Разнобой в докладах разведки, в том числе Рихарда Зорге, о сроках нападения и его неотвратимости в конце марта – начале апреля был не дезинформацией, а следствием колебаний Гитлера. Принятие окончательного же решения, по-прежнему, оставалось за ним.

Следует напомнить еще раз несколько выдержек из уже цитируемой Директивы № 21:

«… Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советского Союза я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного срока начала операций.

Приготовления, требующие более продолжительного времени, если они еще не начались, следует начать уже сейчас и закончить к 15.5.41 г. …

Все распоряжения, которые будут отданы главнокомандующими на основании этой директивы, должны совершенно определенно исходить из того, что речь идет о мерах предосторожности на тот случай, если Россия изменит свою нынешнюю позицию по отношению к нам.

Число офицеров, привлекаемых для первоначальных приготовлений, должно быть максимально ограниченным. Остальных сотрудников, участие которых необходимо, следует привлекать к работе как можно позже и знакомить только с частными сторонами подготовки, необходимыми для исполнения служебных обязанностей каждого из них в отдельности.

Иначе имеется опасность возникновения серьезнейших политических и военных осложнений в результате раскрытия наших приготовлений, сроки которых еще не назначены (выделено мной. – М.А.)»[373].

Если представить себе, что Директива № 21 оказалась тогда на столе у советского руководства. К каким выводам можно было бы прийти? Таких выводов два, и они взаимоисключающи. Первый вывод: названа дата завершения приготовлений – стратегического развертывания вооруженных сил – требующих более продолжительного времени, т. е. более восьми недель до срока начала операций – к 15 мая 1941 г. Именно 15.05, отложилось у германского военного командования как дата начало операции «Барбаросса», некоторые же посчитали днем начала выступления следующий после 15 мая день – 16.05.

Второй вывод, противоречивший первому, – конкретный срок нападения на Советский Союз был еще не определен, более того, даже допускалась возможность отмены этой операции. Названная же дата – 15 мая (равно как следующий день – 16 мая) – никоим образом, не являлась датой начала кампании против Советского Союза. Иначе, зачем было оговаривать в Директиве следующие обстоятельства: «на тот случай, если Россия изменит свою нынешнюю позицию по отношению к нам»; «опасность возникновения серьезнейших политических осложнений в результате раскрытия наших приготовлений, сроки которых еще не назначены»; «приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советского Союза я отдам сам». Подобные оговорки были предназначены сугубо для внутреннего пользования крайне ограниченным кругом лиц.

Поэтому срок 15 (16) мая 1941 года, как представляется, являлся не окончательным, а возможным.

В фундаментальном труде «Сухопутная армия Германии. 1933–1945» бывший генерал-майор вермахта Буркхарт Мюллер-Гиллебранд свидетельствовал: «Гитлер до последнего момента не объявлял своего решения о сроках фактического начала кампании против Советского Союза. Это обстоятельство приходилось учитывать при проведении подготовительных мероприятий по стратегическому развертыванию сил»[374].

Бывший начальник первого отдела военной разведки и контрразведки Германии генерал-лейтенант Ганс Пиккенброк показал на Нюрнбергском процессе: «О более точных сроках нападения Германии на Советский Союз мне стало известно в январе 1941 г. от Канариса. Какими источниками пользовался Канарис, я не знаю, однако он сообщил мне, что нападение на Советский Союз назначено на 15 мая»[375].

В военном дневнике генерал-полковника Гальдера значится: «„Барбаросса“. 1. Начало операции – 16. 5»[376]. В примечании к немецкому изданию указано: «Так называемый день „Б“ – установленный срок начала операции „Барбаросса“. Срок был установлен директивой № 21 от 18 декабря 1940 г.». Казалось бы, логично: начало операции назначено на следующий день после завершения стратегического развертывания, то есть 16 мая. Тем не менее, в этих же записях Гальдер делает пометку: «Если операция „Барбаросса“ начнется 15 мая 1941 г., то 4-ю горную дивизию не следует посылать в Болгарию!»[377]. Это «если» также свидетельствует о неопределенности срока.

В то же время согласно германским документам и показаниям подсудимых на Нюрнбергском процессе, 15 мая рассматривалось высокопоставленными военными как срок нападения на Советский Союз, причем однозначный, а не возможный.

В части сроков нападения на Советский Союз особняком стоит «Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск (план „Барбаросса“)» от 31 января 1941 г., разработанная Генеральным штабом сухопутных войск[378]. Директива начинается словами: «В случае, если Россия изменит свое нынешнее отношение к Германии, следует в качестве меры предосторожности осуществить широкие подготовительные мероприятия которые позволили бы нанести поражение Советской России в быстротечной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии». По сути, это – повтор оговорок, сделанных в Директиве № 21 от 18 декабря 1940 г.: агрессия состоится в том случае, если СССР «изменит свое нынешнее отношение к Германии». Отсюда: если «нынешняя позиция по отношению к нам» не изменится, то и не будет вторжения.

И опять отсутствует однозначность. Дверь к соглашению с Советским Союзом, если исходить из буквального смысла заявленного, все еще остается приоткрытой, т. е. сложившиеся германо-советские отношения «пусть и с натяжкой» все еще продолжают устраивать Гитлера, однако закладывается прогноз их ухудшения. Допущение, что в этой фразе была заложена дезинформация, абсурдно. Кого собирался дезинформировать Гитлер – высшее руководство вооруженных сил Германии?

В том, что касается сроков нападения на Советский Союз, Директива устанавливает: «…Начало наступления будет отдано единым приказом по всему фронту от Черного до Балтийского моря: (день – Б, время У)». И здесь же: «Подготовительные работы нужно провести таким образом, чтобы наступление (день „Б“) могло быть начато 21.6. (выделено мной. – М.А.)»[379]. Появление данной даты даже в таком эвентуальном контексте – «… могло быть начато 21.6.» – не поддается никакому объяснению. Сам факт появления такой инициативной даты без указаний фюрера, трансформируемых в директивы ОКВ и ОКХ, не понятен. Гальдер же в своем военном дневнике никак не комментирует эту дату, а стоит на своем, как было показано выше, – на 16 мая 1941 г.

Как уже отмечалось, первое сообщение о сроках начала войны против Советского Союза было получено 29 декабря 1940 г. из Берлина: «Война будет объявлена в марте 1941 г.».

В Дневнике штаба руководства военно-морскими операциями за 8–9 января 1941 г. появляется запись: «Позиция России в случае (предстоящих) немецких действий в Болгарии еще не ясна. России нужна болгарская территория для развертывания наступления на Босфор. Надежда на Соединенные Штаты и Россию поддерживает дух Англии. Заметны дипломатические приготовления Англии к сближению с Россией; цель Англии – спровоцировать Россию к нажиму всей ее мощью на Германию… В случае вступления Соединенных Штатов в войну Россия будет стоять на пути всех наших военных усилий. Поэтому нужно заранее исключить всякую возможность подобных угроз. Когда угроза со стороны России будет устранена, мы сможем продолжать войну против Англии во вполне сносных условиях. Поражение России снимет всякое давление с Японии и усугубит опасность положения Соединенных Штатов»[380].

16 января Гальдер записывает: «О докладе фюрера 8–9.1 в Бергхофе. … Россия: Сталин умен и хитер. Он будет все время увеличивать свои требования. С точки зрения русской идеологии победа Германии недопустима. Поэтому решение: как можно скорее разгромить Россию. Через два года Англия будет иметь 40 дивизий. Это может побудить Россию к сближению с ней.

Япония: Готова к серьезному сотрудничеству. Разрешение русской проблемы [Германией] развяжет Японии руки против Англии на Востоке. Поэтому необходимо радикальное решение проблемы. Как можно скорее!».

Однако окончательное решение Гитлером все еще принято не было.

20 января, в присутствии ряда высокопоставленных лиц Третьего рейха и Италии, в том числе имперского министра иностранных дел Риббентропа и начальника штаба ОКВ Кейтеля, состоялась беседа Гитлера с Муссолини и итальянским министром иностранных дел Чиано. В ходе беседы Гитлер изложил свою позицию по целому ряду вопросов: «Большое значение для нас имеет Ф и н л я н д и я (здесь и далее разрядка документа. – М.А.) ввиду ее единственного в Европе месторождения никеля. Хотя русские тоже согласны поставлять нам никель, они будут делать это только до тех пор, пока захотят. Поэтому Финляндию больше не трогать.

Демарш русских по поводу ввода наших войск в Румынию должным образом отклонен. Русские становятся все наглее, особенно в те времена года, когда против них ничего не предпринять (зимой).

Сосредоточение германских войск преследует троякую цель: а) операцию против Греции; б) защита Болгарии от России и Турции; в) обеспечение гарантии Румынии.

Для осуществления каждой из этих задач нужна собственная группа войск, задействование которой вдали от наших баз требует много времени.

Желательно, чтобы это сосредоточение закончилось без воздействия противника. Поэтому демаскировать эти войска следует как можно позже. Основная тенденция: как можно позже форсировать Дунай и затем как можно раньше перейти в наступление. (…)

Турция, по всей вероятности, останется нейтральной. Весьма неприятным это может стать для нас, если она заявит о своей солидарности с Англией и предоставит в ее распоряжение свои аэродромы. Общее положение на Востоке можно правильно оценить только с точки зрения положения на Западе.

Нападение на Британские острова – наша последняя цель. Здесь мы находимся в положении человека, у которого в винтовке остался всего один патрон: если он промахнется, ситуация станет еще хуже, чем прежде. Высадку не повторить, так как в случае неудачи будет потеряно слишком много техники. Тогда Англии больше уже не придется ничего опасаться, и она сможет направить свои главные силы на периферию, куда ей вздумается. А пока высадка все еще не состоялась, англичанам приходится считаться с ее возможностью. Высадка возможна только при определенных условиях, которых осенью не было: три дня подряд хорошей погоды. (…)

От Америки, даже, если она вступит в войну, я большой угрозы не жду. Самая большая угроза – огромный колосс Россия. Хотя мы и имеем с Россией весьма выгодные политические и экономические договора, предпочитаю полагаться на мои силовые средства. Однако весьма значительная часть немецких войск связана на русской границе, и это мешает мне направить достаточное число людей в военную промышленность, чтобы до предела усилить производство вооружения для авиации и военно-морского флота.

Правда, пока жив Сталин, никакой опасности нет: он достаточно умен и острожен. Но когда его не станет, евреи, которые сейчас обретаются во втором или третьем гарнитуре, могут продвинуться в первый.

Следовательно, надо проявлять осторожность. Русские выдвигают все новые и новые требования, которые они вычитывают из договоров. Поэтому-то они и не желают в этих договорах твердых и точных формулировок.

Итак, надо не упускать из вида такой фактор, как Россия, и подстраховать себя силой и дипломатической ловкостью.

Раньше Россия для нас никакой угрозы не представляла, потому что на суше она для нас совершенно не опасна. Теперь, в век военной авиации, из России или со Средиземного моря румынский нефтяной район можно в один миг превратить в дымящиеся развалины, а он для оси жизненно важен…»[381].

«Высказывания фюрера в краткой формулировке» были доведены до командования Вооруженных сил Германии.

Внешне советско-германские отношения в начале 1941 г. складывались вполне благополучно, двустороннее экономическое и даже политическое сотрудничество развивалось. 10 января 1941 г. между СССР и Германией было подписано Соглашение о взаимных торговых поставках на второй договорный период по Хозяйственному соглашению от 11 февраля 1940 г. Соглашение регулировало товарооборот между СССР и Германией до 1 августа 1942 г. СССР брал на себя обязательства поставлять Германии промышленное сырье, нефтяные продукты и продукты питания, в особенности зерновые; Германия обязывалась направлять в СССР промышленное оборудование, включая станки для оборонной промышленности. Советскому Союзу для ознакомления передавались новейшие образцы военной техники, в частности авиационной. Все это, казалось, свидетельствовало об отсутствии у Германии враждебных намерений.

10 января 1941 г. между странами был подписан Секретный протокол, который изменил условия Секретного дополнительного протокола от 23 августа 1939 г. в отношении Литвы: Германия отказывалась от притязаний на «полосу литовской территории, упомянутую в Секретном дополнительном протоколе от 28 сентября 1939 г.», а СССР обязался компенсировать Германии за эту территорию Литвы 7 млн 500 тыс. золотых долларов, равных 31 млн 500 тысяч германских марок[382]. Подписание Секретного протокола, как представлялось, свидетельствовало о том, что обе стороны придерживаются условий Советско-германского пакта о ненападении.

Однако, по мнению Германии, «Советская Россия усилила свою все более открыто направленную против Германии политику, и ее все более тесное сотрудничество с Англией проявлялось все яснее»[383].

Шуленбург так докладывал о встрече с Молотовым, состоявшейся по инициативе последнего 17 января 1941 г.: «Поскольку наиболее важные экономические вопросы в отношениях между Германией и СССР были урегулированы недавно заключенными договорами, теперь наступило время вернуться к чисто политическим вопросам. Советское правительство удивлено, что оно еще не получило от Германии никакого ответа на заявление о своей позиции от 25 ноября, касающейся поднятых во время Берлинских переговоров вопросов, и он [Молотов] был бы признателен, если бы я смог обратить на этот факт внимание правительства Германской Империи, отметив, что советское правительство рассчитывало на скорое получение германского ответа»[384].

Относительно Балкан Молотов заявил Шуленбургу: «Согласно всем поступившим сообщениям, германские войска в огромном количестве сосредоточены в Румынии и готовы вступить в Болгарию с целью оккупировать Болгарию, Грецию и Проливы. Нет никакого сомнения, что Англия попытается предвосхитить операции германских войск, оккупировать Проливы, начать, в союзе с Турцией, военные операции против Болгарии и превратить Болгарию в театр военных действий. Советское правительство неоднократно обращало внимание правительства Германской Империи на то, что оно рассматривает территорию Болгарии и Проливы как зону безопасности СССР и что поэтому перед лицом событий, которые угрожают безопасности интересов СССР, оно не может оставаться безразличным. Соответственно, советское правительство считает своей обязанностью обратить внимание на тот факт, что оно будет считать появление каких-либо иностранных войск на территории Болгарии или в Проливах нарушением интересов безопасности СССР».

Эта позиция пополнила «список Гитлера» германских претензий к Советскому Союзу.

22 января советскому послу в Берлине были даны «исчерпывающие разъяснения причин и целей военных мер Германии на Балканах»: «… 2. Фюрер неоднократно подчеркивал господину Молотову во время его визита в Берлин в ноябре, что Германия всеми военными средствами предвосхитит любую попытку Англии получить плацдарм на греческой земле… Поэтому на Балканах производится определенная концентрация войск, имеющая своей единственной целью предотвращение приобретения Британией плацдарма на греческой земле. 3. Германия не намерена оккупировать Проливы. Она будет уважать территории, находящиеся под турецким суверенитетом, если Турция, со своей стороны, не совершит какого-либо враждебного акта против германских войск. С другой стороны, однако, германская армия намерена пройти через Болгарию в случае, если какие-либо операции будут производиться против Греции… 4. Для операции, которая может быть предпринята против Англии в Греции, Германия проводит концентрацию войск на Балканах в таких масштабах, чтобы иметь возможность расстроить любые попытки Англии создать фронт в этих районах. Имперское правительство уверено, что, поступая таким образом, оно преследует также и интересы СССР, который был бы против получения Англией плацдарма в этих районах. 5. Имперское правительство, как оно указало по случаю визита в Берлин господина Молотова, понимает советскую заинтересованность в Проливах и готово в подходящий момент одобрить пересмотр конвенции в Монтрё. Германия, со своей стороны, политически не заинтересована в Проливах и выведет свои войска после завершения своих операций на Балканах»[385].

По вопросу о продолжении политических переговоров, начатых в Берлине, Молотову было заявлено следующее: «…Имперское правительство находится в контакте по всем этим вопросам с правительствами своих союзников – Италии и Японии, и оно надеется, что в ближайшем будущем, после того как в этом вопросе будет наведена еще большая ясность, оно сможет возобновить политические переговоры с советским правительством»[386].

Тем временем военная машина Германии продолжала подготовку к войне. 15 февраля начальник штаба ОКВ Кейтель издал директиву по маскировке военных планов германского руководства[387].

«1. Цель маскировки – скрыть от противника подготовку к операции „Барбаросса“. Эта главная цель и определяет все меры, направленные на введение противника в заблуждение.

Чтобы выполнить поставленную задачу, необходимо на первом этапе, то есть приблизительно до середины апреля, сохранять ту неопределенность информации о наших намерениях, которая существует в настоящее время. На последующем, втором этапе, когда скрыть подготовку к операции „Барбаросса“ уже не удастся, нужно будет объяснять соответствующие действия как дезинформационные, направленные на отвлечение внимания от подготовки вторжения в Англию.

2. Во всей информационной и прочей деятельности, связанной с введением противника в заблуждение, руководствоваться следующими указаниями.

а) На первом этапе:

усилить уже и ныне повсеместно сложившееся впечатление о предстоящем вторжении в Англию. Использовать для этой цели данные о новых средствах нападения и транспортных средствах;

преувеличивать значение второстепенных операций „Марита“ (операция по вторжению в Грецию. – М.А.) и „Зонненблюме“ (план переброски немецких войск в Северную Африку. – М.А.), действий 10-го авиационного корпуса, а также завышать данные о количестве привлекаемых для их проведения сил;

сосредоточение сил для операции „Барбаросса“ объяснять как перемещения войск, связанные с взаимной заменой гарнизонов запада, центра Германии и востока, как подтягивание тыловых эшелонов для проведения операции „Марита“ и, наконец, как оборонительные меры по прикрытию тыла от возможного нападения со стороны России.

б) На втором этапе:

распространять мнение о сосредоточении войск для операции „Барбаросса“ как о крупнейшем в истории войн отвлекающем маневре, который якобы служит для маскировки последних приготовлений к вторжению в Англию;

пояснять, что этот маневр возможен по следующей причине: благодаря мощнейшему действию новых боевых средств достаточно будет для первого удара сравнительно малых сил; к тому же перебросить в Англию крупные силы все равно невозможно ввиду превосходства на море английского флота. Отсюда делать вывод, что главные силы немецких войск могут быть на первом этапе использованы для отвлекающего маневра, а сосредоточение их против Англии начнется только в момент нанесения первого удара».

«Б. Порядок осуществления дезинформации.

I. Информационная служба (организуется начальником управления военной разведки и контрразведки). Принцип: экономное использование версии об общей тенденции нашей политики и только по тем каналам и теми способами, которые будут указаны начальником управления военной разведки и контрразведки.

Последний организует также передачу нашим атташе в нейтральных странах и атташе нейтральных стран в Берлине дезинформационных сведений. Эти сведения должны носить отрывочный характер, но отвечать одной общей тенденции…»

Япония нейтральной страной не являлась, она была союзницей Германии по Трехстороннему пакту.

22 февраля послу Шуленбургу поступила из Министерства иностранных дел шифрованная телеграмма с грифом «Конфиденциально. Главе дипломатической миссии или его представителю лично. Государственная тайна. Должно быть расшифровано лично. Совершенно секретно. Ответ курьером или секретным шифром» за подписью Риттера, посла по особым поручениям, главного экономического эксперта МИД Германии: «В телеграфной инструкции за № 36 от 7 января было сделано указание на то, что в течение какого-то времени желательно поддерживать неопределенность в сообщениях о количестве германских войск и что в подходящее время будет сообщено о полной мощи войск. Теперь это время пришло.

В Румынии в боевой готовности находятся 680 000 (шестьсот восемьдесят тысяч) германских войск. Среди них очень высокий процент технических войск, особенно бронетанковых сил, с самым современным вооружением. В тылу этих войск, в Германии, находятся неисчерпаемые резервы, в том числе регулярные войска, сосредоточенные на германо-югославской границе.

Я прошу членов дипломатической миссии и возможных доверенных лиц начать приемлемым способом во впечатляющей форме давать знать об этой силе, указывая, что ее более чем достаточно, чтобы справиться на Балканах с любым непредвиденным обстоятельством с любой стороны, причем делать это не только в правительственных кругах, но также и среди заинтересованных иностранных дипломатов. Оставляю на Ваше усмотрение, когда не следует называть точную цифру, указанную выше. Напротив, можно также использовать намеки и околичности, как, например, „едва ли не 700 000“ и т. п.»[388].

В связи с недавним заявлением Советского Союза, что он рассматривает присутствие иностранных вооруженных сил в Болгарии «как нарушение интересов безопасности СССР», Берлин, опасаясь применения СССР военной силы при введении соединений и частей вермахта в Болгарию, попытался припугнуть Москву своей военной мощью, существенно преувеличив численность развернутых в Румынии войск. Не исключено, что дезинформацию с существенно завышенным числом находившихся там германских солдат и офицеров предполагалось использовать и для политического шантажа СССР.

1 марта Болгария подписала протокол о присоединении к Трехстороннему пакту (20 ноября 1940 года протокол о присоединении к этому пакту подписала Венгрия, 23 ноября – Румыния, 24 ноября – марионеточное государство Словакия). На следующий день, 2 марта, германские войска были введены в Болгарию. В состоявшейся накануне беседе с Шуленбургом Молотов выразил «глубокую озабоченность тем, что в вопросе, представляющем для Советского Союза такое [большое] значение, германское правительство приняло решение, противоречащее мнению советского правительства об интересах безопасности СССР»[389]. «Советское правительство неоднократно подчеркивало германскому правительству, – заявил Молотов, – как во время берлинских переговоров, так и позже – свою особую заинтересованность в Болгарии. Следовательно, оно не может оставаться безразличным к последним германским мероприятиям и должно будет определить свое отношение к ним. Оно надеется, что правительство Германской империи придаст должное значение этому решению»[390].

3 марта СССР заявил, что не считает правильной позицию, занятую болгарским руководством, поскольку она «ведет не к укреплению мира, а к расширению сферы войны и втягиванию в нее Болгарии», и потому не может «оказать какую-либо поддержку болгарскому правительству в проведении его нынешней политики»[391]. В Берлине данное заявление было квалифицировано как «носившее прямо враждебный характер по отношению к Германии и сводившееся к тому, что пребывание германских войск в Болгарии служит не миру на Балканах, но войне. Германское правительство почерпнуло объяснение этой позиции из участившихся к этому времени сведений о том, что сотрудничество между Советской Россией и Англией становится все теснее»[392].

К этой же категории в Германии было отнесено и заявление советского правительства, сделанное 24 марта 1941 года: «Если Турция действительно подвергнется нападению и будет вынуждена вступить в войну для защиты своей территории, то Турция, исходя из существующего между нею и СССР пакта о ненападении, может рассчитывать на полное понимание и нейтралитет СССР»[393]. Это заявление было расценено Германией как «обещанное советским правительством в марте 1941 г. Турции обеспечение ее тыла на случай, если бы она вступила в войну на Балканах. Как было известно германскому правительству, это было результатом англо-советских переговоров во время посещения Анкары английским министром иностранных дел, усилия которого были направлены на то, чтобы таким путем все теснее втягивать Советскую Россию в английскую комбинацию»[394].

Позиция Советского Союза по Болгарии и Турции, по сути, не изменилась с момента представления Молотовым в ноябре 1940 года условий по участию в «пакте четырех держав».

Попытки Гитлера просчитывать варианты возможного решения в противостоянии с Советским Союзом, возможность прибегнуть к угрозе применения силы, к предъявлению ультиматума (ведь предъявил же СССР ультиматум Румынии с требованием передать ему Бессарабию и Северную Буковину, и Бухарест уступил) находили отражение в шифровках, поступавших в Центр от зарубежных резидентур. Поиск Гитлером приемлемого решения на фоне наращивания группировки на советских границах находили отражение в шифртелеграммах и подготовленных на их основе спецсообщениях руководству страны. И до начала апреля эти донесения дезинформацией не являлись.

10 марта «Рамзай» сообщал: «Новый германский ВАТ получил от прежнего атташе письмо, описывающее резко антисоветские тенденции среди высшего немецкого офицерства и кругов Гиммлера. Новый германский ВАТ считает, что по окончании теперешней войны должна начаться ожесточенная борьба Германии против Советского Союза…»

Речь шла о письме полковника Матцки (Мацке) сменившему его полковнику Кречмеру.

На ужесточение позиции Гитлера по отношению к СССР повлияли югославские события. 25 марта 1941 югославский премьер Цветкович подписал венский протокол о присоединении его страны к Тройственному пакту, что, однако, вызвало бурный протест населения. В ночь на 27 марта группа офицеров во главе с командующим югославскими ВВС генералом Симовичем совершила государственный переворот, свергнув князя-регента Павла. Это вызвало болезненную реакцию в Берлине, хотя новое правительство Югославии не денонсировало протокол о присоединении к Тройственному пакту.

В тот же день Гитлер подписал ОКВ № 25 о подготовке операции по захвату Югославии – одновременно с вторжением в Грецию. Директива предусматривала «уничтожение Югославии как военной и политической силы».

В докладе о заседании в штабе оперативного руководства вооруженными силами от 27 марта говорится: «Фюрер дает оценку ситуации в Югославии после государственного переворота… Фюрер… указывает на необходимость подготовки к военному разгрому Югославии с целью уничтожения ее как государства… В связи с этим осуществление плана Барбаросса должно быть отсрочено не менее чем на четыре недели (выделено мной. – М.А.)…»[395].

В конце марта Гитлер впервые заговорил о политико-идеологическом характере войны против СССР. Гальдер в своем дневнике записал: «30 марта 1941 г. Большое совещание у фюрера. Почти 2,5-часовая речь следующего содержания.

…Роль и возможности России: обоснование необходимости [военного] разрешения русской проблемы. Только при условии окончательного и полного решения всех сухопутных проблем мы сможем выполнить стоящие перед нами задачи (в отношении техники и, личного состава) в воздухе и на море в течение ближайших двух лет.

Наши задачи в отношении России – разгромить ее вооруженные силы, уничтожить государство.

Борьба двух идеологий: уничтожающий приговор большевизму не означает социального преступления. Огромная опасность коммунизма для будущего. Мы должны исходить из принципа солдатского товарищества. Коммунист никогда не был и никогда не станет нашим товарищем. Речь идет о борьбе на уничтожение. Если мы не будем так смотреть, то, хотя мы и разобьем врага, через 30 лет снова возникнет коммунистическая опасность. Мы ведем войну не для того, чтобы законсервировать своего противника.

Будущая картина политической карты России: Северная Россия отойдет к Финляндии; протектораты в Прибалтике, на Украине, в Белоруссии. Борьба против России: уничтожение большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции.

Новые государства должны быть социалистическими государствами, но без собственной интеллигенции. Не следует допускать, чтобы у них образовалась новая интеллигенция. Здесь будет достаточно лишь примитивной социалистической интеллигенции. Следует вести борьбу против яда деморализации. Это далеко не военно-судебный вопрос.

Командиры частей и подразделений должны знать цели войны. Они обязаны руководить этой борьбой. Войска должны защищаться теми же средствами, какими на них нападают. Комиссары и лица, принадлежащие к ГПУ, являются преступниками, и с ними следует поступать как с преступниками. Поэтому командиры должны прочно держать в руках свои войска. Командир обязан отдавать свои приказы, учитывая настроения войск.

Эта война будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке сама жестокость – благо для будущего. Командиры должны пожертвовать многим, чтобы преодолеть свои колебания»[396].

3 апреля появляются Указания начальника штаба верховного главнокомандования вооруженных сил Кейтеля, подтверждающее заявление Гитлера от 27 марта: «1. Время начала операции „Барбаросса“ вследствие проведения операций на Балканах откладывается, по меньшей мере, на четыре недели (выделено мной. – М.А.).

2. Несмотря на перенос срока, приготовления и впредь должны маскироваться всеми возможными средствами и преподноситься войскам под видом мер прикрытия тыла со стороны России. Все мероприятия, которые связаны непосредственно с наступлением, должны быть отодвинуты, насколько это будет возможно, на более поздний срок…»[397].

Из показаний генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса на Нюрнбергском процессе: «Начало войны было приурочено к тому времени, которое являлось бы наиболее подходящим для продвижения больших войсковых частей на территории России. Возможности такого продвижения ожидались в середине мая. И соответственно этому были предприняты все приготовления. Этот план был изменен, так как Гитлер в конце марта решился в связи с изменившимся положением в Югославии напасть на Югославию. 8 апреля 1941 г. был установлен новый срок (здесь Паулюс путает даты, что документально подтверждено. – М.А.)… В результате своего решения напасть на Югославию Гитлер изменил сроки выступления. Выступление должно было быть отсрочено примерно на пять недель, то есть оно намечалось на вторую половину июня (выделено мной. – М.А.). И, действительно, нападение на СССР состоялось во второй половине, а именно 22 июня 1941 г.»[398].

Следует обратить внимание на фразу Паулюса о начале выступления: «оно намечалось на вторую половину июня…». Срок вторжения в Советский Союз – вторая половина июня – также присутствовала в донесениях разведчиков. И это была отнюдь не дезинформация.

На советско-югославских переговорах, начавшихся 3 апреля в Москве, югославская сторона предложила свой проект договора о дружбе и союзе, дав согласие на ввод советских войск. Оценивая ситуацию в Югославии, советский НКИД полагал, что югославское руководство «серьезно готовится дать отпор немецким притязаниям, не останавливается даже перед войной для защиты своей независимости». Поэтому «политическая поддержка Югославии со стороны СССР в ее борьбе за сохранение своей государственной независимости соответствовала бы нашим государственным интересам. Разумеется, тот или иной соответствующий шаг с нашей стороны не явится абсолютной гарантией того, что Югославия не подвергнется нападению со стороны держав „оси“, но сам факт нашей поддержки будет иметь огромное политическое значение для Югославии и в то же время в серьезной степени укрепит наши позиции на Балканах»[399].

4 апреля советская сторона предложила свой проект договора о дружбе и ненападении. Югославия попросила убрать из договора фразу о сохранении нейтралитета в случае нападения на одну из договаривающихся сторон и ускорить советские военные поставки. В тот же день Молотов проинформировал посла Германии Шуленбурга о проходящих переговорах. По мнению советского правительства, указал Молотов, это не идет вразрез со стремлением Германии бороться против расширения войны. В этой связи советское правительство выражает надежду, что Германия сделает все, чтобы сохранить мир с Югославией Шуленбург выразил сомнение, что момент для подписания договора выбран удачно, и заметил, что «заключение договора создаст в мире нежелательное впечатление». Политика Югославии не ясна, а ее отношение к Германии «просто вызывающе». На это Молотов ответил, что Югославия подписала с Германией протокол о присоединении к Тройственному пакту, и югославский посол в Москве заверил советское правительство, что Югославия продолжает его поддерживать. Исходя из этого, советское правительство и решило в ближайшие дни подписать договор. Шуленбург ответил, что Югославия не подтвердила свое вступление в Тройственный пакт, и выразил сомнение в доброй воле югославского правительства. Заявив, что «он убежден в мирных намерениях югославского правительства», Молотов закончил беседу утверждением, что советское правительство «обдумало свой шаг и приняло окончательное решение», и настоятельно попросил германское правительство сделать «все возможное для сохранения мира на Балканах»[400].

5 апреля Советский Союз заявил Югославии, что не против ее сближения с Англией, которое считает «целесообразным». Цель Кремля «заключалась в том, чтобы Югославия, очевидно, в купе с Грецией образовали при возможно более деятельном участии Англии антигитлеровский фронт на Балканах, который был бы способен на какое-то время приковать к себе достаточно значительные силы Германии». Москва была готова тайно поддерживать этот фронт. Ночью 6 апреля, в ходе последних согласований, Сталин решил вычеркнуть из договора упоминание о «нейтралитете», и около 3 часов утра был подписан «Договор о дружбе и ненападении между Союзом Советских Социалистических Республик и королевством Югославия», датированный 5 апреля[401].

Согласно статье I, «Обе Договаривающие Стороны взаимно» обязались «воздерживаться от всякого нападения в отношении друг друга и уважать независимость, суверенные права и территориальную целостность СССР и Югославии»[402]. «В случае, если одна из Договаривающихся Сторон подвергнется нападению со стороны третьего государства, другая Договаривающаяся Сторона обязуется соблюдать политику дружественных отношений к ней» (статья II).

Формулировки договора были туманными и необязательными. Тем не менее, он вызвал крайне негативную реакцию Германии. «Усилившийся с тех пор агрессивный характер политики советского правительства по отношению к Германии и до тех пор несколько замаскированное проведение политического сотрудничества Советского Союза с Англией с началом балканского кризиса в начале апреля с. г. стали ясными для всех, – говорится в ноте МИД Германии советскому правительству от 21 июня 1941 года. – Теперь неоспоримо установлено, что устроенный в Белграде путч после присоединения Югославии к Пакту трех держав был инсценирован Англией в согласии с Советской Россией…

В то время, когда германские войска стягивались на румынской и болгарской территориях против массовых высадок английских войск в Греции, советское правительство, теперь уже в полном согласии с Англией, пытается нанести Германии удар в спину:

1. открыто поддерживая Югославию в политическом и военном отношениях,

2. пытаясь побудить Турцию обещанием прикрытия ей тыла к занятию агрессивной позиции против Германии и Болгарии и к выступлению турецких армий в весьма невыгодном военном положении во Фракии…»[403].

Так в «списке Гитлера» появилась очередная и последняя претензия к внешней политике Советского Союза. Оставалось только определить окончательные сроки нападения. Период колебаний на этом закончился.

Рано утром 6 апреля вермахт перешел границу Югославии и Греции. В тот же день в 16.00 Шуленбург информировал Молотова о начале войны на Балканах. Эти действия Германии объяснялись угрозой англо-югославо-греческой военной акции против Германии и Италии. Германское правительство заявляло, что не имеет на Балканах «совершенно никаких интересов, политических или территориальных, и выведет войска с Балкан после выполнения своей задачи». В ответ Молотов выразил сожаление, что расширение войны оказалось неизбежным. Вместе с тем 12 апреля СССР решительно осудил участие Венгрии в войне против Югославии[404].

17 апреля Югославия капитулировала, а 23 апреля прекратила сопротивление и Греция. Английские войска были вынуждены эвакуироваться на Крит.

11 апреля Зорге сообщал из Токио:

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДУПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

Токио, 11 апреля 1941 года.

По радио.

ПЕРЕВОД.

Я узнал относительно щекотливых германо-советских отношений следующее: к человеку Гиммлера, по фамилии Губер, работающему в германском посольстве в Токио, приехал заместитель, который сказал Губеру, чтобы он выехал в Германию немедленно, так как новый человек полагает, что война между СССР и Германией может начаться в любой момент после возвращения Мацуока в Токио.

Германский морской атташе сообщил мне, что неожиданно получил приказание отправить сырье не через Сибирь, а на пароходах, оперирующих в южной части Тихого океана в качестве рейдеров. Но впоследствии от этого отказались, и он полагает, что напряженность во взаимоотношениях между Германией и Советским Союзом уменьшилась.

Германское посольство получило от Риббентропа телеграмму, в которой заявляется, что Германия не начнет войны против СССР, если она не будет спровоцирована Советским Союзом. Но, если она окажется спровоцированной, то война будет короткой и закончится жестоким поражением СССР. Немецкий генштаб закончил всю подготовку».

«[РЕЗОЛЮЦИЯ НУ]: НО9 Послать (два последних абзаца – М.А.) в 4 адреса.

Г.

19/IV

Доложено НКО.

Г.»

Германия остро нуждалась в некоторых особо дефицитных видах сырья – каучуке, вольфраме, сере, олове и т. п. 28 января 1941 г. Гальдер записал: «10.30 – Совещание с Фроммом, Томасом, Ханнекеном, Леебом, Зейделем (ВВС) и другими по вопросам подготовки к операции „Барбаросса“ …

К концу февраля наши запасы каучука будут исчерпаны, после чего останется лишь надежда на те 12 тыс. тонн, которые должны прибыть из Индокитая и Южной Америки на судах… Еще 25 тыс. тонн каучука закуплено французами, но японцы не допускают его вывоза. На период после апреля никаких определенных сведений или прогнозов дать нельзя. Начиная с мая, мы окажемся в полной зависимости от сомнительного ввоза. Вся ставка – на импорт. – Замена резины железными бандажами возможна только у автомашин грузоподъемностью ниже 3 тонн. Для легковых машин можно использовать резину с бездействующих автомашин (запас на три месяца)».

Штабу руководства войной на море была поставлена задача: посылать под чужими флагами суда в нейтральные страны, скупать сырье и доставлять его в Германию под охраной «прерывателей блокады» – вспомогательных крейсеров или подводных лодок.

Прекращение доставки стратегического сырья через территорию СССР являлось одним из признаков намерений Германии развязать войну в ближайшее время. В самом деле, запрет на переброску сырья через Сибирь временно отменили, и он был вновь введен в середине мая.

В начале апреля Гитлер приходит к заключению, что Россия изменила «свою нынешнюю позицию по отношению к нам», и оговорка на этот счет, сделанная в Директиве № 21 от 18 декабря 1940-го и в Директиве главного командования от 31 января 1941 года, может быть снята.

30 апреля была, наконец, произнесена дата – 22 июня 1941 года. Как следует из доклада на совещании Гитлера с начальником отдела обороны штаба оперативного руководства верховного командования вооруженных сил: «1. График операций „Барбаросса“. Фюрер решил: операция Барбаросса начинается 22 июня. Начиная с 23 мая в действие входит расписание максимального передвижения войск…»[405].

Из протокола совещания у начальника отдела обороны страны штаба Верховного главнокомандования вермахта: «… 2. Соотношение сил по плану „Барбаросса“:

– полоса „Север“ – германские и русские силы примерно равны;

– полоса „Центр“ – сильное германское превосходство;

– полоса „Юг“ – русское превосходство.

3. Русское сосредоточение и развертывание: дальнейшие крупные передвижения войск к германо-русской границе.

4. Оценка реализации плана „Барбаросса“ главнокомандующим сухопутными войсками (генерал-фельдмаршал В. фон Браухич. – М.А.). Предположительно, ожесточенные приграничные сражения, продолжительность – до четырех недель. В дальнейшем же ходе операции можно рассчитывать только на более слабое сопротивление.

Оценка русского солдата. Русский солдат будет обороняться там, где он поставлен, до последнего»[406].

«В первоначальном варианте „Барбаросса“, а именно в директиве № 21, предполагалось, что вторжение будет иметь место приблизительно 15 мая 1941 г. – Отмечал в своем выступлении заместитель Главного обвинителя от США С. Олдерман на Нюрнбергском процесс. – Однако в это время нацистские заговорщики были заняты проведением кампании на Балканах, и поэтому были вынуждены отложить „Барбаросса“ на несколько недель…

Я представляю документ США-136 как доказательство. Я хотел бы зачитать один отрывок из второго абзаца. Запись от 3 апреля 1941 г. Там говорится „…Операции на Балканах отсрочили „Барбаросса“ сначала на срок, приблизительно, 5 недель. Все меры, которые могут определяться как наступательные действия, должны быть приостановлены в соответствии с приказом фюрера…“. Однако к концу апреля события значительно определились, что дало возможность Гитлеру окончательно установить день вторжения 22 июня, то есть позднее более чем на 7 недель»[407]. На самом деле, срок нападения на Советский Союз был перенесен на пять недель.

СССР стремился отсрочить столкновение с Германией и ее союзниками и устранить все, что могло быть использовано в качестве повода для конфликта. После «замораживания» советской стороной январских и февральских поставок в Германию, предусмотренных двусторонним соглашением от 10 января 1941 г., в марте – апреле был не только выполнен, но и значительно перевыполнен их объем за квартал. 15 апреля на переговорах по пограничным вопросам НКИД СССР «безоговорочно принял» германские предложения, против которых до этого резко возражал. Стремясь продемонстрировать готовность к мирному диалогу, Москва в апреле неоднократно давала понять, что СССР готов к сближению и сотрудничеству с Тройственным пактом, то есть мог бы вернуться к рассмотрению предложений, которые Гитлер и Риббентроп делали наркому иностранных дел Молотову во время его визита в Германию осенью 1940 г.[408].

В середине апреля Шуленбург был вызван в Берлин для консультации. По свидетельству советника германского посольства в Москве Густава Хильгера, Шуленбург привез в Берлин меморандум, составленный им совместно с военным атташе генералом Кёстрингом. Документ был направлен по служебным каналам Гитлеру. Аудиенции пришлось ждать две недели. 28 апреля она состоялась. Характер и тон беседы не оставили у посла сомнений в том, что решение о нападении принято и Гитлер занят поисками аргументов для его оправдания. В частности, Гитлер настаивал, что советско-югославский договор от 5 апреля заключен, чтобы запугать Германию. «Я отрицал это, – пишет Шуленбург в меморандуме, составленном после беседы, – и повторил, что русские только намеревались подчеркнуть свой интерес, но, тем не менее, проявили корректность, уведомив нас о своем намерении». Гитлер утверждал, будто советское командование проводит стратегическое сосредоточение. Шуленбург это отрицал: «Я не могу поверить, что Россия когда-либо нападет на Германию». Расставаясь с послом, Гитлер сказал: «О, вот еще что: я не намереваюсь воевать против России»[409].

Но 30 апреля, по возвращении в Москву, Шуленбург сообщил встречавшему его на аэродроме советнику Хильгеру: «Жребий брошен. Война с Россией решена»[410].

2 мая посол доложил из Москвы в МИД Германии: «Я и высшие чиновники моего посольства постоянно боремся со слухами о неминуемом немецко-русском военном конфликте, так как ясно, что эти слухи создают препятствия для продолжающегося мирного развития германо-советских отношений. Пожалуйста, имейте в виду, что попытки опровергнуть эти слухи здесь, в Москве, остаются неэффективными поневоле, если эти слухи беспрестанно поступают сюда из Германии и если каждый прибывающий в Москву или проезжающий через Москву не только привозит эти слухи, но может даже подтвердить их ссылкой на факты»[411].

В тот же день «Рамзай» отправил в Центр радиосообщение:

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДУПРАВЛЕНИЯ ГЕНШТАБА

КРАСНОЙ АРМИИ

Токио. 2 мая 1941 года.

По радио.

ПЕРЕВОД.

Я беседовал с германским послом Отт и морским атташе о взаимоотношениях между Германией и СССР. Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля со стороны Германии над всей Европой.

Оба, посол и атташе, согласились с тем, что после поражения Югославии во взаимоотношениях Германии с СССР приближаются две критические даты.

Первая дата – время окончания сева в СССР. После окончания сева война против СССР может начаться в любой момент так, что Германии останется только собрать урожай.

Вторым критическим моментом являются переговоры между Германией и Турцией. Если СССР будет создавать какие-либо трудности в вопросе принятия Турцией германских требований, то война будет неизбежна.

Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика потому, что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии.

Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной Армии настолько низко, что они полагают, что Красная Армия будет разгромлена в течение нескольких недель. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба[412].

Решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией (выделено мной. – М.А.).

Однако Отт, который лично против такой войны, в настоящее время настроен настолько скептически, что он уже предложил Принцу Ураху выехать в мае обратно в Германию.

№ 114,115,116. РАМЗАЙ.»

[РЕЗОЛЮЦИЯ НУ]: «НО 9 Дать в пять адресов (без зачеркнутого).

Г. 6/5.41»

На допросе в токийской тюрьме Рихард Зорге, говоря о содержании бесед в конце апреля 1941 г. с германским военным атташе в Японии полковником Кречмером, показал: «Вопрос о войне всецело зависел от того, какова будет воля Гитлера, но отнюдь не был связан с позицией Советского Союза»[413].

О том, что 30 апреля Гитлер определился с датой начала проведения операции «Барбаросса», германские посол и морской атташе в Японии знать еще не могли, поэтому они рассуждали о сроках нападения с точки зрения военных специалистов, которые черпали информацию не только из официальных депеш, но и из частной переписки, из разговоров прибывавших в Токио в командировки (или следовавших через Токио) офицеров. И наконец, в телеграмме подчеркивалось, что окончательное решение оставалось за Гитлером. Срок окончания сева в СССР, по немецким представлениям – середина июня.

31 мая в «Нью-Йорк геральд трибюн» появилась статья токийского корреспондента газеты Джозефа Ньюмена под названием «Токио ожидает, что Гитлер двинет на Россию». Статья была подготовлена по материалам, переданным американскому журналисту Вукеличем. Источником информации Вукелича являлся Зорге. В статье, в частности, говорилось: «Информация, полученная заслуживающими доверия источниками в Токио, свидетельствует, с их точки зрения, о том, что напряженность между Россией и Германией достигла за последние несколько недель почти что точки взрыва и не спадает из-за ожидаемого решения фюрера Адольфа Гитлера двинуться против Советского Союза.

Эти источники считают, что единственно возможным временем нападения Германии на Россию является отрезок между завершением сева зерновых на Украине и созреванием урожая. Они добавляют также, что если нападение не произойдет в конце июня, оно будет отложено до следующего года. Что касается германских кругов здесь (в Токио. – М.А.), они говорят о том, что Советский Союз может быть разбит в течение двух месяцев.

Цели германского нападения на Советский Союз, по словам этих источников, в следующем: а) устранить опасность, исходящую от единственной огромной сухопутной армии на европейском континенте, прежде чем начать новую кампанию на западе в связи с ожидаемым вступлением в войну Америки; сделать возможной последующую демобилизацию нескольких миллионов высвобождающихся германских солдат, в которых остро нуждается промышленность; б) приобрести украинские зерновые без оплаты их стоимости; в) получить рабочую силу с Украины, чтобы обеспечить выполнение новых задач на западе»[414].

Передавая материалы американскому журналисту, Зорге явно пытался обратить внимание советского руководства на нависшую угрозу. Кстати, редакция «Нью-Йорк геральд трибюн» не оценила сенсационность статьи и поместила ее на 21 полосу.

Джозеф Ньюмен приехал в Японию в 1937-м, его корпункт находился в здании телеграфного агентства «Домэй цусин». Там же располагался и корпункт французского информационного агентства «Гавас», сотрудником которого являлся «Жиголо» – Бранко Вукелич. Из показаний Вукелича: «С весны 1941 года по согласованию с Зорге я проводил специальную работу с американским корреспондентом Ньюменом. Мы обсуждали с ним японо-американские отношения, изыскивая возможности сделать американскую политику более благоприятной для Советского Союза. Я старался разъяснить Ньюмену, что германская политика направлена на то, чтобы втянуть Японию в войну против Англии и Америки и превратить ее в пятую колонну Германии. Исходя из этого, я советовал ему написать соответствующую статью. Доверяя мне, Ньюмен написал такую статью, и она была опубликована в „Нью-Йорк геральд трибюн“»[415]. В газете появились как минимум три материала Ньюмена, которые можно рассматривать как инспирированные Рихардом Зорге[416].

15 мая вновь была поднята тема азиатского сырья. Сотрудник германского посольства в Москве «ХВС» («Х» – Герхард Кегель) передал донесение, которое перекликается с апрельским донесением Зорге: «Немцы намерены перебросить весь каучук из Азии в Германию до 15 мая 1941 г. или вовсе оставить его в Азии. Сотрудники посольства в срочном порядке отправляют ценности в Берлин»[417]. Сплошные признаки – «косвенные доказательства», по определению Зорге, подготавливавшейся войны.

19 мая 1941 г. Зорге докладывал из Токио: «Новые германские представители, прибывшие сюда из Берлина, заявляют, что война между Германией и СССР может начаться в конце мая, так как они получили приказ вернуться в Берлин к этому времени.

Но они также заявили, что в этом году опасность может и миновать…».

И опять признак неминуемой войны – приказ германским представителям вернуться в Берлин. Судя по всему, речь шла о сотрудниках технического департамента германских воздушных сил, которые «жестко» привязывали срок своего возвращения с началом войны, о чем и шла речь в телеграмме.

30 мая Гальдер записал: «Фюрер решил, что срок начала операции „Барбаросса“ прежний – 22.6»[418]. Значит, даже тогда все еще существовала, пусть призрачная, возможность изменения сроков нападения.

В этот же день Зорге докладывал в Москву:

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДУПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

ТОКИО. 30 мая 1941 года

По телеграфу.

Берлин информировал Отт, что немецкое выступление против СССР начнется во второй половине июня (выделено мной. – М.А.). Отт на 95 % уверен, что война начнется. Косвенные доказательства, которые я вижу к этому в настоящее время, таковы:

Технический департамент германских воздушных сил в моем городе получил указания вскоре возвратиться. Отт потребовал от ВАТ [военного атташе], чтобы он не посылал никаких важных сообщений через СССР. Транспорт каучука через СССР сокращен до минимума.

Причины для германского выступления: существование мощной Красной Армии не дает возможности Германии расширить войну в Африке, потому что Германия должна держать крупную армию в Восточной Европе. Для того, чтобы ликвидировать полностью всякую опасность со стороны СССР, Красная Армия должна быть отогнана возможно скорее. Так заявил Отт.

№ 30,31. РАМЗАЙ.

Расш. Лакучинов.

Перевел Добровинский. 23.00 2.6.41 Адресату.

Дронову.

В реестр.

[РЕЗОЛЮЦИЯ НУ]: 5: запросить Гущенко,

находится ли в Японии технич.

департ-нт германск. ВВС.

Г.».

И в этой телеграмме Зорге перечисляет признаки – «косвенные доказательства» неминуемого развязывания войны Германией.

«Ожидание начала германо-советской войны около 15 июня, – доносил Зорге 1 июня, – базируется исключительно на информации, которую подполковник Шолл привез с собой из Берлина, откуда он выехал 6 мая в Бангкок. В Бангкоке он займет пост военного атташе.

Отт заявил, что он не мог получить информацию по этому поводу непосредственно из Берлина, а имеет только информацию Шолла…».

22 июня, как дата вторжения, было определено Гитлером на совещании 30 апреля. А до этого в определении срока начала войны исходили из указания Гитлера от 27 марта и 3 апреля – «Время начала операции „Барбаросса“ вследствие проведения операций на Балканах откладывается, по меньшей мере, на четыре недели», т. е. до середины июня.

5 июня на проведенном в Ставке совещании Гитлер утвердил расчет времени в качестве основы при проведении дальнейших подготовительных мероприятий к операции «Барбаросса»: «День вторжения – 22.6. Время начала вторжения сухопутных войск и перелета границы военно-воздушными силами – 3 ч. 30 мин»[419].

10 июня главнокомандующим сухопутными войсками генерал-фельдмаршалом Вальтером фон Браухичем было отдано распоряжение: «На основе предложения, представленного главным командованием сухопутных войск, верховное главнокомандование вооруженных сил назначило для приготовления к военным действиям следующие сроки:

1. Днем „Д“ операции „Барбаросса“ предлагается считать 22 июня.

2. В случае переноса этого срока соответствующее решение будет принято не позднее 18 июня. Данные о направлении главного удара будут в этом случае по-прежнему оставаться в тайне.

3. В 13.00 21 июня в войска будет передан один из двух следующих сигналов:

а) сигнал „Дортмунд“. Он означает, что наступление, как и запланировано, начнется 22 июня и что можно приступать к открытому выполнению приказов;

б) сигнал „Альтона“. Он означает, что наступление переносится на другой срок; но в этом случае уже придется пойти на полное раскрытие целей сосредоточения немецких войск, так как последние будут уже находиться в полной боевой готовности.

4. 22 июня, 3 часа 30 минут: начало наступления сухопутных войск и перелет авиации через границу. Если метеорологические условия задержат вылет авиации, то сухопутные войска начнут наступление самостоятельно»[420].

Даже в этом документе закладывалась возможность дважды перенести сроки начала агрессии: не позднее 18 июня (без раскрытия «данных о направлении главного удара») и в 13.00 21 июня (с «полным раскрытием целей сосредоточения немецких войск»).

Как известно, сроки вторжения в Англию многократно переносились: сначала предполагалось закончить приготовления до середины августа 1940 г.; затем планировалось осуществить высадку 15 сентября; 3 сентября был установлен новый срок – 21 сентября; в последующем поступили указания ориентироваться на 27 сентября; после этого было предложено ориентироваться на 8 октября; 12 октября Гитлер отменил вторжение «по крайней мере до весны».

21 июня 1941 г. Гитлер направил письмо Муссолини, которое начиналось следующими словами: «Дуче! Я пишу Вам это письмо в тот момент, когда длившиеся месяцами тяжелые раздумья, а также вечное нервное выжидание закончились принятием самого трудного в моей жизни решения. Я полагаю, что не вправе больше терпеть положение после доклада мне последней карты с обстановкой в России, а также после ознакомления с многочисленными другими донесениями. Я прежде всего считаю, что уже нет иного пути для устранения этой опасности. Дальнейшее выжидание приведет самое позднее в этом или в следующем году к гибельным последствиям… После ликвидации Польши в Советской России проявляется последовательное направление, которое – умно и осторожно, но неуклонно – возвращается к старой большевистской тенденции расширения Советского государства… Русские имеют громадные силы… Собственно, на наших границах находятся все наличные русские войска. С наступлением теплого времени во многих местах ведутся оборонительные работы. Если обстоятельства вынудят меня бросить против Англии немецкую авиацию, возникнет опасность, что Россия со своей стороны начнет оказывать нажим на юге и севере, перед которым я буду вынужден молча отступать по той простой причине, что не буду располагать превосходством в воздухе. Я не смог бы тогда начать наступление находящимися на Востоке дивизиями против оборонительных сооружений русских без достаточной поддержки авиации. Если и дальше терпеть эту опасность, придется, вероятно, потерять весь 1941 год, и при этом общая ситуация ничуть не изменится. Наоборот, Англия еще больше воспротивится заключению мира, так как она все еще будет надеяться на русского партнера. К тому же эта надежда, естественно, станет возрастать по мере усиления боеготовности русских вооруженных сил. А за всем этим еще стоят американские массовые поставки военных материалов, которые ожидаются с 1942 года.

Не говоря уже об этом, дуче, трудно предполагать, чтобы нам предоставили такое время. Ибо при столь гигантском сосредоточении сил с обеих сторон – я ведь был вынужден со своей стороны бросать на восточную границу все больше танковых сил и обратить внимание Финляндии и Румынии на опасность – существует возможность, что в какой-то момент пушки начнут сами стрелять. Мое отступление принесло бы нам тяжелую потерю престижа. Это было бы особенно неприятно, учитывая возможное влияние на Японию. Поэтому после долгих размышлений я пришел к выводу, что лучше разорвать эту петлю до того, как она будет затянута… В заключение я хотел бы Вам сказать еще одно. Я чувствую себя внутренне снова свободным, после того как пришел к этому решению. Сотрудничество с Советским Союзом, при всем искреннем стремлении добиться окончательной разрядки, часто сильно тяготило меня. Ибо это казалось мне разрывом со всем моим прошлым, моим мировоззрением и моими прежними обязательствами. Я счастлив, что освободился от этого морального бремени»[421].

При всем лицемерии и актерстве Гитлера, трудно предположить, что окончательное решение напасть на Советский Союз было принято им с легкостью и задолго до написания письма.

15 июня Зорге докладывает в Москву:

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

ТОКИО, 15 июня 1941 года

По радио.

Германский курьер сказал военному атташе, что он убежден, что война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня. Военный атташе не знает – будет война или нет. …».

В этой телеграмме Зорге переносит указанный им же слов Шолль срок с 15 июня на конец июня. И, конечно, значимо сообщение курьера, прибывшего из Берлина, чем отсутствие информации по этому поводу у военного атташе полковника Кречмера. Однако, «Рамзай», считает нужным сообщить даже об этом.

15 июня Зорге направил в Центр еще одну шифртелеграмму о ходе японо-американских переговоров. Однако и в этом сообщении он не смог не обойти тему надвигавшейся войны:

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

ТОКИО. 15 июня 1941 года

По телеграфу.

…

Мацуока очень обеспокоен слухами относительно возможной войны между Германией и СССР. Он видит единственную надежду на удержание Америки от вступления в европейскую войну и оккупацию Англии германскими войсками отнюдь не в войне с СССР.

Мацуока просил посла Отт доложить об этом Риббентропу.

№ 142 – Рамзай

Расш. Малинников.

Перевел полковник Рогов[422]. 11.20 18.6.41 Адресату.

Дронову.

В реестр.

[РЕЗОЛЮЦИЯ НУ]: НО4 НО9 Дать в 4 адреса.

Г.

18/VI».

20 июня из Токио были направлены три шифртелеграммы, которые приводятся в последовательности их расшифровки в Москве.

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

ТОКИО, 20 июня 1941 года

По данным германского военного атташе, один германский авиаполк, который дрался все время против Англии, сейчас переброшен в Краков.

№ 144—ИНСОН

Расш. Малинников 01.00 22.06 Перевел: полковник РОГОВ

Адресату.

Панфилову.

Дронову.

В реестр.

[Резолюция ЗНУ]: „Инф: Нанести на карту. П. [ПАНФИЛОВ] 22.6.41“.»

Передислокация авиационного полка являлась еще одним признаком готовившейся войны.

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДУПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

Токио, 20 июня 1941 года

По радио.

По вопросу критического положения отношений между СССР и Германией здесь нет ничего нового в иностранных и внутренних политических кругах Японии, кроме ожидания наступления – момента кризиса. Из Америки до сих пор нет еще ответа.

№. 147 РАМЗАЙ.

Расш. Малинников. 13.20 22.6 Адресату.

Панфилову.

Дронову.

В реестр.

[РЕЗОЛЮЦИЯ ЗНУ]: НО4.

Дать указание. В связи создавшимся положением – усилить бдительность. Быть готовым ко всяким неожиданностям. Работать осторожно не покладая рук. Желаю успеха.

АП.[ПАНФИЛОВ]».

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

Токио. 20 июня 1941 года

По радио.

Германский посол в Токио Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна. Германское военное превосходство дает возможность разгрома последней большой европейской армии, также хорошо, как это было сделано в самом начале… (искажение) потому, что стратегические оборонительные позиции СССР до сих пор еще более небоеспособны, чем это было в обороне Польши.

Инвест [Одзаки] сказал мне, что японский генштаб уже обсуждает вопрос о позиции, которая будет занята в случае войны.

Предложения о японо-американских переговорах и вопросы внутренней борьбы между Мацуока с одной стороны и Хиранума с другой – застопорились потому, что все ожидают решения вопроса об отношениях СССР и Германии.

№ 143—РАМЗАЙ

Расш. Малинников 14.35 22.06 Адресату.

Панфилову.

Дронову.

В реестр.

[РЕЗОЛЮЦИЯ ЗНУ]: Инфор. АП».

Предпоследняя и последняя – самая важная (была получена в 9-м отделе Разведуправления 21 июня в 17.05) – из трех отправленных 20 июня из Токио шифртелеграмм были расшифрованы только днем 22 июня, когда на западных границах Советского Союза велись ожесточенные бои, и шифртелеграммы потеряли свою значимость и отпала необходимость в их докладе руководству страны.

Отт, который сообщил Зорге, что война неизбежна, был проинформирован об этом своим Министерством иностранных дел.

В своих шифртелеграммах Зорге, начиная со второй половины мая докладывал о неминуемости нападения в течение месяца Германии на СССР, хотя и называя при этом разные сроки: конец мая, вторая половина июня, 15 июня, конец июня и радиограмма от 20 июня о том, что «война между Германией и СССР неизбежна». При этом «Рамзай» указывал на «косвенные доказательства» – признаки подготавливаемой войны.

Зорге в своих телеграммах, по сути, изложил общий замысел Директивы № 21 («Операции должны быть проведены таким образом, чтобы посредством глубокого вклинения танковых войск была уничтожена вся масса русских войск, находящихся в Западной России») – «Стратегическая схема нападения на Советский Союз будет взята из опыта войны против Польши», который заключался в новых оперативно-тактических формах применения танковых и моторизованных войск во взаимодействии с авиацией.

Зорге указывал также, на чем базировалась уверенность немцев в успешности блицкрига – ведения скоротечной войны, в которой победа достигается в сроки, исчисляемые неделями или месяцами: «Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной Армии настолько низко, что они полагают, что Красная Армия будет разгромлена в течение нескольких недель. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба».

Зорге был единственным, кто предупреждал о «большой тактической ошибке», которую, по мнению германских стратегов, совершил Советский Союз, – «тот факт, что оборонительная линия СССР расположена, в основном, против немецких линий без больших ответвлений составляет величайшую ошибку».

Что чувствовал Зорге, когда узнал о нападении Германии на СССР? Вот как вспоминал об этом сотрудник германского посольства Эрвин Бикард. В жаркое воскресенье 22 июня Бикард и военно-воздушный атташе посольства Германии Вольфганг фон Гронау возвращались в столицу из дачного местечка Каруидзава. «На станции Уэно мы купили только что вышедший экстренный выпуск газеты. В нем бросался в глаза крупный заголовок: „Германия напала на СССР“. Я жил тогда в отеле „Империал“ и, зайдя в свой номер, сразу же спустился перекусить в бар. Там я увидел Рихарда Зорге. Он был уже пьян и пытался высказать посетителям бара, что он думает о Гитлере. В баре были американцы, англичане, французы. Всем своим видом они демонстрировали, что не хотят слушать Зорге. Тогда он начал громко кричать по-английски, что Гитлер – большой преступник, что он напал на СССР после того как недавно заключил договор о ненападении со Сталиным.

Я сел рядом с Зорге. Никто не слушал его выкрики. Я тихо сказал ему: „Зорге, будь осмотрительней. Кругом американцы, англичане и французы, в баре могут быть сотрудники жандармерии“. – „А мне плевать на это!“ – ответил он. Когда бармен отказался налить ему очередную порцию виски, Зорге выругался. Он был здорово пьян»[423].

По воспоминаниям японской подруги Зорге Ханако Исии, в тот день она впервые увидела, как он плакал: «Я подсела к Зорге и стала гладить ему спину. Заглянув ему в лицо, я заметила, что он плакал. Мне трудно было представить себе плачущего Зорге. Когда я удивленно спросила его, в чем дело, он ответил: „У меня нет друзей и близких. Тяжело“. Я подумала тогда, каким одиноким делает человека его работа»[424].