Лишь по истечении 1–2-х месяцев после приезда Макс Клаузен предпринял первые шаги по обеспечению своей легализации.

Как указывал Клаузен в своем «Отчете и объяснениях по моей нелегальной деятельности в пользу СССР», он руководствовался следующими соображениями: «Можно было обратиться в коммерческую палату с просьбой дать адреса иностранных фирм, желающих вступить в деловую связь с другими фирмами. Это создало бы видимость какого-то занятия и могло бы обеспечить крышу, но лишь на несколько месяцев, а не на годы. Фактическое развитие деловых связей с иностранными фирмами требует весьма солидного финансирования, иначе полиция очень скоро и просто обнаружит, что это только крыша для какой-то другой деятельности.

Нужно было найти такого рода дело, которое позволяло реально и надежно обеспечить себя от подозрений со стороны полиции».

Полученные (в счет легализационного фонда) 2 тыс. ам. долларов необходимо было использовать в каком-то деле так, чтобы «это стало известно людям, а через них полиции».

Эти соображения и привели Клаузена к мысли использовать в качестве компаньона японца Исери (Изери), с которым он познакомился на пароходе по пути следования из Сан-Франциско в Токио. Историю отношений с ним «Фриц» излагает следующим образом: «Имя японца, которого я встретил на пароходе, было Изери. Он все время крутился около меня, так что я мог предположить, что он японский шпик. Поэтому, приехав в Токио, я счел необходимым познакомить его со своими „делами“. Я опросил его, не знает ли он какой-либо фирмы со стоящим товаром, который можно было бы экспортировать. Изери очень хорошо говорил по-английски, и я предложил ему стать моим партнером. Я знал, что приглашаю самого дьявола, но было лучше держать его в курсе моих дел, чем отдалять от себя. Он нашел тогда фабрику, производящую дождевые плащи из бумаги».

С владельцем этой фабрики японцем Танакой был заключен соответствующий контракт. Клаузен приобрел права единственного представителя по продаже плащей в Америке и Восточной Азии, обязуясь выплачивать за это Танаке ежегодно 2 тысячи иен.

В дополнение к этому Макс в компании с Исери организовал торговлю жемчугом, скупая его через посредников у фермеров, культивировавших устриц-жемчужниц. Этот начальный период развертывания коммерческой деятельности Клаузен описывает так: «Мы взяли у Танаки образцы товаров и отправили их заграницу. Кроме того, Изери вступил в связь с торговцами, которые скупали жемчуг у фермеров, культивирующих жемчужниц, а не у Микимото (глава крупной японской фирмы, производившей искусственно культивируемый жемчуг. – М.А.). Этот жемчуг дешевле, но не хуже. Я финансировал Изери деньгами, а он ходил по большим отелям и продавал жемчуг туристам. Я получал комиссионные. Несмотря на его желание работать со мной, я никогда не забывал об осторожности. Меня интересовало, почему этот человек с готовностью ходит по отелям. Может быть, он полицейский, который должен присматривать за иностранцами в отелях, думал я. Я сказал свое мнение Рамзаю. Рамзай, зная, что я не обнаружу перед Изери свою настоящую деятельность, предложил мне продолжать работать с ним, соблюдая осторожность».

Торговля плащами и жемчугом как небольшое коммерческое дело создавало крышу, но в перспективе оно не могло обеспечить солидность и долговременность. И Клаузен начал подыскивать еще какую-то, более основательную коммерцию.

В 1936 году через владельца немецкого ресторана Кетеля он познакомился с немцем Ферстером, имевшим в пригороде Токио Омори небольшое ремонтно-торговое предприятие: ремонт автомашин и мотоциклов, а также представительство от американских фирм по торговле в Японии и Китае мотоциклами, велосипедами, автомаслом, графитом и т. п. «У него… не было денег для налаживания дела. Я помог ему деньгами и стал его партнером по делу. ФЕРСТЕР был настоящим бандитом, но он умел хорошо рекламировать свое дело, и это было как раз то, что мне было нужно. Теперь я был участником в экспортно-импортном деле и компаньоном небольшой мастерской… В течение 2-х лет я вложил всего в дело 15600 иен. Мы производили ремонт автомашин, импортировали мотоциклы и т. п. Прибыли от этого дела я почти не получал, т. к. ФЕРСТЕР был нечестен… Через меня он обогатился, однако получить деньги от него обратно было очень трудно. Я их вернул при содействии немецкого консульства. Я затеял дело против ФЕРСТЕРА через консульство, чтобы не потерять свой престиж».

Став партнером Ферстера, Макс, однако, не считал завершенным дело по устройству своей крыши. Он поставил своей целью создать самостоятельное надежное коммерческое предприятие, дающее прибыль, которая могла бы стать дополнительным источником материального снабжения резидентуры.

В отчете о своей легализации в 1936 году он писал: «Если бы я получил еще 5000 ам. долларов, я смог бы через 4–5 месяцев вернуть эти деньги и, кроме того, быть независимым от нашей фирмы. Возможно, что я смогу даже помочь здешнему нашему аппарату. Я намерен в отношении моей легализации работать так же, как и по моей основной работе, так как я хочу, кроме всего прочего, еще добыть средства для фирмы, чего до сих пор никто из нас еще не делал». В 1936 году для развития коммерческой деятельности «Фриц» получил 3000 ам. долларов, вместо запрошенных 5000.

Летом 1937 г. «Фриц» начал последний, наиболее успешный и эффективный этап своей предпринимательской деятельности. В одной из местных газет – «Джэпэн Адвертайзер» – появилось объявление некоего Штейнлауфа, предлагавшего продать патент на производство копировальных аппаратов. Он выдавал эти аппараты за свое изобретение, поскольку они были еще неизвестны в Японии. Клаузен встретился с Штейнлауфом, «немецким евреем», и, после ознакомления с техникой, заключил с ним соглашение и отправился по различным учреждениям и учебным заведениям.

Демонстрация аппарата имела успех: сразу поступило много заказов. Клаузен приобрел у Штейнлауфа специальные пластины и люминесцентную краску и приступил к производству аппаратов.

На первых порах его ждала неудача: из купленных пластин три четверти оказались негодными. К счастью, Клаузен заплатил за них лишь часть денег, а Штейнлауф, видимо, зная качество своего товара, поспешил уехать из Японии, не ожидая окончательных расчетов. Макс не потерял присутствия духа и отправил письмо гамбургской фирме «Швикер» с просьбой выслать ему образцы краски, которые вскоре были получены. Испытание дало результаты лучшие, чем пластины и краски Штейнлауфа. Клаузен приступил к массовому изготовлению аппаратов, получивших большой спрос со стороны различных учреждений, заводов, воинских частей, университетов и т. п.

Позднее «Фриц» сконструировал и стал производить аппарат для синей светокопировки. Дело стало разрастаться.

Еще в 1936 году Клаузен завел себе что-то вроде офиса, сняв полкомнаты у японской конторы, экспортировавшей японские фильмы. В конце 1937 г. контора переехала на Гавайи, уступив все помещение Клаузену.

В начале 1938 г., с развертыванием производства и продажи аппаратов, для работы потребовалось больше людей, контора стала мала. «Мой деловой офис находился на Симбаси 2 Тйоме КАРСУМОРИ билдинг. В апреле 1938 г. я снял здесь одну комнату, спустя некоторое время я снял еще две комнаты. В нем работали: бухгалтер, заведующий торговлей, 3–4 продавца, 2–3 боя и одна машинистка. Фабрика находилась в Адзабу-ку около моего дома. Я занимался производством машин для копирования документов, книг и т. д. Кроме того, я торговал некоторыми фотопринадлежностями помимо аппаратов. Для продажи этих товаров у меня было агентство от таких больших компаний, как ОРИЕНТИЛЬ и Сакура».

«Мне пришлось зарегистрировать свою фирму, – пишет Клаузен, – которую я назвал М. Клаузен и К°», выступая единоличным владельцем.

В середине 1939 г. в предприятии «Фрица» уже работало 10 рабочих и 18 служащих. В том же году предпринимательская деятельность Клаузена вышла за пределы Токио: он открыл отделение в Мукдене под названием: «Фудзита Иоко М. Клаузен и К°», а также агентство на Формозе (Тайване). В 1939 году предприятие дало 14 тыс. иен чистого дохода; в 1940-м – 4500 иен.

Поскольку фирма принадлежала одному Клаузену, он должен был платить большие налоги. Поэтому в мае 1941 г. он решил пригласить в компаньоны двух японцев-продавцов и своего помощника немца Папендика. У компании под названием «Госи Кайся М. Клаузен К°» был капитал 100 тыс. иен: 85 тыс. вложил Клаузен и по 5 тыс. – компаньоны.

Состояние фирмы к октябрю 1941 г. Клаузен характеризовал так:

«Месячный оборот дела был примерно 10 тыс. иен. Актив фирмы в день образования объединенной компании был 85 тыс. иен. До дня моего ареста он вырос до 150 тыс. иен, включая 15 тыс. иен других трех пайщиков. Конфискованы были только книги и прочие посменные материалы в конторе. Все это я получил обратно, когда был заключен в тюрьму в феврале 1945 г.».

В своих отчетах о состоянии дел Клаузен допускал явные неточности и не давал полной и ясной картины финансового состояния своего предприятия. Нельзя не отметить также, что он совершенно обошел молчанием вопрос о покупке дома в пригороде Токио. Надо думать, что стоимость дома была оплачена за счет прибылей фирмы и составила несколько десятков тыс. иен.

Вложенный в торговлю фотопринадлежностями капитал «Фрица» достиг 38–40 тыс. ам. долларов (ок.135 тыс. иен) от крупных компаний: «Ориенталь» и «Сакура фото К°». К 1941 году для легализации Клаузена Центр выделил всего 8 тыс. ам. долларов.

В деле легализации и организации коммерческой крыши Клаузен отводил серьезное место вопросу взаимоотношений с домашней прислугой, работниками предприятия, учитывая, что, как правило, все работники-японцы «подставляются» полицией для установления систематического внутреннего наблюдения.

Говоря о домашней прислуге (боях, амах), Клаузен рекомендовал, соблюдая строгую конспиративность, предоставлять ей широкую возможность свободно наблюдать официальную сторону своей жизни, поведение, домашний распорядок. Эта постоянная свободная возможность наблюдения с течением времени должна была притупить бдительность агента.

«Первое, что мне было нужно, – рассуждал „Фриц“, – это бой, для которого мой дом открыт целиком в рабочее время. Я должен дать ему возможность осмотреть все в моем доме и проследить за моими действиями. Об этом его спросит полиция. Если он всегда видит, что происходит в моем доме, он рано или поздно прекратит следить за мной, так как ему это надоест».

Подыскивая боя, Клаузен вновь решил действовать «через самого дьявола»: он обратился к своему компаньону-японцу Исерис просьбой порекомендовать ему человека, считая, что «лучше взять прислугу прямо у японского шпика». «Он прислал мне Фудзивару, – рассказывал „Фриц“, – о котором я позднее узнал, что он является племянником инспектора полиции Накамуры. Поэтому пришлось действовать вдвойне осторожно. Он проработал у меня три года и всегда давал обо мне очень хорошие отзывы в своих донесениях дяде. Это мне сообщил сам Накамура при допросе после моего ареста».

Вряд ли подобный опыт – трудоустройство у себя на фирме племянника полицейского инспектора – следует рассматривать как образец для практической деятельности нелегала.

Вступая в компанию с Ферстером, Клаузен, не имея опыта в коммерческих делах, решил подыскать помощника, который помог бы ему наладить дело. Немец Кранц, – старый знакомый «Фрица» по Мукдену, познакомил его с безработным немцем по фамилии Престин. Престин помог ему наладить и развернуть производство копировальных аппаратов. Однако, наряду с деловыми качествами, он обладал серьезным недостатком: имел «слабый характер, много пил, не считаясь с тем, чьи деньги он тратит». Выполняя одно поручение Клаузена, он отправился в Кобэ и там прокутил все деньги, полученные от должника фирмы, после чего отправился в Нагоя – с намерением повторить то же самое с другим должником. Клаузен предложил Исери послать в Нагоя переодетого полицейского, чтобы задержать Престина, что и было сделано. Клаузен уступил слезным просьбам и обещаниям Престина. Его освободили, и он снова стал работать у «Фрица». Однако при подведении баланса за 1938 год обнаружилось, что Престин сумел украсть и растратить около 16 тыс. иен. «Клаузен» обратился в немецкое консульство и добился отправки Престина в Германию. Взамен был нанят другой помощник – немец, профессионал-букинист, 60-тилетний Папендик.

Обращение Клаузена к содействию полиции и немецкого консульства по делу Престина следует признать совершенно правильным, так как это способствовало укреплению его репутации как делового коммерсанта, защищающего свои интересы.

Говоря о взаимоотношениях с партнерами и служащими фирмы, Клаузен подчеркивал необходимость тщательной маскировки денежных средств, поступающих в адрес нелегала. Во избежание опасных недоразумений Клаузен считал необходимым открыть в банке два текущих счета: один для фирмы, другой – для личных нужд. Деньги, предназначенные резидентуре, Центр должен был переводить только на личный счет, через указанные им банки.

«Некоторые говорят, что мы должны лучше прятаться от полиции, – писал Клаузен. – Это ошибочная точка зрения. Нужно показываться как можно чаще. Полиция не столько следит за мной лично, сколько за людьми, с которыми я имею связи. Этих людей полиция будет спрашивать обо мне. Поэтому нужно бывать как можно больше с людьми. С этими людьми следует говорить о деле и личных интересах, но не о политике, за исключением разве лишь тех вопросов, которые могут представлять непосредственный интерес для коммерсанта: полиция никогда не поверит, что торговец может интересоваться политикой.

В качестве крыши удобно иметь такое дело, которое трудно контролируется полицией. Но если она может контролировать его, то она должна видеть, что доходов от дела хватает на жизнь…

Нужно проявлять интерес к различным коммерческим делам, разного рода сделкам и действовать так, чтобы это могло стать известным полиции».

В качестве иллюстрации Клаузен привел пример из личной практики, свидетельствовавший о его коммерческой жилке:

«У меня был бэби-кар (маленькая автомашина). Мне представился случай продать ее за 6 тыс. иен. В другом месте я мог купить машину за 4500 иен. Я отправился к агенту по продаже автомашин и продал через него автомобиль. За это я уплатил ему 200 иен. Затем я направился к человеку, продававшему машину, и пошел с ним к агенту. Тот осмотрел машину и оценил ее в 3900 иен.

За эту цену я ее купил, а разницу между 4500 и 3900 иен мы разделили. Это дело можно было провести без агента, но тогда бы я не выгадал при этом, и полиция не узнала бы об этой сделке. При ведении дела через агента я плачу определенный налог, что делает мою сделку открытой».

«Важный момент поведения коммерсанта: – не платить много денег по счету, когда проводишь время с японцами в ресторане, – отмечал Клаузен. – Японец не может понять, почему иностранец – гость в его стране – платит за него. Наши люди иногда имеют привычку тратить на японцев много денег, рассчитывая таким образом приобрести друзей. Но это неверно. Это обычно свойственно людям, собирающим информации. От одних они получают информации по дружбе, от других – по расположению, от третьих – за деньги.

Нелегалам не следует для приобретения друзей прибегать к угощению, подпаиванию и т. п. Этим не приобретешь настоящих друзей. Эти люди будут опаснее полиции, так как будут постоянно болтаться вокруг.

После обеда с японскими бизнесменами по случаю какой-либо сделки следует сделать вид, что хочешь платить, но когда будут настаивать, дать им возможность заплатить. Хотя это им, может быть, и не очень понравится, но они не будут иметь основания сказать, что вы тратите денег больше, чем вам позволяет дело».

Говоря о легализации Клаузена, нельзя не признать, что в организации коммерческой крыши он добился больших успехов. Созданное им предприятие, с филиалами в Мукдене и на Формозе, являлось надежной крышей. Помимо разрешения этой главной задачи, фирма Клаузена давала возможность (в условиях мирного времени):

1. Легализовать новых работников резидентуры в качестве работников и служащих предприятия.

2. Маскировать денежное снабжение резидентуры из Центра.

3. Частично обеспечивать содержание резидентуры за счет коммерческой прибыли.

В случае каких-либо особых непредвиденных обстоятельств ликвидация предприятия и реализация его капиталовложений давали значительный резервный фонд, обеспечивая содержание резидентуры примерно в течение 2-х лет.

В обеспечении этого успеха роль Центра была ограничена: она свелась лишь к снабжению Клаузена денежными средствами в количестве, достаточном для развертывания «среднего бизнеса». Центр не только не предоставлял ему помощь, но даже не имел ясного представления о том, какую именно крышу создал Клаузен, хотя многое можно было уяснить, внимательно изучая лишь отчеты и письма «Фрица». Успех легализационно-коммерческой деятельности Клаузена являлся лично его заслугой.

Опыт предыдущей нелегальной работы в условиях Дальнего Востока позволил Клаузену изучить образ жизни и приемы коммерческой деятельности иностранцев-предпринимателей и выработать способность правильно оценивать особенности оперативной обстановки. Отсюда уменье найти правильные взаимоотношения с местными властями, полицией, иностранцами, соотечественниками, местными жителями и т. п.

Личные качества Клаузена: наличие «коммерческой жилки», предприимчивость, общительность, настойчивость и энергичность – помогли ему успешно вжиться в весьма правдоподобный образ добропорядочного бизнесмена средней руки, для которого существует только один интерес – коммерческая прибыль и личное благополучие.

Легализоваться в немецкой колонии должна была и жена Макса Клаузена Анна. Поскольку до брака с Максом Анна носила фамилию первого мужа – финна Валениуса, при оформлении брака она была зарегистрирована как финка и в дальнейшем превратилась в немецкую гражданку, финку по происхождению.

Макс ввел Анну в немецкую колонию, где она вела себя сообразно с положением жены добропорядочного немецкого коммерсанта: «Не чуждаясь немецкого общества внешне, мы стали его членами. Я завела знакомства с немецкими женщинами. Они часто устраивали различные благотворительные мероприятия в пользу немецких солдат. Я вынуждена была принимать в этом участие, и это дало очень много для упрочения нашей легализации. Меня принимали за настоящую немку. Как-то председательница немецкого женского общества Фрау Эгер спросила меня, почему я не имею детей, и посоветовала обзавестись ими, так как „нашей стране“ нужны дети, они будут иметь счастливое будущее. Это подтвердило лишний раз, что они считали меня своей. У японцев я была зарегистрирована как немецкая гражданка-финка. Так же была ориентирована и домашняя прислуга».

Легализацию Анны также следует признать и успешной, и надежной.

Оформление брака Макса и Анны сыграло положительную роль в укреплении положения самого Клаузена, так как он затребовал из Германии и представил в консульство документы, свидетельствующие о «чисто арийском происхождении его самого и всех его предков».

Осмотр «наследства», оставленного радистом «Бернгардтом» – Бруно Виндтом и хранившегося у Вукелича, не впечатлил Клаузена: «Мне этот приемник не понравился, так как он был очень велик. Это был целый завод. Все же первое время я использовал его. Он хорошо работал, но был слишком велик для секретной работы. БРАНКО очень нервничал в связи с этим».

Таким же большим был и радиопередатчик. Именно с изготовления компактного передатчика и началась работа Клаузена по обеспечению радиосвязи резидентуры с Центром. Еще в Москве Клаузен обсудил со своим предшественником возможность сборки передатчика на месте из подручных средств. Опыт в этом у него, как известно по работе в Китае, уже был. К подбору подходящей схемы передатчика и его изготовлению Клаузен приступил сразу по прибытии в Токио, поселившись в отеле «Санно». «Но это было довольно опасно, так как все время ходили бои». В декабре Клаузен переехал в апартаменты Бунка, где и продолжил свои занятия.

Большой радиопередатчик Виндта был разобран, и в ход пошли его детали, а недостающее приобреталось в магазинах Токио (в районе Гинза) и позднее Шанхая. Некоторые детали Макс делал сам. Например, катушки индуктивности он изготовлял из медной трубки (бензопровода от автомашины). Такие катушки обеспечивали необходимую прочность монтажа передатчика и сравнительно неплохое постоянство электрических параметров. Даже телеграфный ключ Клаузен изготовил сам, так как покупка в магазине ключа Морзе неминуемо привлекла бы внимание спецслужб. Радиолампы для передатчика в последующем приобретала и жена Макса Анна – в Шанхае и других местах. Каждый магазин, как правило, они посещали не более одного-двух раз.

Закупив необходимые детали и изготовив недостающие, Клаузен за короткое время собрал радиопередатчик мощностью 15 Вт.[425].

К испытаниям смонтированного передатчика Клаузен приступил в доме Вукелича. Первые опыты были неудачны – передатчик не работал. «Я допустил ошибку, – писал Клаузен в 1946 году. – Я установил передатчик в ящике, покрытом японским лаком. При испытании все время происходило короткое замыкание. Пришлось разобрать весь передатчик и очистить места соединения частей от лака. Теперь он стал работать».

Конструктивно передатчик состоял из нескольких отдельных блоков, которые соединялись между собой разъемами. Крупногабаритных и тяжелых блоков Макс изготовил несколько и хранил их по одному на разных радиоквартирах. Собственно передатчик небольших габаритов и веса был собран в одном экземпляре, который он всегда хранил у себя дома. Это давало возможность радисту проводить сеансы связи из разных квартир, исключая транспортировку по городу всех комплектующих частей. Кроме блоков питания, на радиоквартирах хранились антенные канатики и телеграфные ключи. Первоначально специального радиоприемника у Клаузена не было. Для связи с Центром он использовал широковещательные приемники, приспособленные для приема незатухающих колебаний[426].

В феврале 1936 г. Клаузен установил первую связь с Владивостоком. «Это было в доме БРАНКО, – писал в своем отчете Клаузен. – Но мне не хотелось всегда работать в его доме, так как это было опасно, и я начал подготавливаться к работе в доме ГУСТАВА. Но так как ГУСТАВ был журналист, то держать в его доме радиочасти было опасно. Поэтому я купил в Хаттори радиограммофон и заменил приемник в нем с длинноволнового на коротковолновый, причем я мог всегда менять катушки. Передатчик я сделал так, что его можно было легко переносить с места на место. В марте 1936 г. я снял дом сам. Он находился на Синрюдо-тйо № 12. Дом был удобен для работы, в коридоре я нашел место, где можно было прятать передатчик, когда я не работал. Стена там была двойная. Теперь у меня было три места, где я мог работать…

Большой передатчик БЕРНАРДА я разобрал и собрал маленький. Нужно было выбросить приемник и выпрямитель, мы решили выбросить это в море у горы Фудзи (речь шла об одном из пяти озер у подножия Фудзи. – М.А.), так как в Токио выбросить такой большой груз было опасно. В воскресенье утром мы отправились с БРАНКО, взяли лодку, выехали в море и выбросили груз. Об этой поездке я мог бы написать больше, она была не такой легкой, как выглядела на первый взгляд. Я упомяну здесь один случай. Когда мы вышли из такси на берегу, прежде чем я успел взять чемодан, его поднял бой из отеля. Он был очень удивлен: „Что это у Вас такое тяжелое?“ – „Так как у вас нет пива, мы взяли его с собой“, – ответил я. „У нас много пива“, – ответил он сердито».

Когда Клаузен рассказал об этом Зорге, тот резко заметил: «Вам следовало избавиться от груза в Токио, вместо того чтобы ехать так далеко»[427]. Излишняя инициатива «Фрица» была не только вредна, но и опасна.

В первый год работы Клаузена, по его словам, «все было организовано не так хорошо, как должно было быть»: в каждом доме имелся отдельный приемник; в доме «Фрица» и «Жиголо» были небольшие приемники-радиолы, у «Густава» – большой приемник-радиола, оборудованный переключением на наушники.

Позднее все эти приемники были ликвидированы, и «Фриц» сконструировал только один, маленький, который укладывал вместе с передатчиком в небольшой чемодан и хранил у себя в квартире.

Трансформаторы по-прежнему хранились во всех домах, так как переносить их было тяжело. Все эти дома были двухэтажными японскими коттеджами с двумя комнатами во втором этаже, за исключением дома «Эдит», где наверху была лишь одна комната.

Таким образом, вся основная аппаратура хранилась в квартире Клаузена. Порядок хранения он описывал так: «Первое время я прятал части в стене. В спальне, в стене имелось отверстие, сквозь которое проходила труба для печки (зимой в японских домах устанавливались небольшие металлические печи, отапливаемые угольными брикетами. – М.А.). Я прикреплял части на веревку и спускал их в отверстие. Место было очень надежное, но неудобное, т. к. требовалось много времени для прятанья и вытаскивания.

Я подыскал более удобное место. Я обнаружил, что в коридоре, под окном, одна из стен полая. Острым ножом я вырезал две планки и обнаружил пустое место 60 см глубины и 70 см ширины.

Отверстие было достаточно большим, чтобы прятать все секретные вещи в моем доме. Теперь можно было уходить из дома, не боясь, что полиция что-нибудь обнаружит. Когда мы переехали в новый дом после тайфуна 1938 г., я стал там прятать вещи в двойном перекрытии между подвалом и первым этажом. Но после многочисленного вынимания пластина расшаталась и стала заметна.

С начала 1940 г., когда я мог считать, что наша репутация у полиции укрепилась, мы приделали американский замок к двери одной из комнат. В этой комнате мы хранили наши вещи, ценные товары, а в большом чемодане я прятал рацию и секретные материалы. Время от времени моя жена и прислуга производили там уборку. Перед этим мы убирали оттуда все секретные материалы».

Так начиналась постоянная радиосвязь резидентуры «Рамзая» с Центром. Поначалу она проходила трудно. У корреспондента «3-Х» (таково было условное название радиостанции Клаузена) и радиоузла во Владивостоке были взаимные претензии: обоюдная слабая слышимость сигналов, плохой тон и низкая стабильность частоты передатчика корреспондента. Это и понятно, стоит лишь представить себе, как быстро и в каких условиях Клаузен оборудовал радиостанцию. У него не было точных измерительных приборов: градуировка шкалы настройки передатчика осуществлялась на глазок, при монтаже аппаратуры использовались не всегда те радиодетали, какие требовались по техническим параметрам. Неудивительно, что радиооператорам Центра во время приема радиограмм от корреспондента «3-Х» приходилось одной рукой записывать текст, а другой, вращая ручку настройки, «гоняться за гуляющей частотой» передатчика корреспондента.

Имелись серьезные недостатки и на владивостокском радиоузле: там не было мощных радиопередатчиков, высокоэффективных остронаправленных антенн, не хватало радиооператоров высокой квалификации, отмечались случаи нарушения радиодисциплины.

15 мая 1936 г. в резидентуру было направлено письмо, в котором говорилось: «Важнейшими сторонами Вашей работы, от которой зависит ее дальнейший успех, являются укрепление легализационного положения, а также сохранение и надлежащее использование аппаратуры Фрица. Мы прекрасно понимаем, что при оборудовании радиостанции Вам приходится сталкиваться с различными трудностями. Помните, промахи в этом деле угрожают катастрофой. Вот почему убедительно просим Вас ни на одну минуту не оставлять без присмотра это хозяйство и не забывать, что при малейшем попустительстве и даже пустяковом промахе мы можем лишиться самого решающего звена в Вашей работе – связи. Повторяем: эти два вопроса являются для Вас основой основ. Учитывая, что в процессе дальнейшего развертывания работы Вы, естественно, можете ослабить внимание к этим сторонам дела, мы, и напоминаем Вам о них…».

Установленная в феврале 1936-го регулярная радиосвязь с Владивостоком в октябре прервалась и была восстановлена лишь в феврале 1937-го. Вину за перерыв связи «Рамзай» целиком возлагал на Владивосток, жестко требуя разбирательства и наказания виновных. Центр, в свою очередь, делал все возможное, чтобы установить нормальную связь.

Ниже приведены «мемо» – изложение содержания переписки в радиограммах, а также выписки из писем Центра, «Алекса» и «Рамзая».

«6.11.36: Алекс сообщает, что Рамзай жалуется на плохую работу Висбадена.

Резолюция т. Урицкого: „Н-2. Принять вместе с т. Гурвичем самые конкретные меры. Обсудите с ним. Если нужно, пошлите человека“».

«18.11.36. Алекс сообщил, что Рамзай прислал курьера и через него потребовал немедленного расследования над Висбаденом. Рамзай обвиняет Висбаден в саботаже, так как он в течение 4 недель не имел настоящей связи. У Рамзая и Фрица впечатление саботажа Висбадена. Рамзай требует, если не будет ликвидировано положение, отзыва и настаивает на том, чтобы посадить на работу наших старых работников. По словам Рамзая, Висбаден работает не больше одного часа, недоволен установленными днями, слышит хорошо, требует изменения волны и работает плохо отрегулированным датчиком.

Резолюция т. Урицкого: „т. Артузову. Действительно с работой Висбадена плохо. Нач. 2 От. не обращал внимания на сигналы, идущие оттуда. Я Вас прошу лично добиться коренного улучшения работы Висбадена, приняв для этого все меры. Пошлите также успокоительную телеграмму Рамзаю“».

«19.11.36: Телеграмма Центра Висбадену содержит указания о присылке Рамзаем специального курьера с просьбой расследования саботажа и сообщения Рамзая о недовольстве радистов установленными днями и так далее. Приказано: а/ произвести расследование с привлечением командира из армии, б/ наказать виновных, о которых сообщает 3х, в/ Реброву (начальник Разведывательного Отдела ТОФ, капитан 3-го ранга. – М.А.) нести личную ответственность за исправление работы его радистов и г/ держать центр в курсе мероприятий по приведению в порядок радиослужбы и наложения наказаний за срыв работы самоотверженного резидента, работающего под угрозой потери своей жизни».

«23.11.36: Послана телеграмма Алексу с запросом о дате выезда курьера Рамзая из Шанхая и указанием успокоить Рамзая, сообщив, что виновные в отсутствии связи с 3х привлекаются к ответственности. Связь с Рамзаем будет сделана безотказной. Передается привет из Центра Р. и его работникам».

«27.11.36 от Рамзая директору лично /Телегр. получена 1.12.36 г./: Мы предполагали держать Вас в курсе всех моих разговоров с Отто и Дирксеном о японо-германском соглашении. После 15-го ноября, когда я отправил Алексу специального курьера, я выяснил детали договора. У нас имеется около 2.000 групп, которые сейчас бесполезны, потому что Висдбаден нас не слушает. Мы оказались, таким образом, биты своими собственными друзьями».

«29.11.36: Рамзай сообщает, что им получено задание по химии. Указывает, что такая плохая работа Висбадена, какая была до сих пор не гарантирует от провала работников на Островах, так как им приходится из-за этого ходить по городу с материалами и с аппаратурой, что очень опасно. Кроме того, приходится подолгу работать днем. Просит не забывать трудных условий, в которых им приходится работать и тратить много нервов».

«3.12.36: т. Урицкий Реброву, Артемьеву (И. Н. Артемьев – инженер Научно-исследовательского института по технике связи РККА. – М.А.) и другим приказал донести, что конкретно делается для налаживания работы с 3 икс. Эту работу необходимо наладить любой ценой. Этого требуют интересы родины».

«3.12.36: Центр через Реброва сообщил Рамзаю, что во Владивостоке организована особая группа, которая будет работать с 3 икс. Дано распоряжение назначить на эту работу лучших работников, так чтобы, несмотря на то, что передачи 3 икс очень слабые, все же они могли поймать самые слабые сигналы. Предлагается продумать возможность не передвигать станции, а работать с постоянного места, так как постоянное передвижение – опасно. Просьба тщательно проверить, почему произошло ослабление мощности. Станция 9 мес. работала хорошо. Зам. директора».

«3.12.36 сообщено Реброву – Гогуеву о том, что, исходя из доклада т. Артемьева, центр убежден в виновности Висбадена. Возмутительно, почему Хамерлунд (радиоприемник Хаммарлунд. – М.А.), который имеется у Висбадена, не используется на связи с 3 икс. Приказывается его использовать. Кроме того, 28.11 послано еще два Хамерлунда, один из них для т. Гогуева».

«7.12.36 г. через Реброва послано Рамзаю о том, что приняты все необходимые меры для налаживания работы. Центр просит также проверить работу 3 икс, возможно, лампы потеряли эмиссию, спрашивается, имеется ли возможность достать новые лампы. Указывается на необходимость работать на постоянном токе и из одного места, также проверить, не ведется ли работа при сильном колебании напряжения тока. Мы проверяем Висбаден, но и Вы проверьте свою работу».

«№ 1118 от 25.12.36 г.: Ребров сообщил, что 3 икс не работал 15, 18, 20, 22 и 24 декабря. У Реброва для Рамзая имеются наших 4 сообщения, из них 3 переданы Рамзаю, но без подтверждения от него. № 5.

Рез. т. Урицкого: „т. Гудзь, спешно посоветуйтесь с т. Кариным. Что делать с 3 икс? обдумайте мероприятия, вплоть до посылки людей в Висбаден и к Рамзаю. Так продолжаться не может“. 26.12.36 г.

Рез. т. Артузова: „т. Абрамов. Доведите до конца оформление инженера“. 13.1.37 г.».

«Семен Петрович! /Н2. Переговорить СУ. 14.1.37/

1. т. Лонгва сегодня, наконец, выделяет инженера для Владивостока.

В ближайшие дни направляю его на должность инженера Владивостокского нашего узла. Считаете ли возможным послать вместе с инженером на неделю (плюс дорога) тов. Кассони.

2. Посылать к Рамзаю сейчас не стану, Фриц – самый лучший наш радист.

Имеет смысл послать лишь после заключения и мероприятий инженера – Кассони.

В этом случае пошлем к Рамзаю Гарри из Ширмы (Китая. – М.А.) с указаниями для Фрица.

Артузов».

Выписка из письма Центра «Алексу» от 22 января 1937 г.: «21. О Рамзае. Важнейшим вопросом за последние два месяца является восстановить надежной и прочной паутины (связи. – М.А.), чего не удается добиться, несмотря на ряд принятых мер. Пока еще не ясно, почему так внезапно оборвалась уже прилично налаженная паутина? Здесь в Полюсе проделана известная работа: установлена круглосуточная вахта и выделены лучшие мастера, но до сих пор результата нет…

Вам посланы условия работы Фрица с Висбаденом. Пусть Клейн (радист в Шанхае. – М.А.) проследит за работой их и сам установит паутину с Фрицем. Установление паутины с Самоедией является нашей боевой задачей на сегодня. Поездка Эрнста будет содействовать быстрейшему установлению связи Клейна с Фрицем».

«7.1.37: Рамзай запрашивает по радио о результатах расследования причин долгого перерыва связи и спрашивает, почему сначала хорошая слышимость Р-6 Висбадена часто падает до Р-0 и почему Висбаден игнорирует новое время работы, назначенное Фрицем».

«21.1.37: Предложено Алексу продумать возможность поездки на о-ва Эрнста, так как положение со связью у Рамзая остается очень тяжелым».

«27.1.37: Ребров сообщил, что он работал с 3х, принял 1012 групп и передал 154, слышимость была в пределах Р-4, Р-7; слышимость 3х в пределах Р-3 и Р-6. Работали 4 ч. 5 м. В работе были повторения.

Рез. т. Карина: „Запретить в самой категорической форме Рамзаю работать более 30 мин., в противном случае провал Фрица неизбежен“».

«29.1.37: Дана телеграмма Рамзаю из Центра с приветствием и благодарностью за восстановление связи. Сообщается, что Висбаден будет строго соблюдать расписание, не будет сокращать сеансов и проверит стабильность своей установки. У Висбадена сейчас лучшие условия во всех отношениях. Запрашивается о моральном, рабочем и бытовом состоянии Фрица ввиду того, что Фриц начал сдавать. Центр просит указывать на недочеты работы Висбадена. Центр запрещает работать в один сеанс больше, чем 1 час, так как это грозит провалом Фрица. Передаются приветы от жены и Центра».

«1.2.37: Рамзай сообщает, что они были правы, поставив своевременно вопрос о реорганизации работы Висбадена и перемене времени. Фриц все время работает, не меняя своей аппаратуры, так что нет оснований говорить о недостатках, которые возможны по вине аппаратуры Фрица. Рамз. считает, что за все время перерыва связи /3 мес./ должен нести ответственность только один Висбаден. Считает желательным отметить Фрица за его напряженные усилия по восстановлению связи.

Рез. т Урицкого: „1/. Копию телеграммы Рамзая, соответственно пересоставив, послать Реброву – доложите.

2/. Пошлите телегр., что оба, и Фриц, и Рамз., отмечены приказом нашего высшего шефа, что мы не сомневаемся, что за их успешную работу, они будут награждены высшей наградой“. 3.2.37 г.».

«5.2.37: Указано Реброву, что 3 икс был прав, требуя изменений условий работы. Это подтверждается теперь восстановлением связи с ним.

В большей степени виновником в перерыве связи является аппарат Реброва, который не учитывал специфических условий 3 икс. Перерывы в работе 3 икс были и, возможно, будут и в будущем в силу этих особых, трудных условий. Следует это учитывать в дальнейшем».

«5.2.37: Послано сообщение Рамзаю о том, что ему уже несколько раз указывалось о значении всей их работы и, в частности, работы Фрица. Ввиду исключительно тяжелой обстановки поставлен вопрос о замене Фрица. Промахи и перерывы могут быть у любого, самого лучшего специалиста, особенно при работе в тяжелых условиях. Есть надежда, что и Фриц, и Рамз. будут награждены».

«8.2.37: Алекс просит дать указания Рамзаю работать с Клейном по переданной программе. До сих пор нет связи. Первый день работы 3х с 8х установлен 30 января. Необходимо, чтобы Фриц указал дату работы /день начала работы/. Алекс просит сообщить, вернулся ли курьер от Рамзая, уехавший к нему из Шанхая 26 января».

Таким образом, была сделана попытка установить радиосвязь Токио с Шанхаем, используя радиостанцию в Китае в качестве ретранслятора.

«10.2.37: Послана телеграмма Рамзаю с запросом о возвращении курьера, о работе Фрица с Клейном и установлении дня начала работы и запрещение работать по радио долгое время 2–3 часа, передавая длинные доклады».

«Рамзаю от 11.2.37: Указано, что в его городе тщательно разыскивается рация, в связи с этим работа его рации приостанавливается до 1 марта. По возобновлении – работать три раза в месяц, каждый раз продолжительностью не больше часа. На случай исключительно срочной необходимости – следует слушать обоюдно по программе».

«13 февраля Ребров сообщил, что 3 икс явился 13-го, слышимость его была Р-5, слышимость Владивостока – Р-5, затем – 7. Вначале работали плохо, пришлось просить 3 икс об удлинении волны, после этого работали нормально, но во время его приема сильно мешали японские рации, дававшие все время фразу „Кан-5“. Из-за этого переспрошено 30 поправок. Продолжительность работы 2 ч. 53 мин. Следующая работа 13–14 февраля.

Резолюция т. Александровского: „Н-2, прекратите, наконец, это безобразие. Укажите, что если сам не прекратит, то мы запретим принимать его“. 14.2.37 г. Резолюция т. Карина: „Исполнено“».

«12.2.37: Рамзай № 368 сообщает, что в отзыве Фрица домой нет необходимости. Хотя Фриц и сам Рамзай переживали очень трудное время, но они могут работать, несмотря ни на какие настроения и нервы.

Рез. т. Урицкого: „Надо подтвердить, тепло подбодрить и прекратить работу до 1.III. 37 г.“ 15.2.37 г.».

Выписка из письма «Алексу» от января 1937 г.: «Дорогой друг А.

История последних дней с Всб (Висбаденом. – М.А.) очень огорчает Фрица и Викса (так в целях конспирации называл себя Зорге. – М.А.). Эта банда не думает ни о чем другом, как только как бы поскорее закончить неприятную работу в Ф. (F – в оригинале. – М.А.), не имеет ни малейшей инициативы и готова еще сто лет работать в неподходящее время, даже хуже того, они игнорируют новую договоренность с Фрицем о работе в более благоприятное время, просто не появляясь в эти часы. Поэтому Викс просит тебя послать лично директору, или кому ты считаешь целесообразным, наряду с остальными техническими телеграммами; Викс и Фриц так изработались и изнервничались, что они прямо готовы пристрелить Всб на месте.

Итак, пошли, пожалуйста, следующую телеграмму: опыт последних дней с несомненностью показал, что возобновление связи в более благоприятное время тормозится благодаря отсутствию инициативы со стороны Всб. и игнорированию им всей новой договоренности с Фрицем, на которую Всб, в свою очередь, давал согласие. Фриц может это положение подтвердить. Так как Всб., несмотря ни на что, продолжает себя вести по-прежнему, мы просим о строжайшем исполнении новой рабочей программы. Точное проведение этой новой программы является важнейшим делом для фирмы здесь. Рамзай».

Выписка из письма Зорге в Центр:

«Организационные вопросы. Нарушение воздушной связи.

Вместе с данным письмом посылается подробный отчет Фрица о ходе его напрасных попыток восстановить связь. Викс просит самым внимательным образом ознакомиться с этим отчетом. Викс, в свою очередь, обращает Ваше внимание на следующее:

1. Нарушение связи странным образом совпало со временем возвращения Кот (Отт. – М.А.) и Дик (Дирксен. – М.А.). Некоторое ухудшение связи имелось еще раньше после возвращения Викса с континента, но, несмотря на трудности, связь могла быть поддерживаема, окончательное же нарушение последовало, как указано, по возвращении этих двух людей, т. е. в то время, когда Вы от нас больше всего ждали и скопился большой материал. Это заставляет задуматься.

2. Многочисленные попытки Фрица показали, что установленные до сих пор точные часы работы в данное время года неблагоприятны. Это же факт, что даже крупные телеграфные агентства работают сейчас с большими трудностями и составляют очень сложные схемы работы на основе научных данных и почти ежедневно меняют волну и часы. Тем не понятнее упорство Висбадена, придерживающегося неподходящего времени…

2. Новая программа для Фрица и Всб. Висбаден должен в нижеуказанные дни и часы ожидать вызова Фрица и отвечать лишь тогда, когда услышит вызов Фрица:

Понедельник – от 5–9 ГМТ и от 17 до 19 ГМТ.

Среда – от 7 – 11 и от 19–21 ГМТ.

Четверг – от 5–9 и от 17–19 ГМТ.

Суббота – от 9 – 13 и от 21–23 ГМТ.

Фриц будет вызывать в течение 10 мин. согласно всех условленных знаков, а затем 20 мин. ждать ответа Всб. Если ответ не последует, Фриц еще раз вызывает в течение 10 мин. и т. д. Мы рассчитываем, что Вы обеспечите, чтобы Всб. в эти дни и часы был у аппарата Р.

3. Вышеуказанная программа является твердой автоматической программой. Как только будет восстановлена связь, так Фриц снова будет по временам осуществлять специальную договоренность о работе на основании нового ключа, ключа, посылаемого ближайшей почтой. В те периоды, когда такого рода особая договоренность почему-либо не может быть осуществлена, сразу вступает в силу твердая программа работы. Мы начинаем работать по новой программе с 15.1. Р.

4. Рамзай просит точно проверить следующее непонятное явление: очень часто Всб начинает работать при силе звука 5 и выше, а затем внезапно совершенно исчезает. Если причиной к этому не являются технические неполадки у Всб., то остается открытым вопрос о том, не применяет ли противник каких-либо методов, заграждающих нам доступ волн Всб. Какие средства против этого имеются?»

Попытка «Викса»-«Рамзая» связать возвращение в Токио германских военного атташе и посла с нарушением связи представляется надуманной и не имевшей под собой никаких оснований.

«5 марта 1937 г. Ребров сообщил, что корреспондент 3х явился на сутки позже назначенного времени, его слышимость Р2–3, он слышал Висбаден Р3, передачу от Висбадена не принял, просил подождать 20 мин. Больше не явился.

Резолюция т. Карина: „Покладок. Рамзай явно не соблюдает наших указаний работать 1, 10 и 20 каждого месяца. Доложите завтра т. Александровскому и составьте Рамзаю телеграмму“. 7.3.37».

«8.3.37 г. указано Рамзаю, что работать он должен каждый месяц 1-го, 10-го и 20-го числа».

Однако 12 марта рация «Фрица» снова работает с Висбаденом в течение 3 ч. 22 мин., а 26 марта – 1 час. 48 мин. Подобная картина сохраняется и в последующем.

«22.4.37: Ребров сообщает о том, что он имеет сведения от соседей о том, что в Японии жандармское управление разыскивает рацию, работающую на короткой волне в районе Мито-Фунабаси-Йокосука с позывными j 5 sr.

Резолюция т. Урицкого: „Нач.2, вместе с Агафоновым разобраться в позывных Рамзая“».

«26.4.37: Рамзаю передано сообщение Реброва о розыске рации с позывными j 5 sr. Предложено свести его работу до минимума, передавая только особо важные вопросы».

Ставя вопрос о замене «Фрица» – Клаузена, Центр связывал нарушение радиосвязи Токио с Владивостоком не только с промахами и недостатками работы владивостокского узла, но и с упущениями в работе Клаузена. При этом Центр оставлял в стороне проблему легализации нового радиста. Однако «Рамзай» категорически возражал против смены Клаузена. «Фриц» был оставлен, и радиосвязь до конца существования резидентуры (октябрь 1941 г.) работала в подавляющем большинстве случаев бесперебойно.

Истинные причины нарушения связи, как уже отмечалось, в значительной мере обуславливались не только организационно-техническими неполадками во Владивостоке, но и несовершенством аппаратуры нелегальной рации и недостаточной изученностью природных условий радиосвязи с Японией (суточные и сезонные изменения в прохождении волн, разного рода помехи местного характера и т. п.).

Взаимные обвинения Владивостока и «Фрица» оставались бесплодными и мало обоснованными, поскольку, при наличии единственного нелегального радиста в Японии, Центр был лишен практической возможности как-либо контролировать его работу, чтобы делать выводы о степени виновности в перебоях радиосвязи.

На протяжении восьми лет резидентура «Рамзая» имела одного радиста, который поддерживал связь только с Владивостоком: опыт использования шанхайской радиостанции в качестве ретранслятора не дал положительных результатов.

Организационным планом Центра (от VII. 1935 г.) предусматривалось направление в резидентуру «запасного радиста-китайца». В течение ряда лет Зорге настойчиво и многократно просил у Центра дать ему второго радиста, указывая на плохое состояние здоровья и перегрузку работой «Фрица» и предлагая надежно легализовать присланного человека под крышей коммерческого предприятия последнего.

Центр многократно обещал прислать радиста, сообщал даже время намечаемого выезда, но обещания так и остались обещаниями.

Зорге внес предложения об изменениях программы связи, распорядка работ. В ноябре 1937 г. он предлагал «установить ежедневное семичасовое дежурство у аппаратов с тем, чтобы в случае необходимости сообщения могли быть переданы в любой день». «Время должно быть следующим: по четным дням /2, 4, 8 и т. д./ с 4-х часов дня до 11 час. веч., по нечетным числам /1,3, 5 и т. д./ с 11 час. веч. до 6 час. утра».

«Рамзай» также просил «принять необходимые меры на случай введения в военных условиях четырнадцатичасового дежурства, охватывающего все время нашей работы, а именно, с 4-х часов дня до 6-ти часов утра в случае необходимости беспрерывно. Готовность к такой работе, по мнению Р., должна быть создана немедленно».

И Центр шел навстречу «Рамзаю»: «1/…В экстренных случаях /передача срочных, важных сведений/ – разрешить передачу в любой день, для обеспечения чего: 2/ установить ежедневные 7-ми часовые дежурства на приемнике Висбадена в часы, предложенные РАМЗАЕМ, /Сделано распоряжение через 13 отдел. Сообщено Рамзаю тел. № 75 от 28.11./ …

3/ на случай войны уже сейчас предусмотреть установление Висбаденом 14-ти часовых ежедневных дежурств в часы, предложенные РАМЗАЕМ/ 25.11.37».

При перерывах связи «Рамзай» дважды направлял в Шанхай курьеров («Густава» и «Анну»), пересылая с ними улучшенную программу связи и пытаясь организовать радиосвязь с Шанхаем.

Макс Клаузен был безусловно выдающимся радистом-изобретателем.

Радиосвязь с Центром он предпочитал проводить вечером с 17.00 до 21.00 или ночью. Невзирая на то, что Рамзаю было разрешено проводить передачу не чаще 4 раз в месяц, то есть раз в неделю, сеансы связи проводилась порой ежедневно. Продолжительность каждого сеанса не должна была превышать одного часа, и это требование часто не соблюдалось. Материала накапливалось так много, что связь затягивалась на несколько часов. Чтобы сократить время нахождения радиостанции в эфире, Макс предложил оригинальный вариант сокращенного кода Морзе, применение которого дало возможность ускорить радиообмен с Центром почти в два раза.

В результате в Центре и резидентуре радиосвязь на линии Токио – Владивосток улучшилась, стала более надежной и скрытной: если раньше при вступлении в связь владивостокский узел и радиостанция Клаузена должны были давать в эфир свои позывные по 5 минут каждый, то теперь они входили в связь сразу, без передачи позывных, что значительно затрудняло наблюдение японской радиоконтрразведкой за рацией Клаузена и сокращало длительность сеанса. Время радиообмена сократилось также за счет улучшения обоюдной слышимости (4–5 баллов) и применения сокращенного кода Морзе.

Зорге докладывал: «Несмотря на общую сложную обстановку, вопросы организации радиосвязи идут хорошо. Благодаря моим личным усилиям и Фрица, мы уже организовали три радиоквартиры и готовим еще одну, работаем в основном ночью. Я теперь имею возможность отправлять в Центр столько радиограмм, сколько мне угодно»[428].

Клаузен исходил из того, что лучше всего работать из квартиры в большом здании, где затруднена пеленгация. Вместе с тем он понимал, что в таких местах отмечаются большие потери излучаемой мощности передатчика, а слышимость его сигналов снижается.

«Теперь о том, как мы конспирировали нашу работу и прятались от полиции, – отмечал Клаузен в отчете. – Конечно, в первый год все было организовано не так хорошо, как должно было быть. Я имел приемники в каждом доме. Позднее я имел только один маленький приемник, который я укладывал вместе с передатчиком в маленький чемодан. Только трансформаторы я по-прежнему имел во всех домах, так как переносить их было тяжело. Для работы у меня было три дома: мой собственный, БРАНКО и ГУСТАВА. Каждый раз я менял место для работы. Иногда я также работал у РИХАРДА. Но у него было неудобно, так как было близко от антенны. Я работал, как правило, два раза в неделю, но часто я не мог связаться с Висбаденом. Почему, я не знаю. Правда, мне приходилось работать без волнометра и амперметра в антенне».

В другом месте Клаузен писал: «В основном я работал 2 раза в неделю, но иногда и каждый день, когда это было необходимо. Все зависело от количества телеграмм, которые нужно было передавать. Часто связь с Висбаденом обрывалась. С моей стороны срыв связи бывал из-за следующих причин:

а) Выключение электричества…

б) Порча частей передатчика. Это случалось очень часто, так как я всегда работал с перегрузкой на аноде…

в) Иногда во время сеанса приходили люди, и мне приходилось прерывать работу.

г) Другой важной причиной являлось то, что передатчик Висбадена был очень плохо отрегулирован. Я не мог понимать его ответов, поэтому часто не знал, приняли ли мою телеграмму или нет…

д) Иногда атмосферные условия были настолько плохи, что я не мог передать даже одного слова. В таких случаях я сам прекращал работу…

Метод работы в Китае был очень прост. У меня не было специального кода. Позывные я не менял часто, в Китае было работать не так опасно, как в других местах. Для взаимопонимания мы использовали код радиолюбителя или какой-нибудь из коммерческих кодов. Если мне нужно было вызвать Висбаден на другой день, я просто сообщал pse tmw, время было по Гринвичу gmt. Мы узнавали друг друга быстро, иногда нам не нужно было давать позывные, так как мы хорошо знали руку друг друга и звук радиопередатчика. По моему мнению, нет смысла часто менять позывные, так как рука и звук передатчика остаются прежними. Даже перемена волны не очень важна, так как любая станция ее легко обнаружит. Лучше всего менять время, предварительно не оповещая об этом Висбаден. Но еще важнее менять постоянно место работы, как мне позволяет сказать мой опыт. В Японии в течение 6 лет японская полиция перехватывала мои передачи много раз, но была не в состоянии найти мою станцию, так как я постоянно менял место работы. Первое время я имел обыкновение оповещать Висбаден о времени следующего сеанса, для этого у меня был код, который я получил от Гурвича перед отъездом из Москвы».

Как выяснилось во время следствия после провала резидентуры, за 6 лет работы рации «Фрица» японцы перехватили 40–50 радиограмм, но расшифровать их до ареста Клаузена не смогли.

Клаузен постоянно менял квартиры. Смена производилась вне какой-либо очередности и системы: иногда работа велась 2–3 раза подряд из одного дома, затем 1 раз – из другого и 3 раза – из третьего и т. п.

Радиоаппаратура (приемник и передатчик) каждый раз доставлялась на место в чемоданчике.

Чемодан необходимо было переносить скрытно, так как систематическое, в течение ряда лет, появление Клаузена на улицах с чемоданом не могло остаться незамеченным и неизбежно привлекло бы внимание. Иногда Макс сам привозил чемодан на квартиру, но нередко договаривался с Вукеличем или «Эдит» о встрече в удобном месте, где он передавал им аппаратуру, и Клаузен уже приходил к ним без чемодана.

Окончив сеанс, он уходил не домой, а куда-либо в другое место, не беря с собой ничего, а Вукелич или «Эдит» относили чемодан к нему.

О том, как Клаузен посещал конспиративные квартиры, он рассказывал так: «Я посещал эти дома следующим образом: когда мне надо было работать в доме Жиголо или Эдит, я никогда не шел туда прямо от себя. Я ехал на машине или в немецкий клуб, или в какую-нибудь гостиницу. Машину оставлял около этого места, а поблизости брал такси и ехал на место работы. Я никогда не забывал, что должен держаться свободно и не боялся показывать шоферу такси, что я еду в дом Жиголо. Но если бы я сошел, не доезжая до дома, и пошел бы дальше пешком, это могло бы показаться ему подозрительным».

Деятельное участие в транспортировке аппаратуры с одной квартиры на другую, особенно в последние годы существования резидентуры, принимала жена Клаузена Анна, проявившая заметную изобретательность.

В 1946 году она рассказывала: «В последние годы МАКС был болен. Когда он работал на квартирах наших товарищей, то аппарат приходилось переносить мне. Иногда у МАКСА были сердечные припадки, чего мы всего больше опасались в нашей работе. Поэтому остерегался переносить аппарат по улице сам. Мне же было удобно. Части мы складывали в маленькие чемоданчики, а чемоданчики завертывали в фуросики (японский шелковый платок для свертков) вместе с маленькой корзинкой с фруктами сверху или другими предметами мелкого обихода. Я часто ходила с такими узелками вообще, так что такая ноша в моих руках никогда не вызывала подозрений. Для целей маскировки я завела кур, которыми любовались полицейские, у которых я спрашивала, где можно найти для них корм. Было и так, что однажды я встретилась с таким драгоценным узелком с полицейским в не совсем подходящем мне районе. Я ему сказала, что купила корм для кур, который у меня действительно был поверх чемоданчика. Наши чемоданы я часто возила в Тикадзаки (Тигасаки. – М.А.) на поезде, в авто, на трамвае и никогда не вызывала ни малейшего подозрения. Я придерживалась такого закона: держаться проще, свободнее и открыто, не прячась от людей. Когда я иду бывало с чемоданчиком, то зайду в одну лавочку, в другую, что-нибудь куплю из продуктов, поставлю чемоданчик на пол, а что купила, положу сверху и прохожу мимо полицейских, а то и подойду спросить их что-либо. Я же знала, что полицейские ищут тех, кто прячется больше, чем надо».

Во время работы Клаузена Анна, Вукелич или «Гертруда» вели скрытное наблюдение из окна за подходами к дому с целью предупредить какое-либо неожиданное и нежелательное посещение. «Всегда, когда я работал, – отмечал Клаузен, – моя жена сидела у окна и смотрела из-за занавески, не идет ли кто-нибудь. В доме БРАНКО наблюдал БРАНКО. У ГУСТАВА следила его жена. Слуг мы держали только на половину дня, так как я обычно работал после полудня и вечером. Когда я выезжал с рацией к ГУСТАВУ или БРАНКО, я никогда не ехал туда прямо, а менял такси по пути. Иногда заезжал в универмаг или немецкий клуб и пр.

Но главное – у меня была хорошая легализация. Несколько раз переодетый полицейский заходил к нам в дом, чтобы узнать, чем я занимаюсь. Свой передатчик после работы я разбирал на части. За полчаса до начала работы я собирал его. Антенны у меня были комнатные».

Анна время от времени выходила во двор и на улицу, якобы чтобы погулять с собакой. «Если Фриц (Анна знала псевдоним мужа. – М.А.) должен был выполнять свою работу днем, – отмечала Анна, – то я заранее уже подготовляла повод, чтобы послать прислугу куда-нибудь подальше. Когда Фриц работал, я охраняла его так, что он мог спокойно работать. Я наблюдала из окна и время от времени выходила как будто гулять с собакой. Таким путем я осматривала все подозрительные места, где могли бы укрыться полицейские. Однажды было так: во время работы Фрица пришел полицейский. Наша квартира имела три выхода: через один я прошла в сад, откуда вышла к посетителю, поговорила с ним и пошла открывать другую дверь: Фриц за это время успел спрятать аппарат. Собака для меня была необходима. Я имела предлог часто выходить с ней, гулять около дома в любой час днем и ночью и осматривать все, что нужно. Я заходила в заднюю улочку, где стоят мусорные ящики (а они мне были часто нужны, когда Фриц, исправляя аппарат, должен был выбрасывать мелкие части)». Клаузен особо ценил роль Анны в обеспечении его работы: «Мы часто слышим о храбрости советской женщины во время войны. Но она несравнима с тем, что сделала моя жена. Девять лет без перерыва она должна была охранять мою работу, быть готовой каждый час, каждую минуту ко всяким неожиданностям».

Клаузен пришел даже к категорическому заключению: «Необходимо, чтобы с радистом была всегда его жена».

Каждого члена резидентуры преследовала опасность обнаружения компрометирующего материала, в том числе в ходе случайной проверки на улице или на дому. В этом Клаузен, пожалуй, был самым уязвимым. От него требовалась большая собранность и внимательность. По его словам, у него было несколько опасных эпизодов. Один из них произошел осенью 1937 г.: «Я, как обычно, взял такси по соседству, чтобы отправиться на радиосеанс с Москвой и, прибыв к дому Вукелича где-то около двух или трех часов дня, обнаружил, что исчез большой черный бумажник, который я положил в левый карман брюк. Я пулей вылетел обратно на улицу, однако такси уже исчезло, в бумажнике находились 230 иен в японской валюте, мое водительское удостоверение с фотографией, а также написанный Зорге по-английски финансовый отчет, который мы должны были отправить в Москву. Его нужно было сфотографировать в доме Вукелича. Все остальные зашифрованные сообщения, к счастью, были тщательно упрятаны в моей старой черной сумке. Я, должно быть, забыл бумажник в машине, поскольку был уверен, что доставал и открывал его. Конечно, я не помнил номера этой машины. Я не знал, что мне делать, и потому сказал Вукеличу, что потерял бумажник и большую сумму денег, и попросил совета. Он был болтлив по натуре, и я боялся, что он расскажет Зорге о финансовом отчете, а потому не сказал ему о нем. На следующий день я набрался дерзости и сообщил о моей пропаже в департамент потерь и находок при городской полиции. Я сказал, что потерял некоторую сумму в японской валюте, мои водительские права и пачку бумаг, написанных по-английски. Бумажник так и не нашли, и в течение нескольких дней я пребывал в состоянии постоянного беспокойства»[429].

Был еще один случай, о котором Клаузен также упомянул: «1 сентября 1938 г. я работал в доме БРАНКО. Днем я поехал в немецкий клуб на своей машине, оставил ее в саду клуба и отправился на такси к БРАНКО. Рация и шифрованные телеграммы были при мне в небольшом чемодане. В этот вечер я не мог наладить хорошей связи с Висбаденом и решил остаться в доме БРАНКО до 3-х часов ночи. Но в эту ночь мне не повезло. Начался тайфун. Дом болтало как при землетрясении. Окна вылетели. Нам с БРАНКО пришлось их вставлять. О работе не могло быть и речи, так как электричество было выключено. В 8 часов утра к БРАНКО приходила его прислуга для уборки. Мне надо было покинуть дом до ее прихода. Я не мог достать такси на улице, так как почти все деревья на улице были повалены ветром. Крыши домов и всевозможные предметы валялись на улице. Так как немецкий клуб был недалеко от дома БРАНКО, я отправился туда за своей машиной. Мы договорились с БРАНКО, что встретимся на углу, недалеко от его дома, и он передаст мне рацию. Мы так и сделали, и я поехал домой. По пути у Роппонги полицейский приказал мне остановиться и спросил у меня визитную карточку. Я дал ему ее, он извинился и отошел. Трудно представить мое чувство, когда он отошел. Мне удивительно везло. По возвращении домой я увидел, что мой дом пострадал довольно сильно. Отломался кусок крыши, в комнатах была вода. Света в доме также не было. Я потребовал у владельца включить свет, но он не пришел. Я решил снять новый дом, так как надо было работать. Кроме того, недалеко от моего дома находилось торгпредство СССР, поэтому в этом районе было много полицейских. Рядом также находился 3-й полк. После начала войны с Китаем происходила мобилизация, улица перед нашим домом всегда была заполнена народом, провожающим новобранцев. В связи с этим полицейские тоже были тут.

15 сентября мы переехали на ХИРОО-ТЙО (Адзабу-ку, Хироо-тё. – М.А.), № 2. Там мы проживали до нашего ареста».

По части соседства в месте жительства до тайфуна и после него Клаузена подвела память. По первому адресу он действительно проживал рядом с расположением 3-го пехотного полка. А после переезда он оказался по соседству с Торгпредством СССР (Адзабу-ку, Когаи-тё, 4) – 3–4 минуты пешком[430].

За Торгпредством, как и за Посольством СССР велось постоянное наружное наблюдение, как со стационарных постов, так и экипажами машин, дежуривших в районе расположения советских представительств. В этой связи выбор места жительства как Зорге, рядом с советским посольством, так и Клаузена, вблизи торгпредства, был крайне неудачен, так как посетители их квартир, входившие в состав резидентуры, могли случайно попасть в поле зрения сотрудников жандармерии – кэмпэйтай, дежуривших в районе расположения советских представительств.

Клаузен практиковал и совершенно недопустимые вещи, проводя радиосеансы из домов Вукелича или Зорге, когда хозяева квартир отсутствовали.

«Я мог бывать, – сообщает Клаузен, – в доме „Рамзая“ и „Жиголо“ даже тогда, когда их не было дома, у меня были ключи от обоих домов. Часто я работал в доме „Жиголо“, когда его не было дома. С точки зрения конспирации это было, конечно, хорошо, но стоило много нервов, т. к. я не знал, кто стучится в дверь во время отсутствия „Жиголо“. К „Рамзаю“ я также ходил часто, когда его не было дома. „Рамзай“ часто должен был работать ночью в немецком посольстве, поэтому, если мы должны были встретиться в такой день, мне приходилось сидеть и ожидать его возвращения. Не было необходимости долго бродить по улицам. У „Рамзая“ была привычка не выключать свет в своем доме, поэтому не было ничего странного в том, что я был там».

Подобный подход можно расценить лишь как непонимание Клаузеном требований конспирации. Что касается «Рамзая», отсутствие его реакции на подобные грубые нарушения не могут не удивлять.

Весьма серьезное значение в деле маскировки нелегальной радиосвязи имеет соблюдение режима работы рации, – с целью затруднения перехвата передач и пеленгации места работы рации радиослежкой противника.

Радиосвязь резидентуры «Рамзая» с Владивостоком отличалась тем, что сеансы приема-передачи порой затягивались на 4–5 часов, что давало японской контрразведке возможность тщательно изучать работу раций, их позывные, почерк радистов, и перехватывать большое количество шифрованных радиограмм.

«Фриц» должен был работать 1–2 раза в неделю (в зависимости от количества материалов) не более часа. Однако этот режим почти не соблюдался. По его словам, Клаузен иногда работал каждый день. Теряя связь с Владивостоком, работал много часов, пытаясь ее восстановить.

«Иногда передавал 1400 групп в 3–4 часа, иногда же приходилось работать 3 часа для передачи 200 групп. В среднем передавал 500 групп в неделю, в год – в среднем – от 20 до 25 тыс. групп. От Владивостока принимал в год от 8 до 10 тыс. групп».

И руководство Центра, и «Рамзай» сознавали недопустимость многочасовых сеансов работы радиста, считая, что такие длительные радиопередачи дают возможность противнику запеленговать рацию «Фрица». Тем не менее многочасовые передачи продолжались.

В одном из писем в октябре 1938 г. «Рамзай», основываясь на пятилетнем опыте работы резидентуры, писал:

«О КОНСПИРАТИВНЫХ КВАРТИРАХ

При вопросе сооружения мастерских в каком-либо помещении, решающую роль должны играть два основных момента: во-первых, речь идет о двухэтажном доме и ни в коем случае не об одноэтажном, т. е. о доме, как большинство здешних домов, лежащих на земле.

Так как здесь дома строятся таким образом, что каждый посетитель, поставщик или полицейский, открыв входную дверь, сразу же может заметить большую часть нижнего этажа, то мастерские необходимо строить во втором этаже.

Второй вопрос, о домашнем персонале, которым необходимо вынужден пользоваться каждый иностранец. Если даже вопрос идет только о домашней работнице, то и она не должна жить в этом помещении. Надо выбирать себе такую домработницу, которую можно приучить приходить пораньше утром и уходить, по возможности, сразу же после обеда. Вообще-то, домработницы имеют тенденцию жить тут же на квартире. Естественно, что эта тенденция сильно поощряется властями, так как через них они имеют прекрасный контроль над всем происходящим в доме. Вследствие этого квартиры, используемые под конспиративную работу, никогда не должны быть богатыми, дорогостоящими, важными, ибо они требуют постоянную одну или несколько домработниц. Семья, живущая там, так же не должна быть очень большой, ибо ей самой нужна постоянная домработница…

…Следует отдавать предпочтение домам, построенным в иностранном стиле, так как они имеют больше укромных уголков в архитектуре и во всей конструкции…

…Желательно, чтобы возможно большее количество таких конспиративных квартир содержалось бы в различных районах города и даже в окрестностях. Например, летом необходимо одну-две квартиры иметь в местах летних дач, где отдыхают как местные жители, так и иностранцы. Транспортирование аппаратуры и др. принадлежностей вместе с недельным багажом, а также с купальными принадлежностями значительно легче и менее заметно, чем в городе.

Во время работы в этих помещениях должно быть создано впечатление, что или хозяина квартиры в данный момент нет дома или что все уже спят. Это значит, что работа должна проводиться, по возможности, при свете, незаметном с улицы, что не всегда удается благодаря стилю построек.

Только в исключительных случаях можно работать во втором этаже, когда хозяин квартиры, как обычно, находится дома, и это заметно с улицы… Работающий мастер никогда не должен находиться в квартире один. До сих пор здесь придерживались правила работать только в квартирах иностранцев. Эта установка вернее, так как дома, где живут местные жители, труднее часто посещать иностранцам. Местный житель, часто посещаемый иностранцами, очень скоро навлекает на себя подозрение, в то время как общение между иностранцами не так бросается в глаза, хотя, конечно, они постоянно находятся под контролем. Тем не менее без помощи домашних служащих властям не удается установить полный контроль».

Подытоживая опыт своей работы в Токио, Клаузен сделал следующие выводы: «а) наиболее надежная маскировка и обеспечение работы радиста – это хорошая легализация и солидная репутация в глазах полицейских органов;

б) нелегальная резидентура должна иметь минимум двух радистов, не имеющих непосредственной связи друг с другом. Они должны работать поочередно, часто и бессистемно меняя места работы;

в) практикуемая смена позывных рации не только не достигает цели маскировки, но приводит даже к отрицательным результатам. Тон передатчика и почерк радиста остаются прежними и легко могут быть распознаны, периодическая же смена позывных лишь дает указание на то, что рация – секретная;

г) обуславливание каждый раз времени следующего сеанса при помощи кодовой фразы – также мало целесообразно. Код со временем может быть раскрыт противником. Наиболее удобен и целесообразен порядок, установленный в последний период деятельности резидентуры „Рамзая“: круглосуточное дежурство рации Центра на заданной волне – в течение 10-ти минут в начале (или в конце) каждого часа».

Центр крайне интересовал опыт конструирования радиостанции, в первую очередь радиопередатчика, из подсобных материалов. В этой связи 6 октября 1938 г. «Фриц» написал отчет, который «Рамзай» направил в Центр вместе с почтой: «Возвращаясь к Вашей телеграмме, я перечисляю Вам те материалы, на которых была построена моя S.

1. Лампы. В течение трех лет я употребляю американские лампы И.Х.210. К сожалению, их нельзя больше раздобыть, поэтому я сделал попытку связаться с кораблями.

До сих пор этим путем мне удалось приобрести четыре лампы, в ноябре я добуду еще четыре, а это значит, что на будущее времена я лампами обеспечен.

2. Конденсаторы. Эти пока еще можно достать здесь, имеющиеся в настоящее время не особенно годятся. Случается, что в течение часа перегорают два конденсатора. Я дал своей жене захватить с собой штук 10 конденсаторов. Тогда на некоторое время я буду обеспечен так же и ими.

3. Различные материалы. Другие материалы, необходимые для моей S., я не могу приобретать здесь, кое-что делаю сам.

4. Тип моей S. это система Армстронг с двумя параллельными И.Х.210. Моя S. помещается в папиросном ящике, следовательно, очень маленькая и удобная для транспортирования. Я себе соорудил четыре рабочих места, одно за городом и 3 в городе. Все места расположены далеко друг от друга, так что до некоторой степени, работа обеспечена.

5. Условия работы чрезвычайно различны, летом, например, тяжело работать, так как очень велики атмосферные помехи.

Так как моя S. имеет только15 ватт, то иногда плохо слышно, а иногда совсем ничего не слышно. Зимой работа идет лучше, в чем Вы сами могли убедиться прошлой зимой…

Одно ясно, до тех пор, пока я здесь, работа будет спориться. Привет всем.

Фр.»

Клаузен так описывал сеансы радиосвязи из своей квартиры: «…Работа была трудна не только тем, что мы должны были предупреждать раскрытие организации, она трудна сама по себе. Вы знаете, как жарко в Восточной Азии. Во время же работы я не мог открывать окон, наоборот, я закрывал их, чтобы ничего не было видно извне. Когда я нажимал ключ, в доме потухал свет. Чтобы этого не было видно с улицы, мы занавешивали окна плотными занавесками. Я снимал с себя все и работал от 2 до 5 часов. Приходилось пить холодное пиво, чтобы поддерживать прохладу. РИХАРД иногда пытался сидеть рядом со мной, но не выдерживал и уходил. Кроме того, доставалось от комаров, приходилось все время поддерживать дым от них».

«В 1939 г. БРАНКО развелся со своей женой ЭДИТ (по Справке, составленной в Центре на резидентуру „Рамзая“, развод Вукеличей состоялся в 1937-м. – М.А.), и она снимала новый дом в Мегуро, – вспоминал Клаузен. – Да, забыл написать, что ГУСТАВ уехал из Японии в 1937 г., поэтому у меня осталось два места для работы, но после развода БРАНКО и ЭДИТ у меня снова было три места. И, кроме того, дом в Тигасаки. Весной 1940 г. я заболел, но, благодаря храбрости моей жены, работа с Висбаденом не прекращалась… В этот день утром у меня был сердечный припадок, я отправился в больницу, но врач не хотел меня отпускать. Я упросил доктора ФУКАСЕ дать мне что-нибудь, чтобы я мог еще один день работать. Он за 2 часа сделал мне 6 уколов, после чего мне стало лучше, и вечером я с женой могли выйти на встречу советского человека. На следующий день, так как мне стало хуже, я лег в госпиталь на несколько дней. Но я там нервничал и вернулся домой, потому что должен был работать. РИХАРД вызывал мне врача ИКЕДА из больницы Св. Луки, но его лекарство мне не помогало, тогда РИХАРД вызвал немецкого врача ВИРЦА. Через три месяца мне стало лучше. За это время жена все сделала для меня. Плотник мне сделал доску, на которой я в кровати удобно мог шифровать. Перед началом работы с Висбаденом жена подготавливала рацию перед моей кроватью. Мне оставалось только передавать телеграммы. Связь с РИХАРДОМ и БРАНКО тоже поддерживала она. Однажды, когда я занимался шифрованием, в мою комнату вошел доктор ВИРЦ, который прошел в мою комнату незаметно, так как жена была на кухне. „Что Вы делаете? Я запретил Вам работать совсем“, – сказал он. Я неторопливо положил бумаги за кровать и ответил: „Я подсчитываю свои дела“. – „Если Вы будете продолжать в этом духе, моя помощь вам не поможет“. Я сказал, что занимаюсь совсем немного. Вышеупомянутый факт один из немногих, которые случались в нашей работе. Поэтому я должен сказать, что если бы не смелость моей жены, моя работа не была бы успешной. Мне бы не пришлось проработать в Японии 6 лет, если бы моя жена не охраняла меня от посторонних вторжений. Необходимо, чтобы с радистом была всегда его жена. После моего выздоровления, когда мы с женой ходили работать к БРАНКО или ЭДИТ, жена всегда сама носила рацию, так как я был не в состоянии делать это сам».

На первый взгляд, продолжать использовать «Эдит» для обеспечения радиосвязи с Центром после ее развода с Бранко Вукеличем было опасно, так как исключалась возможность контроля за ней, ее контактами и кругом общения. Ведь был же иностранец, с которым она «сошлась»? Что с ним стало? Ответ Центром так и не был получен, а квартира «Эдит» продолжала использоваться вплоть до ее отъезда из Японии в сентябре 1941 г. Значит, Зорге знал о ней больше, чем сообщал Центру, и не сомневался в ее надежности.

Вот что вспоминала Анна: «В последние месяцы 1940 г. работать МАКСУ было трудно, особенно, когда он вынужден был лежать три месяца в постели со льдом. Врач велел ему лежать только на спине. Однако работать было нужно. Мы устроили тогда тонкую парту из досок через всю кровать. Я приготавливала аппарат и устанавливала его над грудью МАКСА так, чтобы он мог держать ключ. Работа иногда продолжалась несколько часов. В промежутках я бегала за льдом и меняла его. Когда сеанс заканчивался, я разбирала аппарат и прятала. После такой работы МАКСУ всегда становилось хуже. Врач приходил каждый день и удивлялся скачкам в болезни МАКСА. Он предлагал нам взять постоянную сестру-сиделку на дом, так как он думал, что МАКС не лежит спокойно. МАКС сопротивлялся этому, говоря, что он спокоен только тогда, когда рядом с ним его жена. Когда МАКС стал поправляться, он стал иногда опять работать у БРАНКО».

Шифр первоначально был сообщен только Зорге, и он лично занимался шифровкой материалов. В апреле 1936 г. «Рамзай», оправданно ссылаясь на чрезмерную занятость, запросил разрешения Центра обучить «Фрица» шифру и поручить ему обработку документов. Центр ответил отказом, считая, что в привлечении Клаузена к шифровальной работе «нет необходимости». Однако с 1937 г. шифровка телеграмм в резидентуре все же была передана Клаузену, «по разрешению Центра». Судя по упомянутому отчету Клаузена, с этого времени шифровкой занимался почти исключительно он, и лишь иногда Зорге.

Качество шифровки вызывало нарекания Центра, который даже сделал запрос, кто привлекался к работе. Мемо из радиограммы Зорге от 2 октября 1937 г.: «Указывает, что шифр известен только ему и Фрицу. В течение последних 9-ти мес. работает на шифре только Фриц. Протестует против подозрений о передаче шифра какому-то третьему лицу.

Справка: Последнее является ответом на запрос т. Озолина, так как присланные последние телеграммы были зашифрованы с большими ошибками».

Как правило, Зорге передавал Клаузену материалы, отпечатанные на машинке, а тот их шифровал. Шифровка 500 групп занимала 3–4 часа.

Для шифрования использовалась книга «Немецкий статистический ежегодник». Судя по тому, что эта книга имелась в 3-х экземплярах – в домах самого Клаузена, Зорге и Вукелича, – можно заключить, что «Фриц» занимался шифрованием не только у себя дома.

После передачи радиограмм Клаузен в течение некоторого времени сохранял у себя копии, объясняя это тем, что иногда Центр требовал повторения радиограммы или ее части, перепутанной при передаче. В момент ареста «Фрица» полиция захватила в его доме около 500 групп зашифрованных телеграмм.

Клаузен допускал иногда шифровку телеграмм в присутствии домработницы или врача, оставлял на столе или в незакрытом ящике стола полузашифрованные телеграммы и их оригиналы; с непонятной педантичностью, в течение ряда лет, вел дневник радиопередач, фиксируя длительность сеансов и количество переданных групп, не соблюдал режима радиопередач, проводя многочасовые передачи и позволив радиослежке противника накопить обширный перехваченный материал, который после ареста Клаузена с его же помощью был расшифрован.

«Так как часто случалось, что Висбаден требовал, чтобы я повторял телеграммы, – писал в отчете Клаузен, – то я в течение некоторого времени прятал у себя телеграммы, которые мне давал РИХАРД. РИХАРД же никогда не доделывал телеграмм до конца. Он писал иногда на машинке целые страницы без интервалов, и мне приходилось корректировать их…

Вы спрашиваете, нашли ли они ключ для шифра. У меня не было ключа для шифрования, так как все это я держал в голове. Но полиция обнаружила несколько телеграмм, которые я не успел уничтожить. Начальник полиции заявил мне хвастливо, что он может прочесть эти телеграммы без моей помощи. И он почти добился этого. На это ему потребовалось два дня. Конечно, способа употребления статистического ежегодника он не знал, но смог прочесть».

На самом деле Клаузен раскрыл японцам шифр, что, впрочем, при наличии захваченных при его аресте неотправленных зашифрованных радиограмм и их оригинального текста не представляло большого труда.

«Фриц» «сломался» в первые же дни (если не часы) – не выдержал мощного психологического прессинга со стороны японского следствия (в отчете он не упоминает, что к нему применялись пытки).

Обеспечением радиосвязи с Центром и зашифровкой телеграмм не ограничивался круг обязанностей Клаузена. «Помимо этого, – писал он в отчете, – мне было поручено прятать у меня в доме все документы, которые добывали члены нашей группы. Их приносил мне РИХАРД. Я относил их БРАНКО для фотографирования. Пленки я приносил обратно к себе и держал их у себя до отправки почты. … Например, ДЖО приносил документы БРАНКО, так как он не должен был бывать у РИХАРДА. Я позднее шел к БРАНКО и относил их РИХАРДУ. РИХАРД просматривал их, определял их ценность для снятия копии. Я договаривался с БРАНКО, когда он может их сфотографировать, и относил их тогда к нему в дом. Там я помогал ему при фотографировании. Я должен был находиться при БРАНКО во время фотографирования, чтобы он не прочитывал материал. БРАНКО был очень хороший человек, но так как он был журналист, РИХАРД не хотел, чтобы он читал эти документы, так как он мог использовать некоторые сообщения для агентства ГАВАС. По окончании работы я сжигал у него на кухне все материалы. Тогда же я договаривался с БРАНКО встретиться где-нибудь за завтраком или обедом. Тем временем БРАНКО проявлял пленку. Обмен пленкой мы производили следующим образом. Так как ходить домой друг к другу часто было неудобно, мы встречались в городе. Иногда мы ходили в бар, иногда в ресторан. Все было обусловлено заранее. Например, БРАНКО укладывает пленку в коробку с сигаретами, в которой имеется некоторое количество сигарет. Я прошу у него сигарету, он достает коробку и, протягивая ее мне, говорит: „Берите, у меня есть еще одна“. И сразу же достает другую и показывает ее мне. Со стороны можно думать, что я действительно взял у него сигареты, так как я достаю одну и закуриваю. Встречаться с РИХАРДОМ было легче, чем с БРАНКО, так как мы оба немцы. Встречались мы с ним преимущественно в немецких барах.

РИХАРД и я имели хороший способ для встреч. Я уже упоминал, что я был компаньоном ФЕРСТЕРА, мы импортировали с ним мотоциклы ЗЕНДАПП. РИХАРД купил у меня мотоцикл. Теперь у него была хорошая причина для встреч. Когда он хотел что-нибудь от меня, он вызывал меня по телефону и сердито громко говорил, что мотоцикл, который он купил у меня, никуда не годится, так как опять требует ремонта. Затем он просил меня придти к нему на место, где он находится с мотоциклом. Другой способ встречаться был следующий: по телефону мы договаривались встретиться в ресторане ЛОХМЕЙЕР, но это означало, что мы встретимся в баре Дай Ити. Встреча обычно происходила на пять часов позже обусловленного по телефону времени. По телефону РИХАРД обычно называл меня „г-н директор“, а я его „г-н доктор“».

В этом рассказе «Фрица» нельзя не заметить явную надуманность всего этого процесса передачи друг другу материалов с наивными попытками изобразить меры конспиративной предосторожности относительно «Жиголо». Едва ли был смысл дежурить около Вукелича во время фотосъемки, если он первым получал материалы от Мияги и держал их у себя до прихода Клаузена, а в дальнейшем проявлял и хранил проявленные пленки до передачи ему. Это же касается и назначение Клаузеном встреч с Зорге.

Похоже, Клаузен пытается задним числом несколько упорядочить существовавшую практику обработки и подготовки материалов, не замечая того, что нередко противоречит сам себе.

Еще Клаузена использовали в качестве курьера для доставки почты в Шанхай.

Что же касается рекомендаций, сформулированных «Рамзаем» и «Фрицем», то оба они далеко не всегда следовали им. В частности, это касалось выбора квартиры, как Зорге, так и Клаузена, как здесь уже отмечалось, очень неудачного. Неудачно была выбрана и квартира «Густава». «Алекс» в письмах Центру в начале ноября 1936 г. сообщал: «У Густава аппаратура плохо скрыта, квартира не приспособлена для устройства хранилища-тайника». Осталась нереализованной и рекомендация «Рамзая» отдавать предпочтение домам, построенным в иностранном стиле.

«Фриц» неоднократно подчеркивал, насколько важно систематическое, надежное обеспечение и охрана радиста во время работы. Клаузену вторил Зорге, указывая, что «работающий мастер никогда не должен находиться один». Практически же Клаузен, как уже отмечалось, часто работал у Вукелича или Зорге, когда не было дома. Такие сеансы в чужом доме в отсутствие хозяев можно расценивать как совершенно недопустимые и неоправданно рискованные приемы работы.

Недопустимая длительность сеансов была отчасти вызвана техническим несовершенством приемной и передающей аппаратуры. Перебои в работе требовали повторной регулировки, дополнительных перепроверок. В результате радиоперехват передач Клаузена производился не только в Токио, но и в других местах Японии и даже в Корее.

Весьма серьезным недостатком являлась неповоротливость аппарата Центра в решении вопроса об обеспечении резидентуры «Рамзая» вторым радистом. С 1934-го по 1941 год он свыше десяти раз обращался в Центр с просьбой обеспечить его вторым радистом, указывая на чрезмерную загруженность и плохое состояние здоровья «Фрица», предлагая надежно легализовать нового радиста под крышей коммерческой фирмы Клаузена.

Центр в течение восьми лет заверял, что «радист подготавливается», «будет скоро прислан» и т. д., однако эти обещания так и остались невыполненными.

«Рамзай» был вынужден использовать своего единственного радиста и как шифровальщика, и в качестве курьера для пересылки почты, и как связника, и даже для рискованных встреч со связниками легального аппарата. Не говоря уже о том, что это создавало чрезмерную нагрузку для Клаузена, занятого также и коммерческой деятельностью. Такое положение было явно недопустимым.

Наличие единственного радиста в резидентуре лишало Центр возможности осуществлять контроль за состоянием радиосвязи, так как монопольное положение «Фрица» позволяло ему при желании прервать связь, сославшись на технические неполадки своей или владивостокской рации, неблагоприятные атмосферные условия и т. п.

Хранение документов на квартире радиста вместе с радиоаппаратурой вообще нельзя признать целесообразным, работающая рация являлась одним из наиболее уязвимых звеньев резидентуры. В случае обнаружения и захвата рации на квартире Клаузена полиция получила бы большое количество улик, раскрывавших деятельность резидентуры и даже, возможно, источники получения направляемой в Центр информации.

Успешной работе нелегальной рации в течение восьми лет способствовали следующие факторы:

– надежная легализация радиста под прочной крышей немца-коммерсанта, создавшая ему солидную положительную репутацию;

– относительно хорошая маскировка мест работы: частые, бессистемные перемены пунктов работы, удачная маскировка хранения и транспортировки аппаратуры;

– явное несовершенство радиопеленгаторных средств японской контрразведки того времени, не сумевшей в течение восьми лет точно засечь рацию нелегальной резидентуры, несмотря на длительные сеансы радиопередач.

Радиосвязь, по существу, бесконтрольно находилась в руках Клаузена, который мог работать или не работать, ссылаясь на неполадки во Владивостоке. В деле упорядочения и укрепления радиосвязи с резидентурой организующая роль Центра была недостаточна, инициатива в значительной мере принадлежала Зорге. Центр преимущественно принимал и санкционировал предложения «Рамзая», внося от себя лишь уточнения и мелкие поправки.

В 1946 году Макс Клаузен написал: «РИХАРД был очень хороший человек. Он особенно любил меня. После того как наци напали на СССР, РИХАРД говорил мне: „В этом мире, зараженном нацизмом, у меня есть только ты, с кем я могу говорить. Когда я должен идти в немецкий клуб или немецкое посольство, меня просто тошнит, но делать это необходимо“».

Не все в изложении Клаузена следует принимать на веру. Нередко он терял последовательность, противоречил самому себе, выдавая свое стремление изобразить дело в более выгодном для себя свете. Это касается, в первую очередь, вопросов конспирации при организации связи и радиосвязи. Что касается вышеприведенной цитаты из его отчета, то в данном случае нет оснований сомневаться в искренности Макса Клаузена и желании подыграть тем, кто будет читать эти строки.