Что явилось причиной провала резидентуры? В монографии «Опыт организации и деятельности резидентуры „Рамзая“» М. И. Сироткин пишет:

«Организационные погрешности, промахи, нарушение конспирации „Рамзаем“ или кем-либо из его сотрудников или агентов? Может быть, предательство кого-либо из агентов?

Японская и американская контрразведки дружным дуэтом преподносят одну и ту же версии:

Организация Зорге была вскрыта случайно – в результате „предательства“ видного японского коммуниста Ито Рицу, который, будучи арестован 27 июня 1940 г., „раскаялся“ в своей коммунистической деятельности и показал на допросе, что Китабаяси Томо (агент-источник из группы „Джо“) является шпионкой. Арестованная на основе этих показаний Китабаяси призналась в своей шпионской деятельности и связи с Мияги, от которого получала указания и задания по добыванию разведывательных сведений.

Так, якобы, было положено начало раскрытию организации „Рамзая“.

На первый взгляд, как будто, трудно подвергнуть сомнению эту версию, так как примерно так же она изложена даже в официальном секретном документе японской тайной полиции: в одном из наградных листов на полицейских, участвовавших в расследовании и ликвидации организации Зорге, – указывается:

„Расследование дела Зорге фактически началось с показания Ито Рицу, который заявил, что прибывшая из США женщина – Китабаяси Томо – член компартии Америки и является шпионкой иностранного государства. (Донесение начальника особого отдела тайной полиции генерал-инспектору полиции № 127 – о представлении к наградам полицейских. Перевод с японского).

Однако выражение „фактически началось“ (особенно, учитывая перевод с японского) можно понимать более пространно, как „получило реальную основу“, тем более что в другом месте этого же документа говорится несколько иначе, а именно, что „показания Ито Рицу следует считать началом арестов по данному делу“.

Что касается самих показаний Ито Рицу, то это является самой слабой частью всей этой версии, плохо продуманной деталью, вскрывающей нехитрую уловку японской контрразведки.

Ито Рицу не имел никакого отношения к агентурной сети „Рамзая“. Что могло дать ему повод считать 57-летнюю портниху Китабаяси „шпионской иностранного государства“?

Было бы непростительной наивностью принимать на веру эту японо-американскую версию без учета цели, которая преследовалась ее авторами, без анализа обстоятельств и причин, которые действительно могли создать реальную почву для провала. Необходимо иметь в виду:

во-первых: что ни одна контрразведка не склонна раскрывать до конца свои подлинные методы и пути борьбы с агентурой противника, а наоборот, предпочитает создавать ложную картину, скрывающую истинные приемы и методы деятельности;

во-вторых: что японская полиция является квалифицированным мастером провокации, особенно искусной в борьбе против коммунистического движения,

в-третьих: что дело Зорге явилось для полиции чрезвычайно благодатным материалом, который мог послужить основой для развертывания широкой антикоминтерновской компании и компрометации японской компартии. Эта задача была особо актуальна для японских правящих кругов в последние годы 2-й мировой войны, когда, в результате затянувшейся войны и военных неудач японо-германского блока, внутриполитическая обстановка в Японии с каждым днем становилась все более напряженной и грозила революционным выступлением народных масс против правящей милитаристской верхушки.

Замысел японской полиции в последующие годы был охотно подхвачен американской контрразведкой, широко реализовавшей те задачи, которые имелись в виду авторами версии о „предательстве“ Ито Рицу.

Штаб Мак-Артура в лице его начальника разведки – Уиллоуби – приложил максимум усилий к тому, чтобы заслужить право соавторства с японской контрразведкой“[765].

Китабаяси Томо относилась к числу тех агентов-информаторов группы Мияги, о существовании которых не только Центр, но и сам Зорге не подозревали вплоть до провала.

Впервые материалы токко – специальной (особой) высшей полиции – о раскрытии резидентуры Зорге были опубликованы в 1949 г. в докладе американского генерала Уиллоуби о международном коммунистическом шпионаже на Дальнем Востоке. В докладе содержался документ из служебного полицейского вестника „Токко гэппо“ от 28 августа 1942 г. под названием „Расследование дела о сборе информации относительно Японии группой Коминтерна“. В нем сообщалось: арестованный в июне 1940 г. коммунист Ито Рицу показал, что „в Японию вернулась некая женщина (Томо Китабаяси, 56 лет), член японской секции американской компартии, в отношении которой имеются опасения, что она занимается шпионской деятельностью“. Далее отмечалось, что, когда Китабаяси арестовали, она назвала имя своего знакомого еще по США, члена американской компартии, выходца с Окинавы Мияги Ётоку, который также вернулся в Японию[766]. Так токко, „сама того не подозревая“, вышла на одного из агентов резидентуры Зорге.

Власти впервые обратили внимание на Ито Рицу в декабре 1932 г., когда в девятнадцатилетнем возрасте он был исключен из Первой высшей школы в Токио за членство в Японской лиге коммунистической молодежи. За это Ито был приговорен к тюремному заключению, но через два года освобожден под обещание порвать с прошлым. В августе 1939 г., когда создавался исследовательский филиал ЮМЖД в Токио, Ито был принят на работу в качестве специалиста по сельскохозяйственным проблемам. В ноябре того же года токко в ходе предпринимаемых ею периодических действий с целью воспрепятствовать восстановлению подпольной коммунистической партии снова арестовала Ито Рицу как одного из членов недавно созданного подготовительного комитета. Во время повторного ареста на него завели „Дело о притворном раскаянии“.

Ито, болевший туберкулезом, боялся получить длительный тюремный срок: „суровое, но внимательное отношение полиции привело его к отречению от коммунизма и признанию своей вины“. Выдача Китабаяси могла показаться простой неосторожностью с его стороны. Данные, что именно он выдал эту информацию, небесспорны, хотя инспектор полиции, допрашивавший его в 1939 г., однозначно подтвердил это после войны. Ито был знаком с Китабаяси еще в Лос-Анджелесе и случайно встретил в Японии. Говорили, что он пытался завербовать ее для партийной работы, но она отказалась[767].

„В августе 1940 г. Ито был освобожден под честное слово и вернулся на свою прежнюю работу в исследовательской отдел ЮМЖД. Кажется невероятным, что он сумел вновь устроиться в организацию, имевшую дело с важной военной и политической информацией, без активного одобрения полиции, которая по-прежнему продолжала наблюдать за ним с помощью людей в штатском. Существует, таким образом, сильное подозрение, что отныне Ито выступал в качестве информатора полиции и проходил своего рода стажировку.

С августа 1939 г. Одзаки был неофициальным советником в токийском офисе того же исследовательского филиала ЮМЖД и редактором ежемесячного отчета, а потому хорошо знал Ито. Оба были родом из префектуры Гифу и учились в одной и той же высшей школе в Токио, а теперь часто встречались как сотрудники ЮМЖД. Одзаки особенно интересовали экономические отношения Японии с тропическими регионами Юго-Восточной Азии, и он просил Ито снабжать его материалом на эти и другие близкие темы для ежемесячного отчета, который он готовил для токийского офиса.

Ито также был главным источником информации по сельскому хозяйству Японии. Он посещал заседания исследовательского персонала, из протоколов которых Одзаки мог извлечь нужную ему информацию по любым специфические вопросам. В сентябре 1941 г., например, началось изучение нефтяных запасов японской армии со времен начала китайского инцидента и в том же месяце, на конференции, проходившей в головном офисе железной дороги в Дайрене, Ито собрал ценные сведения о стальной индустрии, которые также передал Одзаки.

В середине сентября 1941 г. Каваи встретил Ито в доме Одзаки. Оба были явно в близких дружеских отношениях. Одзаки представил Ито как свою „правую руку“, а также „левого, освобожденного под честное слово““[768].

Объяснение тому, что Ито вернулся на прежнюю работу после своего освобождения в августе 1940 г., возможно лишь одно: он осуществлял слежку за деятельностью Одзаки. Ито Рицу вновь был арестован сразу после ареста Одзаки (или накануне ареста), что тоже весьма показательно.

После войны Ито Рицу стал одним из руководителей Коммунистической партии Японии. В июне 1950 г. американские оккупационные власти запретили политическую деятельность всему составу ЦК КПЯ, многие тысячи коммунистов были уволены с работы, партия была поставлена в полулегальное положение (до 1955), а ее основное руководство перебралось в Пекин. В 1951 г. была создана комиссия КПЯ, разбиравшая выдвинутые против Ито обвинения в провокаторстве до и во время войны на Тихом океане. По результатам работы комиссии в сентябре 1953 г. Ито Рицу был исключен из партии, а в декабре передан в руки китайской полиции и оказался в тюрьме.

14 сентября 1955 г. член руководства КПЯ Сида Сигэо на пресс-конференции в Токио объяснил причины исключения Ито из партии, поставив ему в вину также и то, что последний якобы способствовал разоблачению полицией „группы“ Рихарда Зорге. Ито был освобожден из китайской тюрьмы только в 1975 г., тяжело больным человеком он вернулся в Японию в 1980 г. и до самой смерти в 1989 г. пытался снять с себя обвинения в „предательстве“[769].

В 1993 г. в „Аэре“ – еженедельнике газеты „Асахи“ было опубликовано „Завещание“ Ито Рицу, в котором он дал свою версию появления имени Китабаяси Томо в его показаниях в полиции. Ито писал: „Миясита из бывшей „Токко“ утверждает, что именно от меня услышал имя Томо Китабаяси. На самом же деле в конце июня 1940 г. в помещении полицейского участка Мэгуро я сказал полицейскому из „Токко“ Такэторо Ито: „Кикуё Аоянаги [племянница Китабаяси Томо] познакомила меня со своей теткой из Америки по ее просьбе, я встречался с ней дважды“. Припоминаю, что позже Такэтора Ито предположил, что это могла быть некто Китадзима, поэтому в первоначальном рукописном тексте допроса было проставлено имя Китадзима. Через некоторое время сам Миясита сказал мне: „Эту женщину зовут Китабаяси, и она действительно вернулась из Америки“. Я не мог понять, почему полицейский заявил, что услышал фамилию Китабаяси от меня“[770].

Ответ на недоуменный вопрос Ито Рицу дал в своих воспоминаниях в 1957 г. сам инспектор Миясита Хироси. Он утверждал, что у него в 1940 г. под руками был полицейский список японцев – членов КП США, и в нем значилось имя Китабаяси Томо. Ито писал: „Полиция обнаружила фамилию Китабаяси в этом списке, но ей было не с руки признавать наличие такого списка. Им было нужно скрыть этот список, заявив, что кто-то назвал фамилию Китабаяси. На эту роль выбрали меня“[771].

Японо-американская версия подталкивает к выводу о наличии элемента случайности в раскрытии резидентуры Зорге, якобы провал был обусловлен привлечением к агентурному сотрудничеству японцев, причастных к леворадикальному движению и состоявших под постоянным надзором полиции.

Казалось, подтверждением этой версии явились и обнаруженные в российском архиве переводы на русский язык 10-ти наградных листов на отличившихся сотрудников особой полиции (японских оригиналов в архиве не оказалось). Однако японский исследователь Ватабэ Томия выявил искажения в переводах, главным образом японских имен[772], причем весьма существенные. Многочисленные искажения содержались и в указании года, когда проявились „выдающиеся заслуги“, и это наводит на мысль, что отдельные моменты следствия были фальсифицированы. Однако сами наградные листы показательны в части свидетельств существования заранее разработанной схемы ликвидации резидентуры Зорге, а также в части „выбивания“ из арестованных нужных показаний.

В преамбуле к наградным листам указана дата 27 июня 1940 г. как время начала расследования специальной (особой) высшей полицией деятельности резидентуры Зорге: „Заслуги этих работников выражаются в том, что вместе с лицами, о награждении которых особыми наградами и медалями за заслуги возбуждено ходатайство, они проявили несгибаемый дух полицейского и успешно осуществили небывалый розыск важных преступников в связи с делом об антияпонской шпионской организации международной коммунистической партии, раскрытие которой было начато 27 июня 1940 года, а аресты были произведены в период с 27 сентября 1941 года по 8 июня 1942 года“[773].

Из наградного листа на сотрудника 1-го отделения политической полиции помощник пристава ТОМОФУДЗИ ТАКЕТОРА:

„1. 27 июня 1941 [1940] года, благодаря честному отношению к делу, неустанным усилиям и превосходной технике следствия, он понудил признаться ТОМОФУДЗИ КЕН по затянувшемуся следствием делу о нарушении закона о поддержании общественного спокойствия и заставил раскрыть неизвестное доселе важное преступление (подготовительный комитет по восстановлению японской компартии). Кроме того, он добился важного признания, положившего начало этому делу: „Возвратившаяся из Америки член американской компартии женщина КИТАБАЯСИ является иностранной шпионкой“ (здесь и далее выделено мной. – М.А.). Таким образом, благодаря стараниям этого помощника пристава, нам удалось раскрыть крупную шпионскую организацию.

Следствие по данному делу фактически получило развитие на базе этого признания, и если бы не было заслуг помощника пристава ТОМОФУДЗИ, то нельзя было бы и думать об арестах по данному делу. Заслуга пом. пристава исключительно велика“[774].

Как выяснилось, в русском переводе фамилия и имя Ито Рицу были ошибочно переведены как Кэн Томофудзи. Произошла ошибка и в переводе фамилии и имени следователя (и не только его одного), который проводил допрос. По другой версии, имена были заменены умышленно. Однако если эту замену можно объяснить тем, что полицейские надеялись вновь обратиться к услугам Ито Рицу и в наградных документах не стали упоминать его подлинное имя, то зачем „закрывать“ фамилию и имя следователя, причем не единственного?

Нельзя не согласиться с М. И. Сироткиным, который пишет: „С точки зрения истории резидентуры для нас не представляет интереса, каковы были отношения у арестованного Ито Рицу с японской полицией, действительно ли он „раскаялся“ и старался „искупить свою вину“ или же все это только полицейские измышления, преследующие определенную цель.

Важно одно: Ито Рицу не имел никакого отношения к резидентуре и не мог ничего знать о деятельности Китабаяси под руководством Мияги (подчеркнуто М. И. Сироткиным. – М.А.).

Возможно, что полиция, применив соответствующие „физические“ методы допроса, заставила его дать показания о том, что Китабаяси – „шпионка иностранного государства“, хотя он и не имел об этом ни малейшего представления“.

Такое показание, нужное полиции, было целенаправленно выбито из Ито Рицу (а не случайно „обронено“ им) в соответствии с намеченным планом ликвидации резидентуры „Рамзая“. Оно позволяло разом убить двух зайцев: скомпрометировать как „предателя“ видного коммуниста и получить формальные материалы для подкрепления допроса Китабаяси Томо – немолодой женщины, намеченной в качестве наиболее слабого и доступного члена организации, арест и дополнительные показания которой позволили бы осторожно и скрытно приступить к ликвидации всей резидентуры.

Из наградного листа на начальника сектора охранного отделения Такаги Нобору (имеются варианты перевода фамилии полицейского: Такаки Нобору, Танака Нобору):

„1. 28 июня 1941 [1940] года на основании данных, добытых помощником пристава ТОМОФУДЗИ, ему была поручена разработка подозревавшегося в шпионской деятельности работника японского отдела американской компартии КИТАБАЯСИ ТОМО…

В контакте с иностранным сектором и полицейским отделом префектуры Вакаяма он установил слежку за супругами КИТАБАЯСИ, и, хотя потребовалось больше года, он все же, соблюдая строгую секретность, выяснил деятельность и добыл достаточно веские материалы для ее ареста.

2. 26 сентября 1942 [1941] года он получил распоряжение арестовать чету КИТАБАЯСИ. Вместе с полицейским ВАТАНАБЕ он выехал в префектуру Вакаяма и, договорившись с сектором политической полиции при префектурном полицейском отделе, на следующий день, 27 числа, рано утром арестовал супругов КИТАБАЯСИ, обыскал их дом и 28 числа обоих доставил в Токио. КИТАБАЯСИ КАМИРО сдал в полицейское отделение на Мита, а КИТАБАЯСИ ТОМО – полицейскому отделению на РОППОНГИ.

3. Затем ему было поручено следствие по делу этих супругов. Хотя дело дошло до того, что всякие подозрения против мужа отпали, но, судя по его высказываниям, он быстро пришел к выводу, что в действиях его жены ТОМО имеется достаточно признаков преступности, поэтому он специально взялся за допрос ТОМО, но, поскольку он не выяснил никаких конкретных подтверждений, потребовалось приложить огромные усилия.

А именно, пристав ТАКАКИ не только старался, чтобы ТОМО не стали известны причины ее ареста, но он старался создать у нее впечатление, что коммунистические преступники уже арестованы и что имеется очень много доказательств. Тогда она стала постепенно признаваться в том, что „сама была членом американской компартии“, „вместе с ней в Японию вернулся член американской компартии МИЯГИ“. Затем, утром 9 октября, она показала, что „деньги, которые она привезла из США и передала МИЯГИ, не были предназначены на расходы, связанные с деятельностью“. Поэтому, учитывая, что ее показания могут привести к обнаружению важных преступников, он продолжал допрос, ловко используя ее душевное состояние. Наконец он добился ее важного признания: „Я не являюсь шпионом, МИЯГИ является шпионом“.

На основании этого пристав ТАКАКИ стал допытываться основания заявления о том, что „МИЯГИ является шпионом“.

Затем, несмотря на отрицание подозреваемого, он пришел к правильному определению о том, что „и КИТАБАЯСИ ТОМО является шпионом, а МИЯГИ является ее руководящей инстанцией“ и немедленно доложил об этом своему начальству“[775].

Такаги Нобору, даже „несмотря на отрицание подозреваемого“, уловил следующее признание: „и КИТАБАЯСИ ТОМО является шпионом, а МИЯГИ является ее руководящей инстанцией“. Вся эта картина „умелого“ допроса свидетельствует о том, что полиция добивалась показаний против Мияги, ранее выявленного как руководителя группы агентов.

Упорство Китабаяси едва не сорвало планы полиции: только спустя 11 дней после начала допросов – 9 октября – Китабаяси призналась следователю, который, „ловко используя ее душевное состояние“, вырвал признание.

Показания Мияги, знавшего всех сотрудников резидентуры и всю агентуру, должны были сыграть решающую роль в последующих арестах и ликвидации резидентуры. По совместному сценарию кэмпэйтай и токко, последовательность показаний задержанных и, соответственно, арестов должна была быть следующей: Ито Рицу – Китабаяси Томо – Мияги Ётоку – Одзаки Ходзуми – Рихард Зорге, Макс Клаузен, Бранко Вукелич. Звено Китабаяси можно было исключить и по показаниям Ито сразу перейти к аресту Одзаки, ведь Ито хорошо знал последнего. Однако этот вариант, который, безусловно, рассматривался, был отметен. Причина: сомнительность личности Ито Рицу, который уже задерживался полицией. По этой же причине отпал и Каваи. Для ареста Одзаки требовалось введение „прокладки“ из такого значительного в глазах следствия персонажа, как Мияги (каким он и являлся на самом деле).

Ито Рицу был допрошен как свидетель на судебном процессе по делу международной шпионской организации под руководством Рихарда Зорге 17 ноября 1942 г. Допрашивали его в связи с тем, что он был хорошо знаком с Одзаки, в том числе и по совместной работе в токийском филиале ЮМЖД („Мантэцу“). Ито работал там (с перерывом на время ареста) с августа 1939 г. по октябрь (сентябрь) 1941 г., когда был снова арестован. „Ито подтвердил, что, действительно, был знаком с Одзаки еще со времени совместной учебы в токийской школе „Дайити“, а в исследовательском отделе филиала „Мантэцу“ иногда выполнял заказы Одзаки по подбору статистических материалов, главным образом по сельскому хозяйству, но в рамках служебных взаимоотношений внутри исследовательского отдела.

На прямые вопросы судьи: „Знал ли свидетель о работе Ходзуми Одзаки на Коминтерн?“ и „Знал ли свидетель о том, что Одзаки собирал политическую, экономическую и военную информацию с целью передачи ее за рубеж?“ Рицу Ито ответил категорически отрицательно.

Кроме того, на суде выяснилось, что Одзаки передал Р. Зорге реферат о сельском хозяйстве Японии в годы войны, составленный Р. Ито. Р. Зорге не отрицал, что получил такой реферат, но заявил, что был знаком с ним только по оглавлению, переведенному Мияги, и не знал, кто был составителем реферата.

[Одзаки] Хоцуки считал, Р. Ито следил за его сводным братом (Одзаки Ходзуми. – М.А.) по приказу полиции и „сдал“ его полиции, хотя документально он не мог подтвердить эту свою версию“[776].

Младший сводный брат Одзаки Ходзуми публицист и исследователь Одзаки Хоцуки был наиболее последовательным приверженцем версии о том, что резидентура Зорге была выдана показаниями Р. Ито.

Сводный брат Одзаки был недалек от истины. Отрицательные ответы Ито на суде в части его осведомленности о противозаконной деятельности связаны с тем, что таков был сценарий следствия – первичная информация о деятельности международной шпионской организации поступила от Китабаяси, а не от Ито Рицу. В противном случае – признании последнего о выполнении задания токко по организации слежки за Одзаки в „Мантэцу“ – следствию пришлось бы объясняться в суде о сокрытии улик, затягивании арестов подозреваемых, а значит, в соучастии сотрудников токко в преступлении.

В „Отчете и объяснениях по моей нелегальной деятельности в пользу СССР“, написанном в 1946 г., Макс Клаузен счел нужным отметить: „В январе 1944 г. в больницу был помещен японский коммунист ИТО РИЦУ. Его камера была напротив моей. Мы часто говорили с ним. Он сказал мне, что он был другом ДЖО и ОТТО. Он был арестован в сентябре 1941 г., за месяц до нашего ареста. Первое время я не верил ему, так как прокурор всегда пытался выяснить, о чем я думаю, и я предполагал, что ИТО подослали ко мне. Я и сейчас думаю, что ИТО мог быть причиной нашего ареста (здесь и далее выделено мной. – М.А.) по следующей причине: ИТО был арестован в сентябре 1941 г. и знал очень хорошо ОТТО. Когда он разговаривал со мной, он очень нервничал и часто просил меня не говорить другим, что мы с ним разговариваем. Он всегда хотел узнать причину нашего ареста. Я никогда не говорил с ним о деле, но не мог установить, шпионит он за мной или нет. Суд над ним был окончен, его присудили к 4 годам тюрьмы. Когда я его встретил, он уже ходил в красном кимоно. Он был страшно голоден, так как не мог покупать себе пищу. Я делился с ним своим питанием. Спустя неделю я уже не думал, что он шпион прокурора, я стал ему доверять. Но что он мог быть причиной нашего ареста, об этом я думаю и сейчас. Может быть, он и хороший человек, но метод, которым допрашивает прокурор, такой хитроумный, что избежать ответов очень трудно“.

В этом же отчете, вновь возвращаясь к теме знакомства с Ито Рицу, Клаузен задается вопросом: „Разве не может быть, что полиция получила сведения о нашей деятельности от ИТО?“.

Скорее всего, Ито Рицу использовали как „подсадную утку“.

О том, каким образом получали нужные „признания“ и создавали соответствующее „душевное состояние“, свидетельствуют выдержки из наградных листов полицейских, допрашивавших Мияги и Одзаки.

Из наградного листа на сотрудника 1-го отделения политической полиции пристава Такахаси Косуке: „11 октября он приступил к допросу МИЯГИ и произвел настойчивый и тщательный допрос подозреваемого, который всячески пытался скрыть организацию. Вынужденный дать показания, преступник пытался покончить жизнь самоубийством, однако потерпел неудачу. Не теряя времени, ТАКАХАСИ проявил свойственный полицейским чиновникам нашей страны дух самопожертвования, чем расположил к себе МИЯГИ. Это ускорило процесс признания. Из показаний он узнал, что МИЯГИ еще давно казалось, что за ним ведется наружное наблюдение. Использовав этот момент, ТАКАХАСИ убедил его в бесполезности скрывать и добился его полного признания. Он подтвердил дьявольские преступления ОДЗАКИ и ЗОРГЕ и в течение короткого срока раскрыл всю картину этого дела. Этим он оказал величайшую услугу в деле проведения дальнейших поисков и арестов…“[777].

Под пытками Мияги „подтвердил дьявольские преступления ОДЗАКИ и ЗОРГЕ и в течение короткого срока раскрыл всю картину этого дела“. „Подтвердил“ – ключевое слово: Мияги лишь подтвердил то, что было уже известно.

14 апреля [октября] 1942 [1941] г. по распоряжению начальника 1-го отделения политической полиции НАКАМУРА вместе с подчиненными ему сотрудниками ТАКАХАСИ арестовал ОДЗАКИ в районе Мегуро, Камимегуро № 5/2435 и изъял много вещественных доказательств. Ввиду того что ОДЗАКИ являлся известным человеком с весьма широким кругом общения, было опасение, что весть о его аресте может внезапно распространиться и дойдет до ЗОРГЕ. Но так как в результате допроса ОДЗАКИ не удалось подтвердить признания МИЯГИ, стало невозможным арестовать иностранцев, находившихся в подчинении ЗОРГЕ, поэтому было необходимо заставить ОДЗАКИ признаться в самых центральных фактах. Поэтому пристав ТАКАХАСИ вместе с начальником сектора МИЯСИТА подверг ОДЗАКИ тщательному допросу. Поскольку преследование проводилось слишком быстро, преступник близок был к обмороку, однако его привели в нормальное состояние и продолжали допрос без применения наказаний. Они заставили его полностью признаться в том, что ему было предъявлено в день ареста, а также в главных фактах относительно шпионской организации, и тем самым сделали возможным решительный успех в проведении данных арестов…

Было установлено, что ОДЗАКИ в течение 10 лет завел сотни знакомых и друзей, начиная с министров и кончая женщинами, всякими нечестными путями узнавал у них ценные государственные и военные секреты и передавал их ЗОРГЕ. Далее он подробно признался во всей шпионской деятельности, которой он занимался в течение 10 лет с 1932 года, считая, что он является членом шпионской организации Коминтерна.

Затем ОДЗАКИ признался в том, что МИДЗУНО и КАВАИ лично использовались им в качестве членов шпионской организации, а также дал материал для ареста преступников САЙОНДЗИ, ИНУКАИ, ТАНАКУ, УМИЭДУ, МИЯНИСИ, ГОТО и СИНОДЗУКУ, которые в течение длительного времени и в широких масштабах допускали серьезные нарушения законов об обороне государства, сохранении военных тайн, охране секретов о военно-стратегических материалах и поддержании общественного спокойствия.

Дело о преступлениях, указанных САЙОНДЗИ, ИНУКАИ, ТАНАКОЙ и другими, связано с военными политическими, дипломатическими и военными проблемами, имеющими отношение к высшей государственной политике нашей империи, а также сложное, запутанное и с исключительно широкими разветвлениями. Для того чтобы убедиться в правильности заявления ОДЗАКИ, пристав ТАКАХАСИ приложил очень много стараний, в результате чего он обобщил доложенные начальству факты преступлений с результатами допроса САЙОНДЗИ после ареста.

Успех этого правильного и безошибочного следствия, вызвавший исключительную похвалу со стороны начальства и прокуратуры, вместе с падением ОДЗАКИ в течение очень короткого срока после ареста, объясняется исключительными заслугами пристава ТАКАХАСИ»[778].

В контексте изложенного «падение» должно означать «признание».

К разряду «умелого следствия» относилось применение мер физического воздействия. Как выбивались признания из Тагути Угэнды свидетельствует представление к награде пристава Кавасаки: «Благодаря умелому следствию пристава КАВАСАКИ он [Тагути] был уличен в преступлении, однако на следующий день [после ареста], 30 числа [30 октября 1941 г.], во время допроса он откусил себе язык и пытался покончить жизнь самоубийством, но благодаря быстро принятым мерам это было предотвращено. Хотя во время допросов он переносил обычные трудности и лишения, но на это не жаловался»[779].

«Преследование», если допустить, что перевод с японского языка сделан корректно, означало применение физических мер к задержанным. Из представления к награде помощника пристава Комата Такэ: «…Затем, будучи начальником следствия по делу этого человека [Каваи Тэйкити], Комата допрашивал его и, благодаря умело проведенному допросу, добился признания этого человека, который во время ареста японской консульской полицией в Китае не признавался [в Шанхае в 1932 г.]. … Пом. пристава Комата, не будучи удовлетворенным приведенными показаниями, продолжал преследование Каваи…»[780].

Второй раз Каваи пыток не выдержал и дал показания обо всех своих связях в Китае, как во время пребывания там Зорге, так и после его отъезда: «В результате тщательного допроса Комата установил, что Одзака, [Одзаки] возвратившийся в Японию в период деятельности Зорге в Шанхае, взамен себя рекомендовал Зорге заведующего шанхайского филиала телеграфного агентства Ренго Цусин (в настоящее время Домей Цусин) Ямамами Масаиоси [Ямаками Масаёси], который действовал по указаниям Зорге. Далее он выяснил, что бывший тогда сотрудником шанхайского филиала телеграфного агентства Ренго Цусин Фунакоси (впоследствии был заведующим филиала агентства Домей Цусин в Ханькоу, а затем был заведующим бейпинского филиала газеты „Иомиури симбун“) действовал по указаниям Зорге. Затем он установил, что когда в Шанхае для Кавааи стало опасно, то в конце 1932 года он скрылся в Бейпин, а затем продолжал свою деятельность в Бейпине, Шанхае, Японии и Маньчжурии и что в январе 1934 года, когда он встречался со Смедли и с некоторыми китайскими коммунистами и совещался с ними о создании шпионской сети в Бейпине, в Шанхае скрывался завербованный Кавааи и представленный Паулю и писательнице Смедли Кавамура Исио [Кавамура Ёсио] (окончил институт литературы стран Востока, в момент ареста являлся заведующим шанхайского филиала газеты „Мансю ници-ници“). Наконец он детально выяснил все сведения о важных шпионских организациях Коминтерна и китайской компартии в Центральном и Северном Китае. В результате этого Фунакаси был арестован в Бейпине, а Кавамура в Шанхае. На основании приказа пом. пристава Комата вместе с пом. пристава Кавано под строгим секретом выехал в Бейпин и, соблюдая величайшую осторожность и бдительность, выполнил важное задание по доставке Фунакоси в Токио.

Затем ему было поручено вести следствие по делу Фунакоси. В результате следствия было установлено, что Фунакоси после отъезда Одзаки из Шанхая в 1933 году вел шпионско-подрывную деятельность в центральном и северном Китае по указаниям руководителя коминтерновской шпионской организации Зорге, а затем Пауля (К. М. Римм, в ноябре 1932 – августе 1933 вместе с Г. Л. Стронским руководил шанхайской резидентурой после отъезда Зорге; 1933–1935 – резидент в Тяньцзине), который руководил этой организацией после отъезда Зорге в Японию. Не ослабляя преследование против Каваи, он выяснил, что некий доктор экономических наук, окончивший токийский императорский университет и преподававший в одном из шанхайских учебных заведений (фамилия этого человека держится в секрете, так как он сейчас разрабатывается) был связником с Паулем и писательницей Смедли»[781].

Из допроса «шпиона Акиямы»: «Преступник по-прежнему продолжал давать ложные показания и отрицал свою виновность. Получив необходимые сведения о нем от бывших его учеников и верующих церкви, которую посещал преступник, он [пристав КАВАНО ТЭЦУ] выяснил его высказывания и поведение в мирное время и без применения мер преследования добился его полного признания»[782].

Уиллоуби настаивал, что японцы не использовали пытки для получения признательных показаний при расследовании «дела Зорге». Весной 1949 г. американская военная разведка в Токио получила от судебных чиновников, имевших отношение к этому делу, сделанные под присягой письменные заявления (аффидевиты), в которых они утверждали, что Зорге, Клаузен, Одзаки и Вукелич не подвергались оскорблениям или принуждению за все время их заключения, в том числе в Токийским окружном уголовном суде. Среди сделавших такие заявления под присягой были прокуроры Тамазава и Ёсикава, судья предварительного суда, допрашивавший Зорге и Одзаки, а также двое еще живущих судей из трех, судивших Зорге в окружном суде. Аффидевит такого же типа был написан и адвокатом, представлявшим интересы Зорге, Клаузена и Вукелича. Письменные заявления, сделанные под присягой, были получены, чтобы опровергнуть утверждения Агнес Смедли и ее друзей, что показания о ней, сделанные Зорге, Одзаки и другими, не представляют никакой ценности, поскольку были сделаны в ходе японского следствия и потому были даны под давлением[783]. Возможно, не всех японских прокурорских и судейских чиновников можно упрекнуть в намеренном обмане, однако как можно «закрыть» глаза на действия сотрудников токко в первые часы после ареста по отношению к Одзаки (применение пыток к нему документально подтверждено), «преследование» которого «проводилось слишком быстро»? Неведением того, что творилось в начале следствия? Если это так, то какой смысл в заявлениях, сделанных под присягой? Очевидная фальсификация.

О жестоком обращении с арестованными свидетельствует их высокая смертность. Из 17 человек, обвиненных в принадлежности к организации Зорге, пятеро умерли в тюрьме: двое в процессе следствия (15 декабря 1942 г. Кавамура Ёсио, 2 августа 1943 г. Мияги Ётоку) и трое – после вынесения приговора (13 января 1945 г. Бранко Вукелич, 27 февраля 1945 г. Фунакоси Хисао и 22 марта 1945 г. Мидзуно Сигэру [Сигэо])[784]. Ко времени ареста все они, за исключением Мияги, были здоровы. Китабаяси Томо умерла через 2 дня после освобождения из тюрьмы 2 сентября 1945 г.

В представлениях к награде на сотрудников отдела общественной безопасности (политической полиции) начальник отдела отмечал: «Они проявили несгибаемый дух полицейского и успешно осуществили небывалый розыск важных преступников в связи с делом об антияпонской шпионской организации международной коммунистической партии». Однако, как следует из самих наградных листов, «небывалый розыск» был осуществлен по отношению далеко не ко всем членам резидентуры.

«Наблюдение и внутренняя разработка» не коснулась «ядра» резидентуры – иностранцев Зорге, Клаузена, Вукелича. Представляемые к наградам сотрудники отдела политической полиции из состава токко, участвовали только в обысках квартир (и то далеко не всех арестованных) и последующих допросах. Конечно, можно допустить, что существовали дополнительные «наградные листы», однако вероятнее всего, что основными «фигурантами» дела занималась не токко, а кэмпэйтай – военная жандармерия. Токко же были переданы наблюдение за японской агентурой резидентуры и проведение отдельных арестов, обысков и начатого следствия по «делу Зорге».

При вскрытии наиболее вероятных причин провала резидентуры «Рамзая» существует соблазн пойти по проторенной предыдущими исследователями дороге и признать, как это предлагал сделать М. И. Сироткин, что «поиски правильного ответа на вопрос об истинных причинах провала требуют выявления и суммирования всех тех условий, обстоятельств и причин, которые, давая в руки полиции отдельные наводящие штрихи, создали в итоге полную, если не картину, то схему деятельности и связей резидентуры, позволили контрразведке нащупать и изучить слабое звено организации, а затем – разорвав это звено, уверенно и быстро ликвидировать всю резидентуру, не ограничиваясь арестами отдельных агентов».

«Было бы неправильно, – считал М. И. Сироткин, – ставить вопрос о какой-то одной, „основной“ причине провала, искать эту причину в чьем-то „предательстве“, организационной ошибке или неосторожности кого-либо из сотрудников резидентуры.

Если даже, условно принять за истину примитивную японо-американскую версию об Ито Рицу, то в этом случае должны были быть еще какие-то дополнительные условия, позволившие контрразведке разом вскрыть всю организацию и ликвидировать целиком всю сеть.

Если бы, например, об аресте Китабаяси и Мияги стало немедленно известно „Рамзаю“, то могли бы быть приняты срочные предупредительные меры. А если бы Мияги не знал никого, кроме „Рамзая“, то, возможно, что и „Рамзаю“ удалось бы отвергнуть все обвинения, и провал был бы локализован, ограничившись группой Мияги».

Все сказанное М. И. Сироткиным, безусловно, правильно, но с этим можно согласиться только в том случае, если принять на веру японо-американскую версию: провал произошел случайно от показаний второстепенного агента, который сам не представлял конечный адресат, той малозначительной информации, которую он передавал крайне редко. И подобного провала можно было бы избежать, если бы к разведывательной деятельности не привлекались бывшие члены коммунистической партии США или Японии и сочувствовавшие им, а также, если бы за деятельностью Мияги осуществлялся контроль.

Весьма своеобразны, спорны и ошибочны высказывания «Рамзая» об отношении резидента к «низовым» агентам-информаторам, точнее – об изучении им агентов, привлекаемых к работе и используемых агентами-групповодами. В своих «Тюремных записках» он писал: «Я не знаю полностью всех источников информации, которые могли использовать члены группы. Я знаю только те из них, которые были особенно важными, и те, которые пригодились в работе. Я знаю только общий характер источников и не располагаю данными о конкретных людях и их именах. То, что я недостаточно знал об информационных источниках своей группы, объясняется не отсутствием интереса к деятельности и усилиям своих сотрудников и не тем, что я ленился. Характер нашей работы был таков, что большая часть с трудом созданных источников информации быстро „пересыхала“, и я не считал источник действительно ценным и пригодным, если он не был проверен в течение длительного времени. Поэтому, если канал информации моих сотрудников не проходил подобной проверки, я считал эти сведения не очень ценными. Моим принципом было не придавать важного значения именам людей, от которых исходила информация. Я делал это умышленно, для того чтобы на вопрос об этих людях я не мог бы ничего ответить и тем самым доставить им неприятности. Это одно из традиционных правил нелегальной деятельности»[785].

Можно было бы считать подобные показания «Рамзая» определенным тактическим приемом пред лицом следствия: попыткой, отговорившись незнанием, отделаться от требований следственных органов о выдаче всей «низовой» агентуры. Однако при ознакомлении с остальными показаниями Зорге такое предположение не оправдывается. Документы резидентуры (доклады самого «Рамзая», «Густава», «Алекса» и др.) убедительно свидетельствуют о том, что «Рамзай» действительно вплоть до конца своей деятельности не только не знал имен и достаточно полных характеристик агентов группы Мияги, но вообще не знал о существовании некоторых привлеченных групповодом Мияги к работе агентов, которые отнюдь не были случайными, «быстро исчезающими» лицами, а в течение длительного времени были связаны с Мияги, выполняли его разведывательные задания и систематически получали от него денежное вознаграждение. К числу таких агентов относились, в частности, Китабаяси Томо и Тагути Угэнда («2-й друг с Хоккайдо»).

Следует ли считать отрицание необходимости изучать «низовых» агентов, возводимое «Рамзаем» в «основной принцип нелегальной деятельности», серьезной ошибкой, характеризующей существенный недостаток его как резидента? Ответ неоднозначен. Руководствуясь этим «принципом», «Рамзай», по существу, предоставил полную свободу действий групповоду «Джо» (Мияги), не контролируя его вербовочную деятельность и не интересуясь с кем, какие связи Мияги поддерживает, чем руководствуется, привлекая к работе того или иного агента.

Исходя из оценки Мияги как самоотверженного и преданного коммуниста, «Рамзай» неограниченно доверял ему и как агенту-групповоду, а Мияги, подбирая и привлекая в свою группу новых агентов, также основывался лишь на их идейно-политической близости и преданности коммунистическому движению, совершенно не считаясь с тем, надежно ли они гарантированы от полицейского наблюдения или же состоят под надзором как неоднократно подвергавшиеся репрессиям.

Сохранившаяся со времен работы в Китае склонность Зорге бесконтрольно доверять своим групповодам в вопросах подбора агентуры (исходя лишь из их политической надежности), недооценка опасности повышенной «склонности к риску» групповода Мияги привели в итоге к насыщению группы «Джо» поднадзорными коммунистами-активистами.

Большинство из этих агентов-информаторов из числа местных жителей-японцев неоднократно подвергались арестам, заключению и бесспорно состояли под постоянным наблюдением полиции. По существу, вся агентурная группа Мияги состояла из таких лиц («Друг с Хоккайдо», «2-й друг с Хоккайдо», «Женщина», «Доктор», Китабаяси Томо, «Кйосю»). Каждый из них в прошлом хоть раз пережил арест и заключение, а следовательно, не мог не состоять на особом учете и под надзором полиции. В число агентов привлекались такие, как Китабаяси Томо, не представлявшая никакой ценности как источник информации и являвшаяся лишь ненужным и опасным балластом для резидентуры.

Надо думать, что и сам Мияги как коммунист, да еще вернувшийся из Америки, тоже не оставался вне полицейского наблюдения.

Такого же рода агенты были и в группе Одзаки: «Осака-бой», «Ронин». Однако исключительная осторожность «Отто», избегавшего открытого общения с ними (нередко связь с ними он поручал Мияги), делала их менее опасными, чем агенты Мияги.

Можно считать вполне вероятным, что группа «Джо» со всеми ее внутренними связями была давно известна полиции, но, поскольку не было выявлено никаких признаков ее разведывательной деятельности, за ней велось наблюдение лишь как за группой коммунистов. Если иногда (например, в 1936–1937) отдельные члены этой группы и подвергались арестам, то лишь в связи с участием в революционной деятельности.

Руководство Центра, потребовав (в 1936–1937) от «Рамзая» прекращения связи с подобными агентами, не проявило необходимой настойчивости, а после 1937 года вообще не поднимало вопрос об этих связях, предоставив «Рамзаю» полную свободу действий.

Постоянная поднадзорность полиции делала группу «Джо» опасной, превращая ее в весьма слабое, уязвимое звено сети «Рамзая», таящее потенциальную угрозу провала.

Опора Зорге на коммунистов и сочувствовавших им в Китае, перенос этого опыта на организацию разведывательной деятельности в Японии, т. е. использование идейного мотива привлечения к сотрудничеству с военной разведкой давало в Китае и дало свои положительные результаты в Японии.

Систематическое наблюдение за «поднадзорной» группой Мияги, выявившее связь (через Мияги) между этой группой и германским журналистом – сотрудником германского посольства Зорге – давало полиции некоторый намек на наличие, возможно, не вполне дозволенной деятельности германского посольства, связанной со сбором какой-либо информации или выявлением настроений среди японского населения.

Однако само странное сочетание сторон: отъявленный германский фашист и японские коммунисты – в какой-то мере сбивало с толку японскую полицию. А поскольку дело касалось представителя посольства дружественной Германии, полиция не спешила с выводами, хотя и не ослабляла наблюдения.

Чтобы избежать провала, можно было бы решительно отсечь и полностью ликвидировать группу «Джо» со всеми ее поднадзорными агентами-коммунистами (а самого Мияги отправить в Америку), «сохранив при этом два основных и важнейших информационных канала резидентуры: германское посольство („Рамзай“) и японские правительственные круги („Отто“)», предлагает в своем «Опыте организации и деятельности резидентуры „Рамзая“» М. И. Сироткин.

Но так ли незначителен был вклад агентурной группы Мияги? Групповоду «Джо» был поручен сбор военных сведений (организация, дислокация, переброска войск, проведение мобилизационных мероприятий и т. п.) и некоторых материалов по экономике. Нередко Мияги и его агентурой собирались слухи. «Мияги собирал военную информацию больше в оживленных местах Токио, в ресторанах и барах. В связи с этим он вынужден был часто посещать различные подобные заведения. Он часто жаловался, что ему приходится много выпивать в барах ради получения даже небольшой информации»[786]. Эти слухи были нередко отрывочны и противоречивы, но часто давали ценные нити для раскрытия или оценки того или иного события.

На Мияги лежала организация перевода японских документов. Из представления к награде полицейского Сакаи Ясу: «1. 10 октября 1942 года вместе с приставом ТАКАКИ и пом. пристава ЦУГЭУЭ принимал участие в аресте центральной фигуры данного дела МИЯГИ и в результате тщательного обыска обнаружил важные документы, ясно подтвердившие, что арестованный является шпионом. А именно, часть рукописного документа на английском и японском языке, в котором подробно описывается положение тяжелой промышленности нашей страны, а также документ, напечатанный на пишущей машинке, под заголовком „Германо-советская война и политические мероприятия в стране“. Эти материалы оказали огромную услугу дальнейшему производству следствия»[787].

«Я никогда не был настолько самоуверен, – отмечал „Рамзай“, – чтобы считать, что смогу ответить на любые вопросы, касающиеся Японии. Я часто полагался на мнение Мияги и особенно Одзаки. Это же относится даже к окончательным формулировкам с точки зрения терминологии результатов анализа важных проблем. Для выработки оценки и описания тех или иных явлений, происходивших в Японии, я часто беседовал с Одзаки или Мияги…»[788].

С Мияги Зорге встречался чаще, чем с другими, обсуждая и анализируя после перевода на английский материал и устные доклады Одзаки, а также сведения, собранные самим Мияги. «Если было необходимо расширить доклад, – указывал в своих показаниях Зорге, – я просил кого-либо, обычно Мияги, о сборе дополнительных сведений, но я старался не идти дальше этого. Я часто просил Одзаки или Мияги подготовить военные или другие сведения в письменном виде для моего очередного донесения, делая так всякий раз, когда чувствовал, что какой-либо специальный вопрос может представлять особый интерес для Москвы».

Едва ли правильно утверждать о недопустимости привлечения к сотрудничеству с разведкой лиц, участвующих в коммунистическом движении или идейно сочувствующих этому движению. Возможность опираться в своей деятельности на помощь и содействие представителей угнетенного и эксплуатируемого класса, питавших дружеские чувства к Советскому Союзу или даже являвшихся непосредственными участниками и активистами коммунистического движения, – следует считать большим и неоспоримым преимуществом советской разведки.

Вопрос заключался лишь в том, что при вербовке идейно близких элементов, как и при любой вербовке вообще, не могло быть огульного подхода без конкретного учета личной характеристики кандидата и обстановки вокруг него. Не каждый коммунист состоял под наблюдением полиции. С другой стороны, даже поднадзорный коммунист мог быть использован в агентурной сети, если была возможность поддерживать связь с ним конспиративно. Не принадлежность агента к той или иной политической партии, к леворадикальным или право-реакционным кругам, определяет целесообразность использования его в разведке, а конкретный учет всей суммы характеризующих его данных и наличие возможности поддерживать с ним конспиративное общение, надежно маскируя истинный характер связи.

В течение последних четырех лет в Центре сложилось предвзятое отношение к «Рамзаю» и руководимой им резидентуре, «расценивая ее как р-ру двойника». Совершенно необоснованно утверждалось: «надежность резидентуры сомнительна», «есть основания предполагать, что Рамзай работает на японцев или немцев (возможно, и на обоих одновременно)». Из этого предположения делался вывод: «резидентура в случае войны Японии против СССР в лучшем случае будет свернута, а в худшем – перейдет на донесение дезинформационных материалов».

А раз резидент «двойник», резидентура работает под контролем противника и рано или поздно обречена на провал. Пока резидентура существует, необходимо использовать ее для выкачивания сведений, однако нет смысла тратить усилия на ее укрепление или развитие. Именно такого рода соображения определяли стиль и содержание руководства резидентурой со стороны Центра. Только этим можно объяснить тот факт, что Центр отвергал предложения «Рамзая» об использовании «Коммерсанта» в качестве курьера или кандидата для его замены; ничего не предпринял для обеспечения резидентуры вторым радистом и подготовки замены «Рамзаю» и «Фрицу», бессменно находившимся на напряженной нелегальной работе в Японии в течение восьми (!) лет; совершенно не использовал богатейшие возможности легализации новых работников в Токио, в Мукдене, на Формозе – под крышей предприятия Клаузена; в течение ряда лет не предпринял никаких мер к подготовке резервной линии связи на случай перерыва единственной линии курьерской связи на Шанхай; в равной степени последнее замечание относится и к последнему периоду – передаче резидентуры на связь с легальным аппаратом: не был предусмотрен резервный канал связи в случае развязывания Японией войны против СССР.

Только отношением к резидентуре «Рамзая» как к резидентуре «двойника» можно объяснить недопустимое нарушение Центром элементарных принципов конспирации: передачу нелегальной резидентуры «Рамзая» в конце 1939 г. на связь с легальным аппаратом – в условиях, когда каждый советский работник в Токио «таскал» за собой неотвязные полицейские «хвосты». Именно связь с легальным советским аппаратом явилась для резидентуры первым шагом на пути к провалу.

В конце 1939 г., по распоряжению Центра, нелегальная резидентура устанавливает регулярную связь с резидентурой Разведупра в Токио под официальным прикрытием полпредства СССР. Через военных разведчиков под «крышей» должности заведующего консульским отделом при полпредстве (с мая 1941 г. – посольстве) СССР в Японии С. Л. Будкевича и В. С. Зайцева в период с ноября 1939 г. по август 1940 г. и с сентября 1940 г. по сентябрь 1941 г. передавалась почта «Рамзая» в Центр и поступали почта и деньги из Центра. Как Будкевич и Зайцев, так и их резиденты Якимов и Гущенко, опыта агентурной работы не имели и вынуждены были организовывать связь с нелегальной резидентурой «Рамзая» по своему разумению, к тому же исходя из представления о руководителе этой организации как резиденте-двойнике. Рекомендации Центра на этот счет были вялы и невразумительны.

За время с конца 1939 г. до ареста в октябре 1941 г. было проведено около 10 встреч с представителями легального аппарата. Встречи проводились на квартире или в конторе «Фрица», в ресторанах «Хиросукияки» и «Отая». Дважды на встречах присутствовал «Рамзай». Как следует из уже цитируемой Справки «История провала резидентуры Инсона» от 23.05.44: «ИМАК [В.С. Зайцев] в город выходил очень редко и, как правило, только на явки. Всегда ли ИМАКУ удавалось отрываться от хвостов, сказать трудно. На явки он выходил, почти не имея резервного времени и иногда, чтобы не сорвать встречу, выезжал на машине, оставляя ее недалеко от района встречи. Были случаи использования для этой цели машины ВАТ».

Из цитировавшейся справки «Система, способы и методы наружного наблюдения японских полицейских органов», составленной в начале 1939 г. резидентом НКВД под официальным прикрытием И. И. Шебеко: «1/ Полпредство, помимо того, что у входа в полпредство стоит постоянный полицейский пост их двух полицейских в форме, связанных телефоном с полицейским участком, … напротив здания полпредства через улицу, а ночью прямо у ворот полпредства дежурят 4–6 полицейских машин. В каждой машине два полицейских шпика в штатском и полицейский шофер. Назначение машин – сопровождение, выезжающих в город из полпредства, на полпредских машинах сотрудников. При выходе сотрудников пешком из полпредства, если это оперативные работники, секретари, советник или сотрудники военно-морского аппарата, полицейская машина следует рядом с идущими возле тротуара, полицейские шпики выходят из машины и следуют плечо в плечо с сотрудниками полпредства».

Следует оговориться, что до ноября 1939 г. «Рамзай» поддерживал связь с Центром через резидентуру под официальным прикрытием генконсульства СССР в Шанхае, находившейся на территории международного сеттльмента. Оперативная обстановка в городе была несопоставима с обстановкой в Токио. Японские спецслужбы – и токко, и кэмпэйтай не могли здесь безраздельно властвовать, как у себя на родине.

Зная условия агентурной обстановки в Японии, изощренную систему неотвязной слежки и сигнализации постовых полицейских и учитывая особо тщательное наблюдение, которому подвергались сотрудники представительства СССР в Токио, следует отнести начало провала нелегальной резидентуры если не к первой, то ко второй встрече Клаузена с советским дипломатом, состоявшихся в конце ноября и начале декабря 1939 г. Резидентура «Рамзая», по образному сравнению Я. Г. Бронина, была «в небольшом кулаке»: всего пять человек, тесно между собой связанных – три европейца и два японца. Достаточно японской спецслужбе было «засечь» встречу «Фрица», чтобы «буквально за один или два дня раскрыть всю резидентуру». «Один или два дня», безусловно, гипербола, но в короткие сроки – однозначно.

Если раньше связь германского фашиста Зорге с японским коммунистом Мияги не находила объяснения и не приводила к конкретным выводам, то теперь, с обнаружением связи «Рамзая» с советским аппаратом, картина прояснялась окончательно.

Провал резидентуры пошел от Клаузена к Зорге и Вукеличу, а от них – к Одзаки и Мияги, и уже от последних – к остальным агентам сети нелегальной резидентуры.

В «Отчете и объяснениях по моей нелегальной деятельности в пользу СССР» от 1946 г. Клаузен, описывая события второго дня после ареста 18 октября 1941 г., сообщает, что ему предъявили карточку «Сергея» – В. С. Зайцева: «Начальник полиции показал мне альбом с фотографиями членов советской колонии в Токио и спросил меня, для какой цели я имел связь с членами Советского посольства. Он указал на фотографию СЕРГЕЯ и спросил: „Кто этот человек? (выделено мной. – М.А.)“. „Я не знаю“, – ответил я. Тогда он подал знак, и японец, сидевший позади меня, встал и поднял надо мной руку, но не тронул меня.

В этот день мы плохо понимали друг друга, так как я почти не говорил по-японски, а переводчик говорил по-немецки очень плохо. Мое знание японского языка ограничивалось обычным разговором и вопросами торговли. Их разговор был для меня не понятен, поэтому начальник полиции сказал, что на следующий день допрос будет производиться с английским переводчиком. Допрос должен был производить полицейский инспектор НАКАМУРА. Меня отозвали обратно в камеру. Спустя несколько минут меня вызвал тюремный надзиратель, чтобы подписать бумаги, необходимые для продовольственного снабжения. Когда я стоял перед столом, мимо меня прошел ОТТО (Одзаки. – М.А.) и сказал мне по-английски: „Будь готов, так как им известно все“».

В немецких кругах в Токио в конце 1941 г. сформировалась своя история провала нелегальной организации Зорге (информация была собрана агентом резидентуры под официальным прикрытием «Илиадой» и доложена в Центр), противоречивая и примитивная: «В конце лета 1941 г. в Японию прибыла немка, фамилия ее не установлена. Японская контрразведка получила от своих агентов в САШ [Северо Американские Штаты] сообщение о неблагонадежности прибывшей немки, которая, якобы, работает на СССР. За ней было установлено наблюдение. „ИНСОН“, имея связь с Москвой через рацию „ИЗОПА“, получил задание встретиться с прибывшей в баре „Империал отель“. Встреча была засечена японцами, ведущими наблюдение за немкой. Факт встречи „ИНСОНА“ с немкой привлек внимание контрразведки. За „ИНСОНОМ“ было установлено наблюдение, в результате чего установили его встречи с работником советского посольства. Одновременно было установлено наблюдение за „ИЗОПОМ“, который ежедневно встречался с „ИНСОНОМ“ и „ИНДОМ“.

Подозрение на „ИЗОПА“ усилилось в связи с тем, что:

1/ Жена „ИЗОПА“ рассказывала посторонним о том, что ее муж почти ежедневно выезжает за город на собственную дачу, несмотря на погоду и занятость /прим. рация находилась на даче и была заделана в диванном валике/.

2. Японская жандармерия давно засекла действующую в районе, где находилась дача „ИЗОПА“, рацию, но не могла обнаружить место установки. Установив наблюдение за временем появления „ИЗОПА“ на даче и работой засеченной станции, контрразведка определила, что это работает „ИЗОП“. При обыске на даче „ИЗОПА“ в его отсутствие обнаружили коротковолновую станцию и крупную сумму денег /ам. дол./. Наблюдением было установлено, что материалы для передачи „ИЗОП“ получает от „ИНСОНА“ и „ИНДА“ (Вукелич. – М.А.). В результате этого были арестованы „ИНСОН“, „ИЗОП“, „ИНД“ и несколько японцев, связанных с этой группой. Жена „ИЗОПА“ арестована. Жена „ИНД“ выехала осенью в Австралию. Японский суд приговорил „ИНСОНА“ и „ИЗОПА“ за шпионаж в пользу СССР к пожизненной каторге. На суде „ИЗОП“ сознался в своей работе на СССР».

Отношение к «Рамзаю» как к двойнику, работающему под контролем противника, порождало небрежность и невнимательность в деле изучения людей резидентуры, оценки агентурной ценности каждого из них. А отсутствие системы учета приводило к накапливанию необоснованных сомнений и подозрений и дезориентировало руководство Центра.

Было бы проще всего отнести все недостатки и ошибки руководства на счет тяжелых, болезненных процессов, которые переживал Центр вместе со всей страной, начиная с 1937 г. Массовые аресты работников Центра и периферии, многократная смена руководства Центра и основных сотрудников аппарата под прикрытием в Токио, огульное отрицание и охаивание всего, что было задумано или создано работниками, объявленными «врагами народа», приход на службу в разведку преданных Родине, но далеких от агентурной работы офицеров – все это, бесспорно, дезорганизовывало работу Центра и не могло не привести к целому ряду серьезных ошибок и в области руководства нелегальными резидентурами.

Однако ссылка только на внутриполитическую обстановку в стране, на объективные условия, нарушившие работу Центра, недостаточна. Серьезные недостатки и упущения в руководстве резидентурой имели место и до 1937 г., писал М. И. Сироткин. Недоверие к резидентуре «Рамзая» не могло родиться «из ничего», даже в обстановке 1937 г. Истоки «политического недоверия» к Зорге глубже, за пределами начала массовых репрессий, в том числе и в военной разведке. 1937 г. лишь способствовал тому, что начальные ошибочные сомнения и подозрения переросли в законченную уверенность в изменнической, «двойной» работе «Рамзая». Сомнения в «политической» надежности и разведывательной ценности «Рамзая» и резидентуры в целом – в любых условиях, даже в атмосфере подозрительности и шпиономании 1937 года, – могли быть легко рассеяны, если бы аппарат Центра располагал достоверными и полными сведениями, характеризующими как «Рамзая», так и его сотрудников, и имел бы возможность на основе конкретных данных судить о реальном положении вещей. Прежнее руководство Центра не имело достаточно ясного и правильного представления о личном составе, методах и условиях работы резидентуры, а после смены руководства и большей части сотрудников аппарата новые работники Центра знали о резидентуре еще меньше. Новые руководители не знали ни «Рамзая», ни его людей и не могли получить необходимых сведений из учетной документации, так как такая документация должным образом не велась.

В течение последних четырёх лет существования нелегальной резидентуры, по требованию руководства Центра, сотрудниками аппарата периодически составлялись справки на резидентуру «Рамзая». Ни на чем не основанное заключение, неверные или устаревшие сведения, занесенные когда-то в одну из справок, систематически переносились во все последующие, дополнялись новыми, нередко еще более сомнительными или неверными данными и приводили к ошибочным, ложным выводам. Одна из такого рода справок от 1941 г. содержала примечание: «Основные демографические данные Инсона и данные о его работе составлены зам. начальника отдела на память». «На память»!

Можно назвать ряд других ошибок и погрешностей резидентуры и Центра – нарушение конспирации, проявление невнимания к серьезным «мелочам» и т. п., – которые также могли сыграть роль в провале резидентуры.

Нельзя не отметить, что длительная «благополучная» деятельность резидентуры притупила внимание «Рамзая» и «Фрица» к требованиям конспирации: Зорге оставлял без контроля связи и «вербовочную» деятельность Мияги, смотрел сквозь пальцы на его «склонность к риску»; Клаузен допускал шифровку телеграмм в присутствии домработницы или врача, оставлял на столе или в незакрытом ящике стола полузашифрованные телеграммы и их оригиналы; с непонятной педантичностью, в течение ряда лет, вел никому не нужный дневник радиопередач, фиксируя длительность сеансов и количество переданных групп, не соблюдал режима радиопередач, проводя многочасовые передачи и позволяя радиослежке противника накопить обширный перехваченный материал, который после ареста с его же помощью был расшифрован; в течение трех лет в коммерческом предприятии Клаузена работал племянник инспектора полиции Накамура (был ли это действительно племянник?).

Аппарат Центра неоднократно проявлял небрежность при переводе денег («Фрицу», «Ингрид»). Искажение фамилии Клаузена в одном из переводов вызвало опасную процедуру расследования со стороны банковской администрации.

Ряд примеров можно было бы продолжить. Все эти нарушения, промахи и ошибки имели второстепенное значение, они лишь косвенно могли облегчить противнику раскрытие резидентуры, они сыграли роль в усугублении тяжести провала, содействовали контрразведке в выявлении важных деталей жизни и деятельности организации «Рамзая».

Знал ли Зорге и его помощники, что все они стали объектами пристального внимания полиции? Знали, но ничего не предпринимали.

Как утверждают некоторые авторы, Одзаки в числе других сотрудников ЮМЖД задолго до ареста был в поле зрении токко: в токко поступили жалобы на утечку секретной информации из исследовательского отдела ЮМЖД, где работал Одзаки. По словам Хоцуки Одзаки, негласное наблюдение за его сводным братом Ходзуми Одзаки было установлено в конце 1939 г. или начале 1940 г.[789].

Во второй половине 1940 г. Зорге отметил слежку за Вукеличем. 25 августа он сообщил Центру, что за домом «Жиголо» установлена слежка. Однако ни Центр, ни «Рамзай» ничего в этой связи не предприняли. На допросе 11 октября 1941 г. Мияги показал, что ему «давно казалось, что за ним ведется наружное наблюдение»[790]. Сводный брат Одзаки, ссылаясь на воспоминания Каваи Тэйкити, рассказывал: «Весной 1941 г. Каваи побывал у Мияги на улице Рютотё в районе Адзабу, где художник снимал комнатку… Когда Мияги повернулся к гостю, тот заметил, что он чем-то сильно взволнован.

– Какой-то странный тип все время торчит возле моего дома, – понизив голос до шепота, сказал Мияги. – Не нравится мне это. Боюсь, не расставляют ли нам сети.

Каваи стал замечать, что слежка ведется и за ним. Затем ему показалось, что „хвост“ увязался и за Одзаки. Это его особенно обеспокоило, и он попытался предостеречь Одзаки. Но тот как будто не придал этому значения. Однако вскоре, когда Одзаки, пригласив с собой Мияги, отправился с семьей за город полюбоваться цветением сливы, он убедился, что опасения Каваи не были напрасны»[791].

Сведения об установлении наблюдения задолго до ареста сообщаются в японской литературе и в отношении Зорге. Так, Тосито Оби указывает, что однажды (приблизительно весной 1941 г.) прокурор министерства юстиции Хироси Фунацу был приглашен в военное министерство, в управление, ведающее деятельностью кэмпэйтай, где ему сообщили, что Зорге находится под подозрением и за ним ведется слежка[792].

«В своих воспоминаниях Ханако Исии пишет, что еще в 1938 г. полиция впервые попыталась установить с ее помощью слежку за Зорге. В один из августовских дней к ней на квартиру в Хигаси Накано, где она проживала с матерью, явился одетый в штатское агент кэмпэйтай. Он начал расспрашивать о Зорге, о его занятиях, а затем потребовал принести что-либо напечатанное на машинке Рихарда Зорге. После отказа Исии агент попросил ее не говорить Зорге об этом визите и удалился. Конечно, она все рассказала Зорге.

Полиция на время оставила в покое Ханако Исии, но интерес к Зорге не утратила. В этом Ханако Исии убедилась в декабре 1938 г., случайно увидев того же самого агента вблизи домика, где проживал Рихард. А в мае 1939 г., после того как Зорге выехал в Шанхай и Гонконг, Ханако Исии снова навестил тот же агент. На этот раз его интересовало, куда уехал Зорге и надолго ли»[793].

«Летом 1941 г., – вспоминает Ханако Исии, – над Зорге начали сгущаться тучи. В июле меня вызвали на допрос в полицию и пытались заставить следить за Рихардом, уносить остающуюся после его работы копировальную бумагу, докладывать о всех его выездах. Я, конечно, наотрез отказалась. Жандарм, который вел допрос, попытался запугать меня, заявив, что они сделают так, что Зорге сам откажется от встреч со мной. Но я ему не верила: не такой был человек Рихард, чтобы поддаться на провокацию. Когда меня наконец отпустили, потребовав ничего не говорить Зорге, я поспешила домой и, разумеется, все до малейших подробностей рассказала Рихарду. Он, кажется, не особенно удивился моим новостям. Впрочем, это было до некоторой степени понятно: в довоенной Японии все женщины, имевшие знакомых иностранцев, были на учете в полиции и время от времени вызывались на допросы. Зорге весело рассмеялся и посоветовал в следующий раз, когда заявится жандарм, направить его к нему, он сам расскажет ему о своей работе.

Однако визиты жандармов участились. Они приходили, как правило, в отсутствие Рихарда (видимо, слежка за ним велась уже по всем правилам), подолгу расспрашивали о его делах: куда он ездит, кто к нему приходит, чем занят вечерами. Я, как умела, отводила подозрения шпиков. Но тревога, поселившаяся в сердце, уже не покидала меня.

В августе 1941 г. меня снова вызвали в полицию и потребовали, чтобы я ушла от Зорге. Я, конечно, отказалась. Когда об этом узнал Рихард, он очень возмутился. Я впервые видела его таким разгневанным. В тот же час он хотел послать телеграмму в Берлин, но, успокоившись и подумав, предложил мне уехать в Шанхай, обещая вскоре закончить свои дела в Токио и перебраться туда же. Однако мне не удалось получить паспорт»[794].

В 1941 г. полицейская слежка продолжается и делается все более интенсивной. Из «Отчета и объяснений по моей нелегальной деятельности в пользу СССР» от 1946 г. Клаузена: «До последних месяцев перед нашим арестом я не мог сказать, чтобы что-нибудь вызывало подозрение. Только за два месяца перед арестом переодетые полицейские из ТОРИДЗАКА (полицейское управление АОЯМА) приходили чаще обычного ко мне в дом. Несколько раз они не заставали меня дома, но мне сообщила об этом жена. Я сказал РИХАРДУ. РИХАРД, сказал, что этот же полицейский приходил и к нему, а также в дома других иностранцев. Этот полицейский спросил у меня фотографию, так как якобы фотография, которая была у них, была испорчена чернилами. Я и об этом сказал РИХАРДУ, но мы решили, что в этом нет ничего подозрительного. Этот же полицейский просил у РИХАРДА его машинку, так как якобы хотел что-то напечатать. РИХАРД не дал машинку, но предложил принести то, что он хотел напечатать, но он не принес…

РИХАРД последние месяцы перед арестом болел, у него было плохо с сердцем. Я часто бывал у него и помогал ему. Он лежал в постели и диктовал мне телеграммы, которые я должен был отправить. Немецкий посол часто посылал к нему девушку, которая должна была ухаживать за ним. Это было, конечно, для нас невыгодно, но отказаться было нельзя. Дважды немецкий посол ОТТ приходил к нему, когда у него был я. Он спросил у меня: „Что Вы думаете насчет отправки ЗОРГЕ в госпиталь, мистер КЛАУЗЕН?“ – „Это было бы лучше всего“, – ответил я ему. Однажды, когда пришел ОТТ, у ЗОРГЕ был ДЖО (Мияги. – М.А.). ОТТ посмотрел на него очень пристально, но ничего не сказал».

Из отчета Анны Клаузен 1946 г.: «Последние три недели до нашего ареста к нам стал часто приходить полицейский АОЯМА (из полицейского управления Аояма. – М.А.). Он сидел и болтал про скучные нелепости. Я передала об этом МАКСУ, РИХАРДУ. РИХАРД сказал, что этот полицейский дурак».

Косвенное указание на то, что к началу 1941 г. японская полиция уже выявила связь нелегальной резидентуры с советским аппаратом под прикрытием посольства СССР содержится в «Мемуарах» Вальтера Шелленберга. Последний рассказывает: «В Берлин приехала (весной 1941 г. – М.А.) комиссия японской полиции, и во время нашей беседы руководитель комиссии спросил меня, не держит ли Мейзингер под надзором определенных немецких представителей в Токио. Я ответил отрицательно, но японец, между прочим, добавил, что если это все-таки имеет место, то Мейзингеру могла бы быть оказана квалифицированная помощь со стороны японской полиции. Позже, конечно, Мейзингер нас старался убедить, что он не сказал ни единого слова органам безопасности Японии о Зорге. Может быть, и в самом деле это было так, но в чем не было никакого сомнения, так это в том, что Мейзингер работал очень грубо, чем и привлек внимание японской полиции и самого Зорге»[795]. Шелленберг зря ставит Мейзингеру в вину «грубую работу». Мейзингер усиленно пьянствовал, нередко разделяя компанию с «Рамзаем», и меньше всего повинен в провале резидентуры.

Если представитель японской полиции в разговоре с Шелленбергом имел в виду Зорге, это следует отнести исключительно к тому, что полиция вскрыла связь нелегальной резидентуры с советским аппаратом под официальным прикрытием и взяла под жесткий контроль «Рамзая» и его связи.

Японским властям было хорошо известно, какое положение занимал Зорге в германском посольстве. Еще в период подготовки арестов членов группы в японских верхах высказывались опасения, как бы опрометчивые действия японской полиции не привели к нежелательным осложнениям во взаимоотношениях Германии и Японии. Поэтому план арестов членов группы стал предметом тщательного обсуждения в руководящих юридических и полицейских органах.

Вот как об этом рассказывал впоследствии один из чинов токко, руководивших подготовкой арестов участников группы Зорге (по мнению С. Л. Будкевича, это был инспектор Охаси Хидэо): «Поскольку контуры всей организации были уже выявлены, я, понимая, что это нелегкое и очень важное дело, стремился захватить полностью все вещественные доказательства: радиопередатчик, фотоаппараты и т. д. Кроме того, я опасался возможности побега. Приняв решение, я доложил о разработанном способе арестов в высшую инстанцию.

Однако Одзаки входил в состав „мозгового треста“ третьего кабинета Коноэ, а Зорге являлся советником германского посла. Кроме того, оба они были известными журналистами. Поэтому имелось опасение: если как-нибудь неумело коснуться Зорге, то этим можно вызвать раздражение со стороны Германии. Кабинет Коноэ был уже на грани падения, и, видимо, поэтому министры внутренних дел и юстиции этого кабинета, а также высшие чины прокуратуры не очень-то спешили дать свою санкцию. Тогда я позвонил начальнику идеологического отдела прокуратуры Накамура и настойчиво потребовал решения вопроса»[796].

Главное полицейское управление и прокуратура Токийского округа настаивали на одновременном аресте всех членов группы. Но верховная прокуратура колебалась и не давала на это согласия. В конце концов, было решено установить за Зорге, Вукеличем и Клаузеном более тщательное наблюдение, но начать с ареста японских членов группы. Расчет состоял в том, что допрос японцев даст дополнительные формальные улики против Зорге, которые позволят обвинить его в нарушении японских законов. «Спасательным поясом» для Одзаки (не имел отношение ни к Мияги, ни к другим агентам из числа японцев), а, следовательно, для Зорге, Клаузена и Вукелича, являлось существование правительства Коноэ. Уход Коноэ Фумимаро в отставку дал арестам «зеленый свет».

«Во вторник вечером 14 октября Зорге договорился с Одзаки о встрече в ресторане „Азия“ в здании ЮМЖД. Однако он прождал напрасно. Через два дня к Зорге должен был прийти Мияги, однако он тоже исчез. В пятницу 17 октября к Зорге по предварительной договоренности пришли Клаузен и Вукелич. Встреча прошла в атмосфере растущего беспокойства. Вукелич позвонил Одзаки в офис ЮМЖД, но не получил ответа»[797]. Встреча, на которую не пришел Одзаки, скорее всего должна была состояться вечером 15 октября.

Как писал в тюрьме Одзаки, «утром 15 октября 1941 года полчища прокуроров обрушились на нас. У меня в течение нескольких дней были дурные предчувствия, и в то утро я уже знал, что близок час расплаты. Убедившись, что Йоко ушла в школу, поскольку мне страшно не хотелось, чтобы дочь присутствовала при этом, я ушел из дома, даже не взглянув на жену и ничего не сказав ей на прощание. Я чувствовал, что с моим арестом все кончится. И все кончилось.

Когда меня допрашивали в тот день после полудня, вопросы касались, как я и ожидал, моих отношений с Зорге. Я понял, что раскрыта вся сеть, и сказал себе, что все кончено»[798].

О днях, предшествовавших арестам, Макс Клаузен оставил свидетельство, и не одно. В «Отчете и объяснениях по моей нелегальной деятельности в пользу СССР» от 1946 г. он писал: «В начале октября ОТТО был у РИХАРДА, я тоже был там. РИХАРД и ОТТО обсуждали вероятность войны между США и Японией. Это был последний раз, когда мы видели ОТТО. РИХАРД договорился с ним встретиться в здании ЮМЖД в русском ресторане, но ОТТО не пришел. ДЖО последний раз был 6 октября. Он тоже должен был появиться через неделю, но исчез. 4 октября у меня была связь с Висбаденом. В этот день я отправил около 500 групп. Это было в доме БРАНКО.

После этого я попытался соединиться с Висбаденом из моего дома, но ничего не получилось. Это бывало и раньше, я от 3 до 4 недель не мог установить связь с Висбаденом. Иногда были плохие воздушные условия, иногда не работал мой передатчик. ЭДИТ выехала из Токио в Австралию в конце сентября, и ее дом был уже не пригоден для работы.

17 октября накануне нашего ареста БРАНКО и я были у РИХАРДА. В этот день вышел в отставку КОНОЭ, и РИХАРД хотел дать мне телеграмму по случаю этого, но решил отложить, так как хотел достать больше сведений. Так как у меня было тогда около 1.000 не отправленных групп, то РИХАРД сказал мне, чтобы я отправил наиболее важные сообщения. В этот вечер я чувствовал себя плохо и ушел из дома РИХАРДА около 8 часов. Выйдя, на углу я встретил полицейского Аояма, который спросил меня, куда я иду. Я ответил, что иду домой, и сел на трамвай. Дома я решил зашифровать последние телеграммы, которые я получил от РИХАРДА. Но я их не окончил и убрал в стол. Следующий день был праздничный, и, так как бой не приходил на работу в такие дни, я решил продолжить работу утром».

На следующий день 18 октября в 8 часов утра Клаузен был арестован.

И еще один вариант встречи европейцев-членов резидентуры Зорге, накануне их ареста в изложении того же Клаузена: «17 октября, около 7 часов вечера я пришел к Зорге, который находился тогда в постели, чтобы поговорить о нашей тайной работе. Когда я пришел, они с Вукеличем выпивали, и я присоединился к ним, открыв бутылку саке, которую принес с собой. Атмосфера была тяжелой, и Зорге мрачно сказал – как если бы наша судьба была предрешена: „Ни Джо, ни Одзаки не явились на встречу. Должно быть, их арестовала полиция“.

Меня охватил непонятный страх, и минут через десять я ушел. Мы не говорили, что мы будем делать, если нас арестуют»[799].

Судя по всему, за два дня до ареста Зорге – 16 октября – у него была Ханако Исии. Зорге попытался не подать виду, что его тревожит исчезновение Мияги и Одзаки. Из воспоминаний Ханако: «8 [18] октября 1941 г. был арестован и сам Рихард. Накануне он был как всегда спокоен и даже весел. Много шутил, смеялся. Однако после ужина он настаивал, чтобы я уехала к матери, стараясь, видимо, как можно меньше причинить огорчений своим близким. Он, вероятно, уже знал, что круг сомкнулся, и приближалась развязка»[800].

11 октября 1964 г. генерал-майор запаса Воронин К. А. докладывал заместителю начальника ГРУ Генштаба ВС генерал-полковнику Мамсурову Х. Д.:

«ГЕНЕРАЛ-ПОЛКОВНИКУ

товарищу МАМСУРОВУ Х.Д.

В соответствии с Вашей просьбой я в своей записке попытаюсь кратко по памяти изложить некоторые данные по руководству резидентурой „Рамзая“ в Токио и осветить следующие вопросы:

1. Обстановка в ГРУ накануне Великой Отечественной войны.

2. Отношение руководства ГРУ к нелегальной резидентуре „Рамзая“ и особенно, к ее резиденту Зорге.

3. Одна из возможных причин провала резидентуры.

4. Краткие выводы и пожелания.

1.

Обстановка в ГРУ накануне Великой Отечественной войны.

Массовые репрессии руководящего состава ГРУ к концу 1938 года сменились частой заменой руководства. За три предвоенных года: с 1938 по 1941 г., сменилось пять начальников ГРУ (генералы ГЕНДИН, ПРОСКУРОВ, ГОЛИКОВ, ИЛЬИЧЕВ) (автором докладной записки пропущена фамилия еще одного начальника ГРУ – Орлова А. Г. – М.А.). Большинство из них разведывательной подготовки совершенно не имели и поэтому разведкой не интересовались и ею по существу не руководили. Главная задача их заключалась в очищении разведывательного аппарата и агентурной сети за рубежом от неблагонадежных и подозрительных лиц. Новой сети не создавалось. Некоторые начальники считали, что история разведки начинается со дня его вступления в должность. Все, что было создано до этого, считалось плохим, ненадежным и даже вражеским. Такая мысль навязывалась и подчиненным начальникам, некоторые из которых, в угоду своим старшим начальникам и с их благословения разоряли разведывательный аппарат и губили дорогостоящую агентурную сеть за рубежом, создававшуюся длительным и упорным трудом разведчиков.

Такое лихорадочное состояние центральных органов разведки застала Великая Отечественная война в 1941 году.

2.

Отношение руководства ГРУ к нелегальной резидентуре

„РАМЗАЯ“ в Токио и к ее резиденту РИХАРУ ЗОРГЕ.

Атмосфера политического недоверия сложилась и вокруг резидентуры „РАМЗАЯ“ и ее резидента ЗОРГЕ.

В связи с объединением японского и маньчжурского отделений, я, как начальник объединенного японо-маньчжурского отделения, в начале 1940 года принял от полковника ПОПОВА П.А. легальный разведывательный аппарат в Японии и нелегальную разведывательную резидентуру „РАМЗАЯ“ (ЗОРГЕ). Тов. ПОПОВ давал отрицательную характеристику ЗОРГЕ, называя его фашистом, работающим против СССР по заданию немецкой или японской контрразведок.

Тов. ПОПОВ предполагал, что немецкая или японская разведки использовали ЗОРГЕ в целях дезинформации Советского правительства и ослабления нашего валютного фонда. Он считал, что ЗОРГЕ провален давно, еще в бытность его резидентом в Шанхае.

При этом он исходил из следующих данных:

а) Радист „РАМЗАЯ“ сообщил, что когда он пришел в английскую больницу, чтобы навестить больного ЗОРГЕ, английский полицейский, якобы, предупредил его быть осторожным с доктором ЗОРГЕ, поскольку он является агентом ГПУ.

(Почему вдруг он сказал это радисту?).

б) Его первая жена в Берлине, с которой он развелся, работала в юридической консультации в гестапо и она знала, что ее муж – коммунист, работал в Коминтерне и под своей фамилией работает в Токио. Об этом она могла сказать гестапо, т. к. ЗОРГЕ для нее как муж был потерян.

(Могла и не сказать об этом).

в) В Шанхае был арестован агент, быв. резидентуры ЗОРГЕ, который ездил к нему в Японию для связи. Он мог сказать о ЗОРГЕ при допросах.

(Мог и не сказать).

г) Малоценная информация ЗОРГЕ.

На основе этих малоубедительных данных ЗОРГЕ не доверяли. К его информации относились недоверчиво, считая ее дезинформацией, часто она не изучалась, не переводилась, не обрабатывалась и командованию не докладывалась.

Позднее, после изучения дел, мне стало ясно, что от ЗОРГЕ поступала и ценная информация, в том числе фотодокументы:

– Доклады Главному штабу немецкой армии немецких офицеров-стажеров в японской армии о состоянии японской армии;

– Радиограмма о секретном совещании у Сталина 17 апреля 1940 года, на котором присутствовали послы США, Англии и Франции. Предполагалась возможность создания антигитлеровской коалиции. На этой телеграмме была резолюция т. Молотова: „Такие телеграммы направлять мне незамедлительно“;

– Доклад самого ЗОРГЕ, составленный на основе данных немецкого посольства, о планах нападения Германии на Польшу 1 сентября 1939 года. Этот доклад прибыл в ГРУ вовремя, но был переведен на русский язык только зимой 1940 года, т. е. после свершившихся фактов.

События 1939 года полностью подтвердили достоверность доклада ЗОРГЕ. Однако он не был доложен Командованию Советской Армии, т. к. комдив ПРОСКУРОВ был в немилости у нового Министра обороны Маршала т. ТИМОШЕНКО и боялся ему доложить о такой преступной безответственности офицеров ГРУ, начальником которого он являлся. Тов. ПРОСКУРОВ решил ограничиться наложением взысканий своей властью: начальнику японского отделения полковнику ПОПОВУ был объявлен строгий выговор и предупреждение о несоответствии в должности, а и.о. начальника отдела полковнику т. КИСЛЕНКО А.П. – выговор.

В качестве награждения за ценную информацию ЗОРГЕ было переслано 1000 ам. долларов на приобретение малолитражной машины „Бэби-кар“, о чем он давно просил.

Имея эти данные, я и мои заместители полковники ЯКИМОВ и СОНИН, начальник японо-китайского информационного отделения т. ВОРОНЦОВ Т.Ф. и некоторые другие в отношении ЗОРГЕ имели другое мнение. Мы считали, что подобную „дезинформацию“ контрразведка дать не могла. Значит с „РАМЗАЕМ“ надо работать, но его информацию тщательно изучать и проверять.

С прибытием нового начальника ГРУ тов. ГОЛИКОВА Ф.И. летом 1940 года я был вызван в Москву из командировки для доклада о состоянии разведывательной сети. Когда дело дошло до сети „РАМЗАЯ“, т. ГОЛИКОВ сказал, что об этой резидентуре ему подробно докладывал т. ПОПОВ и мне докладывать не следует. Тов. ГОЛИКОВ был информирован о моих разногласиях с ПОПОВЫМ в оценке резидентуры „РАМЗАЯ“.

Для подтверждения своих предположений о нечестности ЗОРГЕ тов. ПОПОВ допрашивал в тюрьме бывшего начальника японского отделения полковника СИРОТКИНА, арестованного как „врага народа“, который на вопрос ПОПОВА ответил, что он выдал резидентуру „РАМЗАЯ“ японской контрразведке.

(Зимой 1962–63 г.г., я встретил реабилитированного СИРОТКИНА в д/к им. Горбунова на семинаре пропагандистов Киевского РК. На мой вопрос, верно ли он сказал ПОПОВУ в тюрьме, что выдал резидентуру „РАМЗАЯ“ японской контрразведке, он ответил, что верно. Но он был тогда в удрученном состоянии, и ответил ему так небрежно).

После такого заявления СИРОТКИНА с нами перестали считаться. Оскорбляли, особенно это делал начальник политотдела бриг. комиссар тов. ИЛЬИЧЕВ И.И.

Для решения вопроса о ЗОРГЕ в Москву был вызван наш резидент в Японии, военный атташе полковник ГУЩЕНКО.

Все офицеры, которые поддерживали ЗОРГЕ (ВОРОНИН, КИСЛЕНКО, ВОРОНЦОВ, ЯКИМОВ), были освобождены от занимаемых должностей и переведены на другую работу. Я был направлен в войска, в Приморье начальником РО 25 армии.

К резидентуре „РАМЗАЯ“ по существу никто не возвращался. Только весной 1957 года, в связи с моим увольнением в запас, генерал-майор т. ФЕДОРОВ А.Ф., который ведал научно-исследовательской работой в ГРУ, и зам. начальника ГРУ по политчасти генерал-майор т. РЯПОСОВ Н.И. советовали мне написать труд „Уроки провала резидентуры РАМЗАЯ“.

Я работал в архиве 2,5 месяца и составил подробный план этой работы, который был утвержден генерал-полковником т. ШАЛИНЫМ. Однако мне писать так и не пришлось, т. к. стали чинить препятствия в получении необходимых документов на ЗОРГЕ (многих документов в архиве не было) и в пользовании секретной библиотекой.

3.

Одна из возможных причин провала резидентуры.

В моем плане „Уроков провала резидентуры РАМЗАЯ“ в 1957 году я указывал, что одной из возможных причин провала были грубые ошибки в руководстве резидентурой со стороны Центра.

Они заключались в следующем:

а) Не было единого руководства резидентурой. Документы на резидентуру „РАМЗАЯ“ были в отделении, а руководство ею было возложено на зам. начальника отдела полковника ПОПОВА, как на хорошо знающего эту сеть. Он имел радиопереписку с резидентом, а офицеры отделения превращались в технических исполнителей. (Снятие копий с телеграмм, подшивка документов). Не принимали даже участия в обсуждении дел резидентуры. Никто – ни я, ни офицеры – не присутствовали при докладе начальнику ГРУ военного атташе т. ГУЩЕНКО – нашего резидента в Японии. Никто из нас не присутствовал также при передаче ему на связь резидентуры „РАМЗАЯ“. Ясно, что при споре рождалась бы истина, и ошибки могло и не быть.

б) Несмотря на сложную агентурную обстановку в Японии и усиленную радио слежку в воздухе, Центр посылал излишние запросы по радио и требовал т. н. контрольных заданий в целях проверки его честности. Этим подвергались неоправданному риску его агенты.

в) И, наконец, самая крупная ошибка Центра – это передача „РАМЗАЯ“ на связь нашему работнику посольства в целях проверки его благонадежности.

К этому времени, за работниками сов. посольства было установлено неослабное наблюдение японской контрразведки. (Антикоминтерновский пакт с Германией; наша помощь Китаю в антияпонской войне). Не исключено, что японцы засекли даже „случайные“ контакты наших людей с резидентурой „РАМЗАЯ“. А это, если ЗОРГЕ уже разрабатывался японской контрразведкой, показало, что он является именно советским разведчиком, что дало им основание разрабатывать его активнее, действовать смелее и нахальнее, не считаясь с тем, что они имеют дело с их друзьями по блоку, немцами, или действовали в сотрудничестве с гестапо.

Мне было известно, что ЗОРГЕ представлял нашему военному атташе в Японии весьма ценные фотодокументы немецкого посольства и свои суммированные доклады о политике японского правительства и о сосредоточении немецких дивизий на советской границе, которые были сгруппированы на трех направлениях: северо-западном (Ленинградском), центральном (Московском) и южном (Киевском) направлениях. Указывалось время нападения – 20 июня 1941 года.

Последние сообщения ЗОРГЕ и его поведение на следствии и суде подтвердили, что ЗОРГЕ был честным человеком, умным и деятельным разведчиком, заслуживающим высокой оценки.

Можно ли было спасти ЗОРГЕ?

Я думаю, что попытку к этому, надо было бы сделать, даже без вмешательства правительства или нашего посла в Японии. (Японцы могли потребовать в обмен на ЗОРГЕ нашего нейтралитета). Достаточно было бы поручить нашему рядовому работнику посольства со служебным паспортом предупредить представителя японской контрразведки быть осторожнее с доктором ЗОРГЕ. Зная характер японцев, такое заявление нашего человека сейчас же стало бы известным высшим инстанциям, и японцы, оказавшиеся в тяжелом положении в связи с поражением на советско-германском фронте их союзника Германии, ЗОРГЕ не казнили бы.

ВЫВОДЫ И ПОЖЕЛАНИЯ

1. Нельзя так часто менять руководителей стратегической разведки, а ГРУ превращать в проходной двор. Конечно, руководитель разведки должен быть крупным, авторитетным, партийным или государственным деятелем. Но его надо подготовить, хотя бы по основам стратегической разведки, и дать ему влиятельных советников по разведке, с мнением которых он считался бы.

2. Хотя с опозданием, но нам тоже надо поднять ЗОРГЕ, отметить подвиг советского разведчика и на этом воспитывать наших молодых разведчиков.

ГЕНЕРАЛ-МАЙОР ЗАПАСА ВОРОНИН

11 октября 1964 года».