогда следующие пожелания: он попросил германские власти не репрессировать его мать, которой в то время было уже 80 лет и которая жила тогда в Гамбурге. Зорге заявил, что она ничего не знала о его реальной жизни в последние 20 лет. Он попросил также передать ей письмо от него. Следующее его пожелание касалось книг по всемирной истории, которые он хотел получить в тюрьме и успеть прочитать до казни. Они были необходимы ему для того, чтобы, как он выразился, «завершить картину мира». Зорге также заявил Хамелю, что якобы никогда не был «партайгеноссе», т. е. фактически не состоял в нацистской партии. Комментируя это заявление Зорге, журнал «Шпигель» отмечал, что оно, скорее всего, было сделано по просьбе японской стороны, которая чувствовала определенное неудобство оттого, что репрессировала члена правившей партии своего ближайшего союзника по «оси»[886].

Если принять на веру вышеприведенные факты о тюремном быте Рихарда Зорге, следует признать, что японские власти создали для него относительно благоприятные условия. В связи с этим возникает вопрос, почему они так поступили? Нет ответа и на вопрос, почему японская сторона тянула с приведением в исполнение смертного приговора Зорге. Ю. В. Георгиев выдвигает версию о том, что, находясь в японской тюрьме, Рихард Зорге невольно пребывал в эпицентре дипломатической интриги, затрагивавшей исход войны на Тихом океане и исторические судьбы самой Японии. Эта интрига была вызвана коренным переломом, который произошел в 1943–1944 годах в ходе Второй мировой войны. Японская дипломатия предприняла попытки предотвратить надвигавшееся выступление Советского Союза на Дальнем Востоке на стороне союзников и одновременно инициировать посредничество СССР в организации переговоров Японии с США о прекращении военных действий[887].

Ухудшение в 1943 г. положения войск Японии на фронтах войны на Тихом океане и войск союзницы Японии фашистской Германии на Восточном фронте вынудило Токио окончательно отказаться от намерения «решить северную проблему». Японское правительство решило прибегнуть к дипломатическим маневрам с целью попытаться выйти из войны на условиях выгодного Токио компромисса. Для этого был разработан план «посредничества» Японии в организации мирных переговоров между Германией и СССР. По замыслам японцев, в случае согласия Москвы на такие переговоры, даже если они не приведут к перемирию, сам факт подобных контактов СССР и Германии должен был посеять подозрения и недоверие к Кремлю со стороны правительств США и Великобритании. В случае же успеха японцы рассчитывали на создание ситуации, когда, если прекратится война на основном фронте – советском, все силы Германии будут обращены против западных союзников. А это, в свою очередь, ослабит американские и английские силы на Тихом океане, что позволит Японии добиться изменения обстановки в свою пользу.

МИД Японии дал указание своему посольству в Москве попытаться реализовать этот план. Однако в Кремле твердо придерживались союзнических договоренностей, которые не допускали сепаратных переговоров. Поэтому попытка выполнявшего указание Токио посла Японии в СССР Сато Наотакэ затронуть в беседе с Молотовым 10 сентября 1943 г. вопрос о посреднической миссии Японии была пресечена. Не проявил интереса к японской дипломатической инициативе и Гитлер, который понимал, что ни о каком компромиссном мире не могло быть и речи[888].

Одновременно с попытками выступить посредником в переговорах между Германией и СССР японское правительство поставило перед своей дипломатией задачу добиться подтверждения советской стороной сохранения положений пакта о нейтралитете 1941 г., а для этого требовалось идти на уступки. При заключении пакта о нейтралитете в апреле 1941 г. Япония взяла на себя обязательство ликвидировать угольные и нефтяные концессии на Северном Сахалине не позже октября текущего года. Однако, воспользовавшись тяжелым положением Советского Союза, правительство Японии нарушило обязательства, заявив в декабре 1941 г., что «для японской стороны решить вопрос о ликвидации концессий стало затруднительным». Не желая обострять до крайности советско-японские отношения вокруг концессий, что могло быть использовано японским правительством и военными кругами как повод для развязывания войны, советское руководство вынуждено было мириться с создавшимся положением.

Однако по мере упрочения позиций СССР на советско-германском фронте, возрастания его роли на международной арене правительство СССР стало требовать выполнения Японией своих обязательств. В июне 1943 г. японскому послу в СССР Сато Наотакэ была вручена памятная записка, в которой говорилось: «Советское правительство считает необходимым настаивать на выполнении японским правительством всех обязательств, вытекающих из пакта о нейтралитете»[889].

В стремлении не допустить выхода СССР из договора о нейтралитете 19 июня 1943 г. координационный комитет правительства и императорской ставки принял принципиальное решение о ликвидации концессий. Однако вместе с официальным сообщением об этом советскому правительству японская сторона выдвинула ряд условий, включая компенсацию за неиспользованное время эксплуатации концессий до 1970 г.[890]. Переговоры шли медленно и продолжались до марта 1944 г.

На Тегеранской конференции (28 ноября – 1 декабря 1943 г.) перед советской делегацией стояла главная цель: добиться от США и Великобритании твердого обязательства открыть второй фронт в Европе. Союзники же, прежде всего Ф. Рузвельт, были заинтересованы получить от И. В. Сталина обещание вступить в войну с Японией. После выступления Рузвельта с обзором стратегии США в войне с Японией выступил Сталин: «Мы, русские, приветствуем успехи, которые одерживаются англо-американскими войсками на Тихом океане. К сожалению, мы пока не можем присоединить своих усилий к усилиям наших англо-американских друзей, потому что наши силы заняты на Западе и у нас не хватает сил для каких-либо операций против Японии. Наши силы на Дальнем Востоке более или менее достаточны лишь для того, чтобы держать оборону, но для наступательных операций надо эти силы увеличить, по крайней мере, в три раза. Это может иметь место, когда мы заставим Германию капитулировать. Тогда – общим фронтом на Японию»[891].

Японскому руководству не было известно о тегеранских договоренностях, касающихся Японии. Однако налицо было стремление Токио улучшить отношения с Советским Союзом.

Из записи беседы Председателя Совета Народных Комиссаров СССР с послом США Уильямом Авереллом Гарриманом 2 февраля 1944 г.: «Сталин говорит, что японцы очень перепуганы, они очень беспокоятся за будущее. Мы имеем с японцами договор о нейтралитете, который был заключен около трех лет назад. Этот договор был опубликован. Но кроме этого договора состоялся обмен письмами, которые японцы просили нас не публиковать. В этих письмах шла речь о том, что японцы обязуются отказаться до окончания срока от своих концессий на Сахалине: от угольной и от нефтяной. Сталин говорит, что нас особенно интересуют нефтяные концессии, так как на Сахалине много нефти. При обмене письмами японцы обязались отказаться от концессий в течение шести месяцев, т. е. до октября 1941 года. Но они этого не сделали до настоящего времени, несмотря на то, что мы несколько раз ставили перед ними этот вопрос. А теперь японцы сами обратились к нам и говорят, что они хотели бы урегулировать это дело.

Гарриман замечает, что это очень хорошее известие.

Сталин говорит, что наши люди, имеющие дело с японцами, сообщают, что японцы всячески стараются расположить нас в их пользу. Японцы идут на большие уступки, и поэтому не исключено, что по вопросу о концессиях скоро будет заключен договор.

Другой случай был во время приема в Токио по случаю Нового [1944] года. Мы не имеем в Японии военного атташе; там имеются лишь некоторые сотрудники аппарата военного атташе. И вот на этом приеме к одному нашему подполковнику подошел начальник генерального штаба японской армии Сугияма. Сугияма был, очевидно, навеселе и стал говорить этому подполковнику, что он не дипломат и что он хочет поговорить с ним откровенно. Сугияма заявил, что он хочет встретиться со Сталиным. Сугияма сказал, что немцы для него никакого значения не имеют, что договор между Японией и Германией – пустая бумажка. При этом Сугияма спросил, может ли он поехать в Москву, чтобы встретиться со Сталиным.

Сталин говорит, что мы, конечно, ничего не ответили и не собираемся ничего отвечать японцам. Но сам факт обращения Сугиямы к какому-то подполковнику характерен. Это значит, что японцы боятся»[892].

30 марта 1944 г. в Москве был подписан «Протокол относительно передачи японских концессий на Северном Сахалине», по которому нефтяные и угольные концессии ликвидировались. Советская сторона получила все производственные объекты и инженерно-техническую документацию к ним, оборудование и объекты гражданского строительства. В порядке компенсации СССР уплачивал японскому правительству 5 млн. руб. (950 тыс. амер. дол.) и обязался продавать Японии 50 тыс. метрических тонн сырой нефти с Охинских скважин в течение 5 лет после окончания войны[893]. Одновременно был подписан протокол о сохранении в силе еще на пятилетний срок рыболовной конвенции 1928 г. В этом протоколе в значительной степени были закреплены положения, которые СССР отстаивал в ходе переговоров о рыболовстве.

8 апреля 1944 г. посол Японии в СССР Сато посетил Молотова и передал ему телеграмму министра иностранных дел Сигэмицу с поздравлением в связи с подписанием упомянутых документов. Пользуясь этим случаем, Сигэмицу выразил надежду, что войска Советского Союза, выйдя к этому времени на свою западную государственную границу на протяжении 400 км, не будут переносить войну с Германией в страны Европы и советское правительство согласится на посредничество Токио в окончании войны между СССР и Германией.

В телеграмме японский министр повторял свое прежнее предложение направить в Москву специального представителя Токио, что позволило бы внести вклад, если не в дело мира во всем мире, то, по крайней мере, в дальнейшее улучшение японо-советских отношений. При этом посол Японии пояснил, что такой представитель мог бы, в частности, обсудить заключение торгового договора и решение пограничных вопросов в соответствии с декларацией о границе между СССР и Маньчжоу-Го, направленной Мацуокой Молотову 13 апреля 1941 г.

Молотов ответил Сато, что официальный ответ будет направлен японской стороне после изучения предложения. Советский министр отметил, что декларация Мацуоки была направлена до того, как СССР и Япония вступили во Вторую мировую войну, что привело к коренному изменению обстановки, и поэтому поднятые японской стороной конкретные вопросы должны быть пересмотрены с точки зрения вновь возникших обстоятельств. Он спросил также, сделано ли предложение о мирном посредничестве по собственной инициативе Токио или по инициативе Берлина.

Сато ответил, что эта инициатива исходит от японской стороны. Он добавил, что Германия, насколько ему известно, стремится к «почетному миру», и выразил надежду, что Советский Союз, в отличие от его союзников, не стал бы настаивать на безоговорочной капитуляции Германии.

Молотов сказал, что в настоящее время он думает только о военном решении германской проблемы, и 12 апреля сообщил Сато это мнение как официальную точку зрения советского правительства. Выразив формальную признательность японскому правительству, правительство СССР отклонило предложение о направлении в Москву специального представителя Японии для обсуждения поднятых вопросов, заявив, что в предложении Сигэмицу нет ничего нового по сравнению с его предложением, сделанным в сентябре 1943 г.[894].

16 сентября Сато передал Молотову предложения о направлении в Москву специального представителя Японии для переговоров, подчеркнув, что это предложение является новым по характеру: оно предполагает визит специального представителя Японии только в Советский Союз для обсуждения исключительно вопросов двусторонних отношений, без посещения других европейских стран.

«Молотов ответил на это, что благодаря пакту о нейтралитете между нашими странами установлены нормальные отношения и что обе стороны с удовлетворением воспринимают то обстоятельство, что, хотя ранее между ними и существовало недопонимание, в настоящее время оно кануло в прошлое и в последнее время поддерживаются дружеские отношения. Что же касается текущих вопросов, то они могут быть разрешены без направления специального представителя по обычным дипломатическим каналам, добавил Молотов, а переговоры со специальным представителем Японии могут вызвать нежелательные слухи как внутри наших стран, так и за рубежом в отношении возможного мира с Германией, даже если они и ограничились бы вопросами советско-японских отношений.

А когда японский посол предложил Молотову оставить поднятый вопрос для дальнейшего изучения, последний в шутку заметил, что, хотя известный греческий философ Гераклит сказал: „Все течет, все изменяется“, его позиция изменений не претерпит»[895].

Посольству СССР в Вашингтоне было поручено информировать о японском предложении американское правительство. В телеграмме Молотова от 23 сентября 1944 г. послу A. A. Громыко поручалось конфиденциально довести до сведения американцев, что «Советское правительство, зная хорошо, что указанная миссия имеет своей задачей не столько вопрос об отношениях между Японией и СССР, сколько выяснение вопроса о возможности заключения сепаратного мира между Германией и СССР, отклонило предложение японского правительства»[896].

В сентябре 1944 г., Генштаб Японии формально отменил действовавший с 24 апреля 1942 г. с некоторыми изменениями на 1943–1944 гг. оперативный план нападения на СССР в случае решающих успехов Германии в войне с нашей страной под названием «Основной курс разрешения северной проблемы» и приступил к составлению оперативного плана оборонительных мероприятий на случай объявления Советским Союзом войны Японии[897].

Тогда же Сигэмицу предложил «проект предварительного плана для советско-японских переговоров» с целью получить от СССР подтверждение отказа от вступления в войну с Японией, либо в результате пролонгации пакта о нейтралитете, либо заключения нового договора, лучше всего пакта о ненападении.

Предполагаемые уступки сводились к следующему.

«1. Разрешение на проход через пролив Цугару.

2. Пересмотр или отмена основного японо-советского договора (т. е. Портсмутского мирного договора 1905 г., подтвержденного сторонами в 1925 г. – М.А.).

3. Предоставление прав на рыболовство.

4. Уступка Северо-Маньчжурской железной дороги.

5. Разрешение мирной деятельности Советского Союза в Маньчжурии, Внешней Монголии, Китае и других частях Великой Восточной Азии.

6. Признание советской сферы интересов в Маньчжурии.

7. Признание советской сферы интересов во Внешней Монголии.

8. Отмена Антикоминтерновского пакта.

9. Отмена тройственного пакта и тройственного соглашения.

10. Уступка Южного Сахалина.

11. Уступка Северных Курильских островов»[898].

Об условиях, при которых Япония готова выполнить эти требования СССР, в плане говорилось следующее: «В том случае, если Германия потерпит поражение или заключит сепаратный мир и будет заключен общий мир при посредничестве Советского Союза, мы примем все требования Советского Союза»[899].

В последней декаде сентября, после того как в Токио было получено сообщение об этом ответе Молотова, Высший совет по руководству войной стал склоняться к тому, чтобы в сложившейся обстановке, дабы не усугублять положение, отказаться на время от прежнего плана активных дипломатических акций в отношении СССР, вопреки мнению начальника генерального штаба армии генерала Умэдзу Ёсидзиро, который считал, что при возможной конфронтации Москвы с Вашингтоном и Лондоном она будет заинтересована в сильной Японии.

28 сентября Высший совет одобрил инструкции послу Японии в СССР, в которых предлагалось прилагать усилия для выявления в дальнейшем подлинных намерений Москвы в отношении Токио, и в случае капитуляции Германии или заключения советско-германского мирного договора стремиться к сохранению дружеского расположения к Японии. Иначе говоря, призывая в общей форме к активности, эти инструкции вследствие своей расплывчатости не предлагали конкретно ничего нового[900].

«Вполне возможно, – замечает Ю. В. Георгиев, – что японская сторона считала, что такая фигура, как Р. Зорге могла бы сыграть определенную роль в этих расчетах японской дипломатии»[901]. Если верить воспоминаниям полицейского инспектора Охаси Хидэо (вошел в историю, как и многие другие, только благодаря тому, что оказался рядом с Зорге до или после его ареста), сам Зорге не исключал возможности своего участия в маневрах японской дипломатии. Охаси вспоминает о словах Зорге, сказанных ему как бы в шутку: «Когда обстоятельства станут совсем отчаянными, японское правительство захочет воспользоваться моими услугами. Случись такое, клянусь, я сделаю для Японии все, что в моих силах»[902].

День казни Рихарда Зорге и Одзаки Ходзуми – 7 ноября – был выбран не случайно. Юда Тамон, возглавивший к тому времени отдел по идеологическим преступлениям прокуратуры Токийского округа, впоследствии утверждал, что для приведения смертного приговора «был специально выбран день годовщины русской революции, исходя из благожелательства, характерного для японского бусидо»[903]. Бусидо («путь воина») – кодекс самурая, свод правил, рекомендаций и норм поведения истинного воина в обществе, в бою и наедине с собой. Однако, представляется, что выбор 7 ноября для приведения приговора в исполнение скорее свидетельствует об изощренности японских инквизиторов.

Первым был казнен Ходзуми Одзаки. Это произошло в 9 час. 33 мин. по токийскому времени. В 10 час. 20 мин. свершилась казнь над Рихардом Зорге. При казни, по словам Юда, кроме него, присутствовали начальник тюрьмы Итидзима, его заместитель, секретарь прокуратуры и тюремный капеллан.

По свидетельству Юда, Рихард Зорге встретил смерть без тени страха и с большим достоинством. Приблизившись к месту казни, он на японском языке произнес: «Секигун (Красная Армия)! Кокусай кёсанто (Коминтерн)! Собието кёсанто (Советская компартия)!»[904].

Последние слова Зорге не были спонтанными, он подготовил их заранее. Они были произнесены не на родном немецком языке, не на русском языке – языке его матери, на котором он плохо говорил, а на японском, которым почти не владел. Он должен был быть уверен в том, что присутствовавшие поймут их, они правильно передадут их, и мир узнает, что он умер, не потеряв свою веру.

Слова Зорге прозвучали как молитва. Они поразили главу отдела по идеологическим преступлениям прокуратуры Токийского округа Юду до глубины души. Вспоминая эту сцену позднее, он говорил: «В его словах и поведении не было ничего показного. Зорге был верен своему делу и сохранил эту веру до конца. Он произнес свои слова, как верующий произносит молитву»[905].

Воспоминания Юда ставятся отдельными исследователями под сомнение. Возможно, Зорге не произносил таких слов перед смертью. Однако они соотносятся с личностью Зорге – именно он, и никто другой, мог произнести такие слова в последние минуты жизни. Для Юда, присутствовавшего на казни, эта сцена осталась в памяти, как незабываемое событие в его собственной жизни.

Беззаветно преданные коммунистической идее люди: Рихард Зорге, Бранко Вукелич, Одзаки Ходзуми и Мияги Ётоку, работавшие в обстановке постоянного стресса в течение многих лет, смогли выдержать безумную нагрузку и успешно решать поставленные задачи. Они были командой единомышленников, готовых пожертвовать жизнью во имя прекрасных идеалов. Они были идейными борцами, и в этом величие их подвига.

Почему Зорге не обменяли? Неужели он не заслужил этого? О точке зрения генерал-майора К. А. Воронина, считавшего, что «попытку к этому, надо было бы сделать», уже говорилось.

М. И. Иванов в то время находился в Токио. «Меня часто спрашивают, можно ли было спасти Зорге, – пишет он. – Мое мнение – да. Ведь вызволили же, правда, после смерти Сталина, советских разведчиков Джорджа Блейка, приговоренного британским судом к сорока двум годам тюремного заключения, и Хайнца Вольфе, получившего 12-летний срок в ФРГ, или Рудольфа Абеля, отбывающего пожизненное заключение в США. Думаю, мы имели такую возможность в отношении Рихарда Зорге даже в день, предшествовавший казни…

К осени 1944 года мы освободили от немецких оккупантов все советские земли, война уже шла к победному для нас концу. И для Японии приближался крах ее захватнической политики. 6 ноября 1944 года наше посольство в Токио давало прием по случаю октябрьских торжеств, и впервые за дни войны на него явился высокий чиновник – министр иностранных дел Мамору Сигэмицу, лис, каких свет не видывал. Во время беседы с советским послом Я. А. Маликом, рядом с которым стоял я, он пространно говорил о том, что-де между нашими странами никогда, кроме 1904–1905 годов, не было военных конфликтов, всячески выказывал дружелюбие, витиевато рассуждал о японском благородстве. Он чего-то ждал от нас, я это явно ощущал. Замолви мы слово за Зорге – и казнь бы на следующий день, скорее всего, не состоялась. Но кто нас уполномачивал? А ведь варианты имелись. В Советском Союзе было арестовано несколько японских шпионов, с надеждой, также как и Зорге, ожидавших решения своей участи. Да и японская сторона, похоже, этого желала и ждала: два с лишним года она не приводила в исполнение смертный приговор, вынесенный Рихарду еще в 1942 году. Но НКИД СССР и посольство в Токио отмалчивались…

Сигэмицу озадаченно потоптался и раскланялся с нами. На другой день – в 10 часов утра 7 ноября 1944 года – Зорге был казнен… Страна отвернулась от своего сына. … До сих пор я страдаю от чувства бессилия, невозможности что-либо сделать, которое охватило меня тогда, во время разговора с Сигэмицу. Хотя, заикнись я о Зорге, и мне бы не сдобровать. Да и легендарный разведчик был бы, вероятно, уничтожен, будь он доставлен в Советский Союз. …»[906].

Трудно сказать, чего ждал от советского посла министр иностранных дел Японии – может быть, и чего-то иного, а не просьбы о помиловании советского разведчика.

Взятый в плен в Маньчжурии японский генерал-майор Томинага Кёдзи рассказывал, что японцы, якобы, через советских представителей в Токио трижды предлагали обменять Зорге на кого-либо из провалившихся в СССР японских разведчиков. И трижды получали ответ, что такой человек нашим представителям неизвестен.

25 сентября 2000 года в Москве сотоялся Второй международный симпозиум памяти Рихарда Зорге. Особый интерес участников вызвал доклад ветерана ПГУ КГБ генерал-лейтенанта Кондрашова «Трудный путь правды о Р. Зорге». С. А. Кондрашов являлся одним из авторов «Заключения по архивным материалам в отношении Рихарда Зорге» от 2 ноября 1964 г., подготовленным КГБ при Совете Министров СССР (экземпляр этого документа имеется в библиотенке конгресса США, а сам документ известен отечественным исследователям). В своем докладе С. А. Кондрашов обнародовал целый ряд документов Разведупра и НКВД, которые ранее нигде не публиковались. «Разведывательная деятельность Рихарда Зорге в Китае и Японии, – отметил Кондрашов, – относится к числу совершенно уникальных явлений, которые еще долгое время будут передаваться из поколения в поколение, пока на свете существуют секреты и тайны, представляющие ценность в соперничестве и борьбе государственных интересов. Зорге добился такой глубины и естественности внедрения в обстановку германского посольства в Токио, которые вызывают восхищение.

Основной причиной провала резидентуры Р. Зорге, считал С. А. Кондрашов, явилась безответственная и порочная система руководства резидентурой со стороны бывшего командования Разведуправления РККА, вытекавшая из сложившейся в период культа личности необоснованной оценки Зорге, как японо-германского шпиона и дезинформатора.

Предвзятость отношения к Зорге сказалась и на том, подчеркнул С. А. Кондрашов, что, несмотря на совершенно очевидные заслуги его перед Родиной, в течение трех лет с момента его ареста и до момента казни никто из руководителей РУ не поднял вопрос о спасении Зорге. Нельзя простить деятельность бывшего начальника РУ генерала Ильичева, который проигнорировал предложение японской стороны о совершении обмена Зорге на японских военнопленных, находившихся у советской стороны».

«Этой темы С. А. Кондрашов коснулся и в своем интервью, которое он дал Томия Ватабэ (японский исследователь. – М.А.) двумя годами позже. Он вновь подтвердил, что такое предложение с японской стороны было, однако отметил, что документов на этот счет он никогда не видел»[907].