Когда в 1937 г. Коноэ Фумимаро впервые возглавил японский кабинет министров, Усиба Томохико стал одним из его секретарей. Коноэ хорошо знал его еще со времени своей поездки в США в 1934 г. в качестве председателя палаты пэров. Усиба входил тогда в число сопровождавших Коноэ лиц. По протекции Усибы и с согласия генерального секретаря кабинета министров Кадзами Акиры в июле 1938 г. Одзаки был назначен внештатным сотрудником кабинета министров и оставался в этом качестве до отставки первого кабинета Коноэ в январе 1939 г. Кадзами хорошо знал Одзаки по совместному участию в работе «Исследовательского общества Сёва» («Исследовательская ассоциация Сёва»; Сёва кэнкюкай).

В 1937-м Одзаки был приглашен в это общество. «Сёва кэнкюкай» существовало на пожертвования, владело недвижимостью и имело свой управленческий персонал. Главной целью общества, основанного в ноябре 1936 года друзьями и поклонниками принца Коноэ, была выработка рекомендаций по проблемам внутренней и внешней политики, чтобы Коноэ мог иметь неофициальное, но квалифицированное мнение и имел возможность консультироваться с его членами, когда придет время занять кабинет премьер-министра. «Одни члены Общества Сёва были националистами, другие – патриотами, как немарксистами, так и марксистами»[295].

«Коноэ отказался стать премьер-министром после февральского мятежа 1936 г. Но это лишь усилило всеобщее желание видеть его в кресле премьера. Он был наиболее предпочтительной фигурой по многим причинам. Армия надеялась использовать его в своих целях как уважаемую марионетку, при этом, будучи уверенной, что он находится на ее стороне. Либералы считали его своего рода оплотом против фашизма. А остальная публика полагала, что поскольку он происходит из самой превозносимой ветви древнего дома Фудзивара, то может выступить как незаинтересованная сторона, свободная от амбиций, что резко контрастировало бы с генералами, адмиралами, партийными политиками и бюрократами, занимавшими посты премьеров в предыдущие десять лет. И, кроме того, он был еще относительно молод – в 1937 г. ему было сорок шесть лет»[296].

Одзаки участвовал в работе двух секций Общества – проблем Китая и международных отношений. Кадзами Акира возглавлял первую секцию, в ходе работы которой и познакомился с Одзаки. Между ними установились добрые отношения. О степени их близости можно судить по словам Одзаки, который так рассказывал об опыте их ежедневного общения: «Посторонние считали меня, как я всегда чувствовал, своего рода кадровым офицером при Кадзами. У Кадзами был замечательный политический инстинкт. Он никогда откровенно не выражал свои собственные взгляды. Он выражал их лишь окольным путем, и потому было необходимо понимать стиль его мышления и чувствовать его, чтобы знать, что он действительно думает. И я развил в себе способность судить об общем направлении его мыслей по лаконичным высказываниям или же по тому, что он оставлял недосказанным, о чем умалчивал. Зорге часто спрашивал меня, каково мнение Кадзами по основным вопросам, и я обычно давал мгновенный ответ. Именно благодаря моему ежедневному контакту с Кадзами, я мог представить себе, о чем он думает»[297].

Лучшего источника информации по «китайскому инциденту» чем Кадзами было не найти.

Кадзами Акира стал министром юстиции во втором правительстве Коноэ (22 июля 1940 г. – 18 июля 1941 г.).

Одзаки был вхож в круг друзей Коноэ, где его воспринимали как одного из них[298].

Сам Одзаки пользовался большим авторитетом среди аналитиков, следивших за развитием ситуации в Китае. Большой резонанс вызвал, в частности, его вывод о том, что «сианьские события» (арест в декабре 1936 г. Чан Кайши в городе Сиани) неизбежно приведут к формированию единого антияпонского освободительного фронта КПК и Гоминьдана. Он был одним из немногих, кто сразу разглядел за рядовым инцидентом у моста Лугоуцяо под Пекином в июле 1937 г. контуры «большой войны» Японии в Китае. Когда в 1937 г. Кадзами получил приглашение стать генеральным секретарем кабинета министров Коноэ, он рекомендовал Одзаки в качестве своего преемника на посту руководителя секции проблем Китая в «Исследовательском обществе Сёва»[299].

Исследователи, входившие в состав Общества, рассматривали различные концепции объединения Восточной Азии под японским главенством. Одзаки относился к числу сторонников одной из таких концепций, которая называлась «Восточноазиатская кооперативная организация» (Тоа Кёдотай), которая рассматривалась как возможность для разрешения «китайского инцидента». Одзаки писал: «Некоторые считают идею „Кооперативной организации“ шагом к установлению господства победителя, т. е. Японии над восточноазиатским континентом, или считают ее только фасадом этого господства. Не отрицаю, что материковый Китай рассматривался в качестве рынка для развития японской экономики, а также как источник сырья. И, вероятно, некоторые районы на континенте рассматривались с точки зрения осуществления безопасности Японии»[300].

«Он соглашался, что после „маньчжурского инцидента“ часто обсуждался экономический блок Японии, Китая и Маньчжурии, и эта система экономического объединения была направлена, в основном, на дополнительную мобилизацию Маньчжурии и Китая ради развития японской экономики. Поскольку, по его мнению, на добровольных началах такая экономическая организация государств Восточной Азии в соответствии с односторонней системой, выгодной Японии, была невозможна, следовало предложить Китаю взаимовыгодную политическую кооперацию. Но это было непростой задачей, т. к. прежний опыт взаимоотношений между Китаем и Японией не вызывал доверия к последней. „В этом смысле, – писал X. Одзаки, – появление концепции „Восточноазиатской кооперативной структуры“, как мне кажется, было связано с недооценкой национализма в Китае… Проблема национализма… – самая большая проблема в современном Китае“. Именно национализм, по его мнению, мешал китайцам понять „истинные цели“ Японии.

Китайцы, считал X. Одзаки, должны были в своих же интересах присоединиться к созданию „Восточноазиатской кооперативной организации“. Он понимал, что еще не настало время для переговоров с Китаем на такой основе, несмотря на то, что в общих чертах такая идея уже появилась в заявлениях правительства. Он высказывал опасения, что когда принципы „Восточноазиатской кооперативной организации“ постепенно распространятся и будут применяться на практике, появится причина для серьезных конфликтов с капиталистической сферой в Японии, т. к. придется учитывать не только японские, но и китайские интересы»[301].

Следует заметить, что в своих высказываниях Одзаки скорее вскрывал слабые места концепции, чем выступал ее апологетом.

Накануне войны на Тихом океане появилась концепция «Великой восточноазиатской сферы совместного процветания» Ябэ Тэйдзи, профессора Токийского императорского университета и активного участника «Исследовательского общества Сёва» (Существует мнение, что полноправным соавтором концепции являлся Одзаки[302]). «Великая восточноазиатская сфера совместного процветания» – обширная автономная зона обеспечения безопасности Японии и снабжения ее необходимыми материальными ресурсами, охватывающая Великую Восточную Азию. «Определение границ сферы Великой Азии должно осуществляться конкретно и постепенно, а никак не абстрактно и произвольно. Однако всеми признано, что сюда должны входить Северный Сахалин и Курилы на севере, Восточная Сибирь, Маньчжурия, Внутренняя Монголия и Внешняя Монголия, Китай и Тибет на западе, Голландская Вест-Индия на юге и океан до Гавайских островов на востоке»[303]. У сторонников этой концепции не было согласия по вопросу о границах «Великой восточноазиатской сферы совместного процветания». По мнению некоторых, к началу 1941 г. сфера влияния должна была охватить Азию поперек, включая Индию и даже Австралию с Новой Зеландией. На деле же она ограничивалась Бирмой[304].

Основы экономического и военного покорения Азии заложил еще «меморандум Танаки». Идеи паназиатизма нашли свое отражение и в «Основных принципах национальной политики», принятых в качестве правительственной программы 7 августа 1936 г. В документе провозглашалось: «Достижение взаимного благоденствия в Восточной Азии путем искоренения осуществляемой великими державами политики господства и утверждения принципа истинного сосуществования и процветания является воплощением духа императорского пути и должно быть постоянным и руководящим принципом нашей внешней политики»[305].

Именно об этом писал в своих корреспонденциях Рихард Зорге. 13 декабря 1938 г. «Франкфуртер цайтунг» опубликовала статью «от нашего корреспондента» «„Новая эра Восточной Азии“. Япония закрывает „открытую дверь“ в Китай»[306]: «То, что японское правительство избрало большой национальный праздник – день рождения императора Мэйдзи (1868–1912) для того, чтобы предать огласке свои политические планы преобразования Восточной Азии, конечно, не является случайностью. Для любого японского правительства было бы немыслимым провозглашать в такой праздник принципы актуальной политики, если бы этому правительственному заявлению не придавалось совершенно особое внутри- и внешнеполитическое значение. Значение заявления 3 ноября заключается отнюдь не в беглом оповещении о новых внутренних реформах и даже не в весьма определенной констатации, что вместо облегчений и улучшения жизненного уровня японского народа „фронту родины“ придется предъявить трудно выполнимые требования, что, как выразился князь Коноэ, падением Кантона и Ханькоу война де „только начинается“… А князь Коноэ, опираясь на авторитет императора Мейдзи и его сегодняшнего наследника, даже представил необходимость принять исключительно на себя бремя великой миссии Японии в Азии как судьбу сегодняшнего поколения.

Подлинное значение заявления князя Коноэ заключается скорее в официально выдвинутом японским правительством требовании признания этой миссии другими державами. А миссия Японии усматривается в „создании новой эры Восточной Азии“. … А если прибегнуть к словам одного высокопоставленного японского дипломата, это будет звучать так: Япония отныне ставит перед собой задачу распространить на весь Китай форму господства, найденную в процессе создания Маньчжоу-Го и успешно применяемую на практике. Иными словами, теперь, когда Китай уже завоеван от Внутренней Монголии до Южного Китая, надлежит установить также хозяйственную и политическую гегемонию над Китаем и требовать признания этой гегемонии другими державами. Вот это и есть чистое, твердое зерно смысла рассуждений о „миссии“ Японии, как бы ее ни описывали сами японцы, толкующие о „создании новой эры“, борьбе против коммунизма или против „колониальной эксплуатации Китая Западом“.

Эта новая задача значительно выходит за рамки предприятия, успешно начатого в Маньчжоу-Го. …

Сегодняшние притязания Японии на гегемонию в Китае и Восточной Азии вступают в противоречие со значительно более существенными интересами и политическими принципами других держав в Китае. Кроме того, они вызывают – в особенности у Англии и Франции – опасение, что японское продвижение в Восточной Азии может быть направлено не столько против Советской России, сколько против них…

…сегодняшнее требование Японии, сводящееся к тому, чтобы иностранные державы признали ее монопольное военное, хозяйственное и политическое положение в Восточной Азии, представляет собой резкое отклонение от старых традиций японской политики.

Западные державы воспримут этот поворот тем более чувствительно, что речь идет не только о теоретически-политических изменениях в Китае и Восточной Азии.

Используя политику „открытых дверей“, западным державам удалось – и отчасти в еще большей степени, чем Японии – инвестировать в Китае миллиардные суммы. Только британские капиталовложения в Китае достигают около восемнадцати миллиардов марок. Внешнеторговый оборот различных держав, торгующих с Китаем, составляет ежегодно многие сотни миллионов марок. К этому добавляется – что в особенности касается Англии – „престиж“, который ей создало во всей Азии ее положение в Китае, особенно эффектно выставлявшееся наружу с помощью таких витрин, как Гонконг и Шанхай. Под крылышком не только английской крепости Сингапур, но и английских позиций во всем Китае чувствовали себя уверенно даже некоторые менее могущественные европейские державы. Все права, приобретенные на сегодняшний день другими державами, и их хозяйственные позиции оказываются отныне в результате японских притязаний на гегемонию в Восточной Азии под вопросом. Ибо ряд этих „приобретенных прав“ противоречит японским интересам в Восточной Азии. И поэтому нельзя предсказать, насколько господствующая в Восточной Азии Япония готова допустить дальнейшее существование части этих „приобретенных прав“ в качестве „терпимых или допустимых“. Решение на этот счет зависит от мощи Японии и гибкости ее политики по отношению к отдельным державам».

Лозунг «сферы сопроцветания» формально был впервые выдвинут министром иностранных дел Мацуокой Ёсукэ 1 августа 1940 г.: «Япония, Маньчжоу-Го и Китай будут лишь ядром блока стран великой восточноазиатской сферы сопроцветания. Полная автаркия – вот цель блока, который кроме Японии, Маньчжоу-Го и Китая включит Индокитай, Голландскую Индию и другие страны Южных морей. Для достижения такой цели Япония должна быть готова к преодолению всех стоящих на ее пути препятствий, как материальных, так и духовных».

Само правительственное заявление вводило в оборот в качестве столь же официальных формул принципы «восьми углов под одной крышей» (Хакко ити у) и «нового порядка в Великой Восточной Азии» (Дайтоа синтицудзё). Признание японского верховенства в Азии вошло одним из важнейших пунктов в Тройственный пакт[307].

Со временем взгляды Одзаки кардинально изменились. Возможно, не без влияния Зорге он выдвинул идею создания «Общества нового порядка в Восточной Азии», в которой выразил свои представления о развитии мирового революционного процесса в результате Второй мировой войны и возможной революции в Японии.

Из протокола допроса Ходзуми Одзаки:

«ВОПРОС. Обвиняемый, расскажите о так называемом „Обществе нового порядка в Восточной Азии“, создание которого вы замышляли.

ОТВЕТ. Я уже говорил, что на смену мировому капиталистическому обществу неизбежно придет мировое коммунистическое общество. Естественно, если взглянуть на историю, то станет ясным, что эта смена социального строя не произойдет одновременно. Об этом говорит и действительность. С 1917 г. Советский Союз существует как единственное коммунистическое государство. Кроме него, в отдельных районах Китая образована советская власть.

Изучая положение в Европе, а также соперничество империалистических государств в Китае, в 1935 г. я высказал предположение, что Вторая мировая война начнется в ближайшем будущем. Китайский инцидент еще более укрепил мое мнение. Я считал, что, подобно тому, как в результате мировой войны появился Советский Союз, так и в результате Второй мировой войны появится много социалистических стран и будут созданы условия для мировой революции. Я считал:

1) Советский Союз, неуклонно проводящий политику мира, должен стоять в стороне от борьбы капиталистических государств между собой.

2) Борьба Японии, Германии и Италии с одной стороны, с Англией и США с другой (борьба изменившегося империализма с традиционным империализмом) будет чрезвычайно напряженной. Эта борьба приведет или к взаимному поражению, либо к победе одной из сторон. Во всяком случае, в поверженных государствах вспыхнут социальные революции.

3) Победившие государства будут сильно истощены, а удельный вес Советского Союза значительно возрастет, и появится много возможностей для вынужденного перехода великих держав на пути социалистических государств. Что же касается положения Японии, то необходима оценка со всех точек зрения, учитывая при этом события в Китае. Например, если Япония начнет войну с Советским Союзом или пойдет на сотрудничество с Англией или США, или же усилит политику продвижения на юг и вступит в войну с Англией и США, то, возможно, она временно достигнет определенных военных успехов. Однако, вскоре же она столкнется с трудностями, связанными с истощением страны. А это породит большие возможности для социальной революции. Я считаю, что, как ближайший срок, первый шаг в повороте Японии к социальной революции может произойти с первой или второй половины 1942 г. О таких перспективах я говорил Зорге еще в июле 1941 г. Когда я говорю об „Обществе нового порядка в Восточной Азии“, я исхожу из действительного положения, суть которого состоит в слабости революционных сил в Японии в момент такого перехода, а также из трудностей осуществления такого перехода только в Японии. Если даже он произойдет, то положение не будет стабильным. Кроме того, для осуществления такого перехода в условиях, когда Япония находится во враждебных отношениях с США и Англией, необходимо, чтобы руководство им находилось полностью в руках Японии и Коммунистической партии Китая без участия Советского Союза и капиталистических стран. Необходима также дружеская взаимопомощь всех трех наций. Тесная связь трех наций будет началом создания содружества наций в Восточной Азии.

Я вовсе не думаю, что созданное таким образом государство сразу станет коммунистическим государством. Это может быть государство так называемой „новой народной демократии“, основу которого составлял бы суньятсенизм. В Японии формой переходного государства могла бы быть социалистическая национальная община, сохраняющая японские особенности. Во всяком случае, условием решения проблем народов Восточной Азии является тесное дружественное сотрудничество трех наций – Японии, Советского Союза и Китая. Освободившиеся из-под власти США, Англии, Франции и Голландии такие страны, как Индия, Бирма, Таиланд, Голландская Индия, Французский Индокитай, Филиппины и др., развиваясь как самостоятельные государства, будут развивать политические, экономические и культурные связи с союзом трех наций: СССР – Японии – Китая. И, естественно, что эти страны не обязательно сразу же станут коммунистическими. Они сами изберут форму переходного государства, на основе своей независимости и развитием связей с содружеством наций Восточной Азии.

Таким я представляю себе так называемой „Общество нового порядка в Восточной Азии“. Естественно, что его образование является частью мировой революции. При этом я с самого начала не сомневался в том, что китайские события являются решающим фактором в деле создания так называемого „Общества нового порядка в Восточной Азии“, которое в свою очередь будет иметь чрезвычайно важное значение во всем процессе крушения мирового капитализма. Я свыше 10 лет был связан с Зорге и вместе с ним вел разведывательную деятельность, направленную на усиление Коминтерна и Советского Союза, а этим самым я внес вклад в сотрудничество с Советским Союзом. Так же я относился и к Китаю»[308].

5 марта 1943 г. Одзаки писал жене: «В начале мысль моя не была направлена на коммунизм. В жизни меня занимали только политические вопросы. Изучая их, я пришел к осознанию, что самое главное – братство народов. Я думал, что нельзя будет избежать войны с США и Англией. Я всегда ратовал за необходимость независимости Азии. Я не скрывал этого. В то же время моим идеалом была полная гармония, которая бы царила между всеми нациями. Единственным моим недостатком было то, что я был мечтателем. Но, как ты сама знаешь, я никогда не мог ограничиться личными интересами»[309].

Японский исследователь Сираи Хисая утверждает, что Одзаки в глубине души считал себя коммунистом. Об этом можно судить по его показаниям следователю Накамура Мицудзо: «Я – коммунист. Мы мечтаем о том, чтобы разрушить современную капиталистическую систему, основанную на противостоянии классов, и создать бесклассовое коммунистическое общество». В марте 1942 года по требованию следствия Одзаки подготовил письменные показания на тему: «Что я думал о революции как коммунист?» Как отмечает Сираи Хисая, своим показаниям объемом в 33 страницы, Одзаки дал название: «Письменное показание Одзаки Ходзуми по поводу перспектив революции и другим вопросам»[310].

Свой взгляд был у Одзаки и на «императорскую систему» Японии (тэнносэй), и эти мысли расходились с установками Коминтерна, к которому Одзаки относился с огромным пиететом. У него были сомнения относительно того, что понятие «императорская система» адекватно отражало сущность государственной власти в Японии.

Одзаки утверждал: «Я думаю, что определение современной государственной системы в Японии как „тэнносэй“ вряд ли соответствует действительности». И далее: «С тактической точки зрения для людей, считающих себя коммунистами, выдвижение лозунга свержения „императорской системы“ не является подходящим. И вот почему. В историческом плане император не был непосредственным угнетателем народа, и сегодня, каким бы богатством он ни располагал, он не является в глазах народа непосредственным эксплуататором».

Одзаки считал, что «императорскую систему» следовало бы упразднить, но так, чтобы в какой-то форме сохранить память о ней как о наиболее древней «семье» японской нации[311].

Концепция «новой политической структуры» («новой структуры») – «Ассоциация помощи трону» («Тайсэй ёкусанкай») – единственной правящей политической партии в Японии – также сформировалась в недрах «Исследовательского общества Сёва».

В программе «Ассоциации помощи трону» говорилось, что новая структура предусматривает «полное уничтожение существовавшей в прошлом системы индивидуализма в политической, экономической и культурной областях и базируется на единой государственной идеологии, помогающей народу целиком посвятить себя служению императору»[312]. Предполагалось, что ее воплощением станет новая партия, которая будет играть роль «руководящей силы народа, органически объединяющей воедино правительство и военные круги». Эта новая партия должна была стать «отрицанием прежнего идеала выборной партии, ядром которой являлась парламентская фракция», и «объединением единомыслящих вождей обновления». Новая партия, говорилось в «Программе новой структуры», «окажет правительству помощь путем дачи советов и рекомендаций, а при проведении правительством в жизнь этого курса будет сотрудничать с ним», «будет выполнять роль посредника, доводящего мнение верхов до низов и мнение низов до верхов, органически объединяя их». Для этого партия «создаст соседские организации, являющиеся основными организациями народа, и будет руководить ими».

«Соседские организации» – соседские общины – органы ассоциации на местах, возрожденный средневековый институт.

Целью «новой структуры» провозглашалась и деятельность по восстановлению новой Японии с целью построить новый восточноазиатский порядок, а возглавить ее должен был премьер-министр. 12 октября 1940 г. «Ассоциация помощи трону» оформилась официально, действующий премьер-министр Коноэ был выбран ее лидером и провозглашен «политическим спасителем нации во время хаоса».

Участие Одзаки в разработке концепции «Ассоциации помощи трону» документально не подтверждено, однако вполне возможно, учитывая, что ее целью провозглашался новый восточноазиатский порядок, поскольку причастность Одзаки к разработке концепции «Великой восточноазиатской сферы совместного процветания» вполне доказуема.

По протекции Усибы и при поддержке генерального секретаря кабинета министров (начальника секретариата премьер-министра) Кадзами Акиры в июле 1938 г. Одзаки, по одной версии, был назначен внештатным сотрудником[313] – «найкаку сёкутаку» – кабинета министров и оставался в этом качестве до отставки первого кабинета Коноэ в январе 1939 г. По другой версии, Кадзами «пригласил Одзаки стать временным консультантом Кабинета („шокутаки“) – специалистом-экспертом или временным сотрудником, не получающим регулярной платы в организации, которой он служит. Термин этот имеет весьма расплывчатое толкование. Он может обозначать и человека, чьих советов ищут очень редко и лишь по весьма специфическим вопросам. Это также могло подразумевать и должность ассистента-исследователя, никогда не консультировавшего по вопросам политики»[314]. Расхождение в названии должности не меняет круга возлагаемых обязанностей и открывавшихся перед Одзаки возможностей.

Когда Одзаки был назначен советником кабинета министров, он получил официальное письмо, содержащее следующую фразу: «Настоящим поручаем вам исследовательскую работу».

Но, как пишет сам Одзаки, настоящей его работой было «помогать Кадзами – и более ничего определенного».

«Я изложил Кадзами свои взгляды на Китай… У меня никогда не было намерения реализовать свои политические идеи, пользуясь моим положением советника Кабинета. Все, что я делал, – это давал конкретные советы по конкретным вопросам, одновременно получая точную и ценную информацию. Нет нужды говорить, что информацию, полученную в Кабинете, я передавал Зорге. У меня был свободный доступ к документам в офисе главы секретариата (Кадзами) и других секретариатов»[315].

На допросе 8 марта 1942 г. Одзаки показал: «В то время, когда я был внештатным советником кабинета министров, я каждый день ходил на работу в резиденцию премьера. Мое рабочее место находилось в комнате подвального этажа под кабинетом секретарей премьера. Я мог свободно заходить в этот кабинет и в кабинет генерального секретаря правительства и знакомиться там с документами, относившимися к проблематике моей работы, или в отношении которых секретари хотели узнать мое мнение. Кроме того, я часто присутствовал при их разговорах, и этот давало мне возможность реально представлять себе, как развивалась политическая ситуация. Поэтому я мог знать важные направления государственной политики на переломном этапе истории страны и легко получать политическую информацию. Естественно, я сообщал эту информацию Зорге и высказывал ему свою точку зрения на развитие политической ситуации»[316].

Осенью 1937 г. группой интеллектуалов – советников Коноэ было основано «Асамэсикай» – «Общество завтраков» («Клуб завтраков»), своего рода мозговой центр, оценивавший ситуацию и готовивший рекомендации для Коноэ. Одзаки вошел в «Общество завтраков» летом 1938 г., так как хорошо знал его участников: Усибу, Сайондзи, Кадзами, Инукаи. С Инукаи Кэн, сыном японского премьера Инукаи Цуёси, убитого в 1932 г., Одзаки познакомился в Шанхае. Одно время Инукаи Кэн был членом японского парламента. Но основные его интересы сосредоточивались в Китае. Он являлся советником нанкинского правительства Чан Кайши и считался хорошим знатоком Китая. В политических кругах членов «Общества завтраков» называли «группой Коноэ» или «ближним кругом Коноэ». Свое название «Общество завтраков» получило потому, что его участники обменивались мнениями в неофициальной обстановке за завтраками два раза в месяц[317].

Целью этих собраний, говорил Одзаки, «было оказание помощи кабинету Коноэ через посредство его секретарей, путем выражения различных точек зрения». Встречи происходили дважды в месяц и не прерывались даже после того, как в январе 1939 г. кабинет подал в отставку – группа стала встречаться каждую среду, и с этого времени получила название «Клуб среды»[318].

Все его члены были озабочены государственными проблемами, и, несмотря на все влияние, которое они имели на Коноэ, эти люди по большей части не имели связи с самым важным источником политической власти: с японской армией.

Во время первого премьерства Коноэ (4 июня 1937 – 5 января 1939) группа собиралась в правительственной резиденции в кабинете Усибы, после отставки Коноэ – в отеле «Манпэй» в токийском районе Синдзюку и, наконец, в период второго и третьего премьерств Коноэ (22 июля 1940 – 18 июля 1941 и18 июля 1941 – 18 октября 1941) – в доме Сайондзи в районе Суругудай[319].

Из показаний Одзаки выясняется, что он общался в основном с секретарями Коноэ, не имел прямого выхода на князя и не мог непосредственно излагать ему свою точку зрения. Он встречался с Коноэ лишь в рамках «Общества завтраков».

Это подтверждают и показания самого Коноэ, допрошенного в качестве свидетеля на процессе по делу Зорге 18 ноября 1942 г. Коноэ заявил тогда, что прямых контактов с Одзаки не имел. Стараясь как можно дальше дистанцироваться от Одзаки, он утверждал, что даже не знал о том, что Одзаки являлся внештатным советником кабинета министров[320].

Главный редактор газеты «Ёмиури симбун» и близкий друг Коноэ, Ивабути Тацуо позднее вспоминал, что видел князя в полном отчаянии только дважды: в день ареста Одзаки (15 октября 1941) и в день капитуляции Японии (2 сентября 1945)[321].

Когда Одзаки предложили стать внештатным советником кабинета министров, он оставил работу в редакции газеты «Асахи». А в июне 1939 г. начал работать советником в исследовательском отделе Токийского филиала Южно-Маньчжурской железнодорожной компании («Мантэцу»). Во втором и третьем кабинетах Коноэ Одзаки внештатным советником уже не состоял.

Согласно Портсмутскому мирному договору, большая часть Южно-Маньчжурской ветви КВЖД, отПорт-Артура до Чанчуня, длиной 735 км, со всем принадлежащим имуществом, включая угольные шахты, отошла к Японии. Японская часть дороги управлялась Южно-Маньчжурской железнодорожной компанией, штаб-квартира которой находилась в Дайрэне (Дальнем).

В своей книге «Военно-фашистское движение в Японии», изданной в 1933 г., сотрудники Разведупра РККА Е. С. Иолк и О. С. Тарханов, писали: «В вопросах внутренней политики, как мы уже сказали, одним из основных программных положений военщины является требование увеличения контролирующей роли государства над промышленностью и финансами. Прикрывается это требование лозунгом „госкапитализма“ или „государственного социализма“»[322].

«Как на образец указывается на ЮМЖД, которая является полуправительственным, получастным предприятием. Именно этот пример и позволяет нам судить о „госсоциализме“ полк. Касахара (Касахара Юкио, бывший военный атташе Японии в СССР. – М.А.). Как известно, ЮМЖД является ареной деятельности одного из крупнейших финансовых концернов Японии, именно банка Ясуда, главного частного акционера дороги. Дорога ежегодно приносит миллионные дивиденды финансовому капиталу. Ее отличие от частных предприятий заключается однако в том, что „государство“, т. е. военно-полицейская монархия, располагая контрольным пакетом акций дороги, имеет возможность широко использовать дорогу для своих нужд. Именно в последний год мы могли наблюдать, как ЮМЖД бесплатно перевозила огромные воинские грузы, производя, таким образом, скрытое финансирование войны в Манчжурии. Это повлекло за собой большие убытки для мелких акционеров, дивиденды которых резко уменьшились, но не подорвало положения финансовых монополистов и обогатило военное ведомство. Бывший председатель ЮМЖД Утида (Утида Ясуя, министр иностранных дел Японии в 1911–12, 1918–23 и 1932–33. – М.А.) именно на этих операциях и сблизился с военщиной и был ею выдвинут министром иностранных дел. Военщина желала бы начать с того, чтобы такие же порядки были установлены и во всех других важнейших колониальных предприятиях. Таким образом „госсоциализм“ типа ЮМЖД или „экономический блок Японии и Маньчжурии“ означает союз военщины с финансовым капиталом, но основным содержанием этого союза должно быть концентрирование максимума материальных ресурсов на подготовку к войне, на финансирование войны, на укрепление материальной базы японского милитаризма»[323].

Показательно, что на должность министра иностранных дел был назначен еще один председатель Южно-Маньчжурской железнодорожной компании – Мацуока Ёсукэ. Будучи профессиональным дипломатом, Мацуока в течение 18 лет (с перерывами) служил в компании (член совета директоров, заместитель председателя, председатель), сочетая политику и бизнес в Китае. Попутно он был избран членом парламента.

«В секретной телеграмме, посланной военному министру в мае 1938 г., Тодзио, бывший в то время начальником штаба Квантунской армии, писал, что компания Южно-маньчжурской железной дороги „получает указания от армии сотрудничать с ней в деле проведения национальной политики Маньчжоу-Го и в деле осуществления оперативной подготовки и прочее против Советского Союза“»[324].

В Управление ЮМЖД поступали также сведения от транспортно-судостроительной компании «Мицуи Буссан», которые позволяли судить о проводимых и планируемых морских перевозках войск.

8 марта 1942 г. Одзаки так объяснил на допросе, почему выбор пал именно на «Мантэцу»: «Эта корпорация является наиболее крупной руководимой государством компанией, занимающейся освоением Азиатского континента. Ее непосредственная цель – развитие Маньчжурии, приграничной с дальневосточными районами СССР. Этими факторами и определяется ее значение. Корпорация располагает исследовательским подразделением с давней историей и мощной организацией, она обладает богатыми материалами и новой информацией. Естественно, что этот источник информации был ценен для нас. Кроме того, „Мантэцу“ находится под контролем Квантунской армии; планы его исследовательского подразделения и результаты их выполнения докладываются командованию Квантунской армии. Исследовательское подразделение выполняет и прямые заказы армии: ему направляются боевые приказы по армии»[325].

Представляется, что не следовало однозначно утверждать, что Южно-Маньчжурская железнодорожная компания находилась под «контролем Квантунской армии». Скорее всего, это были две равновесомых и взаимосвязанных субъекта.

По словам Одзаки, в исследовательском подразделении Токийского филиала «Мантэцу» «было очень много материалов с грифом „совершенно секретно“» и туда поступали шифрованные телеграммы.

В «Тюремных записках» Рихард Зорге так охарактеризовал информационные возможности Одзаки в филиале «Мантэцу»: «В связи с работой в этой компании Одзаки мог получать массу информации политического и экономического характера, часть которой можно было использовать для нашей деятельности. Иногда в руки попадали политические и экономические документы, а иногда – чисто военные материалы. Однако военной информации было мало и, по-моему, только очень небольшая ее часть поступала ко мне из этого источника.

Я особо подчеркиваю, что никогда не запрашивал о подобных источниках информации ничего, кроме самых общих обычных сведений. В большинстве случаев для меня было вполне достаточно иметь мнение Одзаки о том, что та или иная информация ценная или средняя, или не представляет интереса. Думаю, что Одзаки ежемесячно готовил доклады экономического и политического характера для этой компании. Кажется, его донесения для меня по экономике и политике готовились на основе информации, которую он получал через компанию, или были частью его докладов для компании.

Очень были кстати поездки, которые совершал Одзаки в интересах компании. Мне доставляло много неудобств его отсутствие, но и от его поездок мы получали очень многое. Он имел связи со многими необходимыми людьми и обладал замечательной наблюдательностью, поэтому всегда возвращался с очень ценной информацией для нашей работы. По поручению Южно-Маньчжурской железной дороги он ездил один раз в Маньчжурию и несколько раз в Китай, и в каждом случае я особо просил его обращать внимание на те или иные политические или военные проблемы, связанные с нашей деятельностью»[326].

Источником информации для Одзаки являлись также его журналистские связи. Вот что писал «Рамзай» в «Тюремных записках»: «Как широко известный ранее газетчик, Одзаки имел много знакомых среди японских журналистов. Полагаю, что большинство из них были его коллегами, когда он работал в газете „Асахи симбун“. От общения с ними он получал много информации, главным образом политического характера. Впрочем, в двух – четырех случаях прошла политическая информация, связанная с военными вопросами. Думается, что у него были связи и с Информационным бюро кабинета министров, а до этого – и с Информационным департаментом Министерства иностранных дел. Полученные из этих источников сведения содержали, главным образом, данные о текущих политических событиях, информация же по вопросам фундаментальной политики была очень редкой»[327].

В своих показаниях Одзаки упоминает лишь один случай получения ценной информации от работника японской прессы: в июне 1941 г. директор политико-экономического отдела редакции «Токио Асахи» – Синдзиро Танака сообщил ему о совещании (23.VI.41) руководящих лиц армии и флота и принятом ими «Плане единых операций на Юге и на Севере». Нет сомнения, что общение и обмен мнениями с журналистами и ответственными сотрудниками редакции играли значительную роль в информационной деятельности Одзаки, давая ему дополнительную ориентировку и облегчая анализ военно-политической обстановки.

Одзаки и Зорге были близки и по методам работы. Одзаки тоже добывал информацию в дискуссиях, обмене мнениями, консультациях с равными ему по уровню знаний людьми. Он не только получал информацию от своих источников, но и делился с ними информацией. Одзаки считал: «Я уверен, что у людей, с которыми я общался, никогда не могло возникнуть ощущения, что я выуживаю из них информацию»[328].

Уиллоуби в книге «Шанхайский заговор» говорит о «технике» разведывательной деятельности Одзаки, ссылаясь на его, якобы, личные формулировки:

«Касаясь техники своей работы, Одзаки перечислил следующие 9 „заповедей“, которые служили ему руководством:

1) Никогда не создавайте впечатление, что вы стремитесь получить информацию. Люди, занятые важными делами, откажутся разговаривать с вами, если будут подозревать, что Вы пытаетесь получить информацию.

2) Если Вы создадите впечатление, что у вас больше сведений, чем у собеседника, от которого вы ожидаете информации, то он даст вам эту информацию охотно, с улыбкой.

3) Неофициальные обеды являются превосходным местом для сбора информации.

4) Очень выгодно быть специалистом в какой-либо области. Например, я, являясь специалистом по Китаю, всегда получал запросы из различных кругов и имел возможность собирать много данных у лиц, обращавшихся ко мне с вопросами.

5) Мое положение писателя сослужило мне хорошую службу.

6) Получая часто приглашения читать лекции в разных местах Японии, я имел превосходные возможности изучать общественное мнение на местах.

7) Важное значение имеют связи с солидными организациями, занятыми сбором новостей. Я был связан с „Асахи-симбун“, а позже с ЮМЖД.

8) Прежде всего вы должны завоевать доверие у тех, кто дает вам информацию, – для того чтобы получать ее не вызывая подозрений.

9) В наше беспокойное время вы не можете быть хорошим разведчиком, если сами не являетесь хорошим источником информации. Вы можете достигнуть этого только на основе глубокой, систематической подготовки и широкого опыта».

Содержание этих «заповедей» в основном отвечает условиям сбора информации, однако трудно поверить, что Одзаки свел в своих показаниях применявшиеся им «методы» к этим «девяти заповедям». Их автором, безусловно, является сам Уиллоуби, извлекший из показаний Одзаки отдельные формулировки, которые и превратились в итоге в «девять заповедей» «шпиона» Одзаки.

Сам Одзаки так характеризовал свою деятельность на суде: «Если вы спросите меня о специальных вопросах моей техники, то я отвечу, что моя деятельность характеризуется полным отсутствием специального метода… Мой успех лежит в моем отношении к работе. По своей природе я общительный человек. Я люблю народ, я могу поддерживать дружеские отношения со многими людьми. Кроме того, я люблю хорошо относиться к людям. Я нахожусь в близких отношениях с большинством членов моего кружка. Мои источники информации – это мои друзья. Я никогда не искал специальной информации… Я создавал свое собственное мнение по данному вопросу, рисовал в своем воображении полные картины общего направления событий на основе различных сообщений и слухов. Я никогда не задавал специальных наводящих вопросов.

В условиях политически напряженной обстановки отдельные новости имеют незначительную внутреннюю ценность, но они могут быть важными и секретными, так как могут вызвать внезапное изменение даже важного решения. Например, правительство или армия захотят быть упорными в своей позиции, но внешние обстоятельства часто вынуждают отказаться от своего упорства и изменить решение. Поэтому установление общего направления развития является более важным, чем точное выяснение того, что было сказано или что было решено. Единственно важная информация, которую я надеялся получить заранее, – это точное время возможного нападения Японии на Россию».

Именно это «отсутствие специальных методов», умение добыть ценную информацию в процессе повседневного, открытого общения с широким кругом друзей, знакомых, сослуживцев, способность глубоко анализировать и предвидеть направление развития событий делали Одзаки исключительно ценным агентом-информатором и обеспечивали максимальную конспиративность его агентурной деятельности.

Первоначально Одзаки выступал не только как агент-информатор, но и как групповод. «В интересах работы моей разведывательной группы Одзаки использовал двух или трех помощников, – писал Зорге в „Тюремных записках“. – Один из них – Мидзуно, которого я знал раньше в Китае. С ним я встречался один раз в ресторане, и, насколько я помню, темой нашей беседы тогда было сельское хозяйство. Помощником Одзаки можно считать также и Каваи, хотя, как я уже говорил раньше, более правильно считать его иждивенцем Одзаки. Наконец, нужно упомянуть одного „специалиста“»[329].

В состав агентурной группы Одзаки входили «Осака-бой» – Мидзуно Сигэру, «Ронин» – Каваи Тэйкити, и «Специалист» – Синодзука Торао.

«Осака-бой» был привлечен к сотрудничеству с военной разведкой только в Токио. Как агент-информатор он проявил известную активность и доставил резидентуре ряд важных сведений. Он собирал и обрабатывал сведения по социальным и политически вопросам, вел наблюдение за переброской и формированием войсковых частей в районе Киото-Осака. Являясь сотрудником «Исследовательского общества Сёва» и принимая участие в составлении «Ежегодника молодежной организации Великой Японии», он передал «Рамзаю» ряд докладов о «Союзе молодежи», об обществе «Черный Дракон» («Кокурюкай»), о реорганизации старых политических партий в 1940 г. В 1939 и 1940 г. он добыл ценные сведения о вооружении и переброске 16-й и 116-й дивизий.

Считая «Ронина» – Каваи «сильным и верным товарищем», «Рамзай» сомневался в целесообразности привлечения его к агентурной работе в Японии. Он поручил Каваи наблюдению Мияги, «чтобы установить, насколько он (Каваи) испорчен или годен в результате своей цыганской жизни». Результат говорил не в пользу последнего. О своей работе с Каваи Мияги Ётокуна показал на следствии: «Каваи был представлен мне Одзаки. Он был китайским авантюристом. Как только у него кончались деньги, он прибегал к Одзаки, который давал ему деньги. Посещения Каваи учреждения Одзаки вызывали неудобства, учитывая высокое положение Одзаки и то, что его посещали высокопоставленные лица. Я предложил Зорге взять Каваи под свое наблюдение. Он одобрил это и предложил мне подготовить из него сотрудника, который работал бы на меня. Я платил ему от 60 до 100 иен в месяц. Убедившись в том, что Каваи не имеет никаких твердых убеждений, я в мае 1940 г. передал его обратно Одзаки, который устроил его на работу в бумажной компании.

Я не мог полностью доверять Каваи, так как его уровень понимания коммунизма был низким, а личная жизнь его была скандальной.

Я делал много попыток найти ему работу, но этот человек ненавидел работу».

«Густав» – Штейн в своем докладе Центру в ноябре 1937 года указывал, что «связь с Каваи прервана». Однако, если верить этим показаниям Мияги, он не только не прерывал связи с Каваи до мая 1940 г., но и выплачивал ему содержание как агенту.

В документах резидентуры отсутствуют какие-либо следы агентурной деятельности Каваи. Возможно, Зорге или Мияги использовали его для выполнения отдельных поручений, наблюдения и т. п. Во всякой случае, следует признать, что Каваи, состоявший под надзором полиции, с его сомнительными связями в леворадикальных и «подпольных реакционных» кругах, с его «скандальной личной жизнью» и склонностью к авантюрам, как агент не только не представлял какой-либо ценности, но и был явно нежелательным, опасным элементом в агентурной сети.

Имени «Специалиста» не знали ни «Рамзай», ни в «Центре». Как следует из переписки с Центром, связь со «Специалистом» не была окончательно прервана (как это докладывалось ранее) и в 1940 г.

Одзаки, по возможности, избегал встреч с агентами своей группы – «Осака-боем» и «Ронином», поручая эти встречи Мияги.

В «Меморандуме для печати» Штаба Мак-Артура от 1949 г. указывается, что в состав группы Одзаки, помимо вышеперечисленных агентов, входили еще два агента-японца, арестованные и осужденные вместе с другими сотрудниками «Рамзая»: Фунакоси Хисао, заведующий японский газетным агентством «Ренго Цусин» в Китае, неофициальный советник Штаба японских войск в Ханькоу, сотрудник Института исследования проблем Китая в Тяньцзине; и Кавамура Ёсио, журналист, директор Шанхайского издательства «Мансю нити-нити» и сотрудник газеты «Маньчжуриан дейли ньюс».

Ни тот, ни другой не проходят по архивным документам токийской резидентуры. Ни в докладах «Рамзая», ни в оргпереписке его с Центром их имена ни разу не упоминаются.

Документально установлено, что Фунакоси и Кавамура были раскрыты как прежние агенты шанхайской резидентуры лишь через показания Каваи, «знавшего их по совместной работе в Шанхае». Однако Кавамура не был агентом советской военной разведки ни во время пребывания Зорге в Китае, ни после его отъезда.

Не исключено, что Одзаки до последнего времени поддерживал с ними связь и действительно в какой-то мере использовал их как источник информации по Китаю и Маньчжурии, однако нет никаких оснований считать их постоянными агентами-информаторами резидентуры «Рамзая».

В материалах «токко» отмечалось, что «между разведывательной группой КПК и международной разведывательной организацией (т. е. „организацией Зорге“. – М.А.) существовала длительная и очень тесная связь». Дело «разведывательной группы коммунистической партии Китая», указывает японский исследователь Ватабэ Томия, возникло 16 июня 1942 г., т. е. через восемь месяцев после ареста Зорге. Объединяющим началом обеих дел стал Одзаки Ходзуми. Ключевой фигурой дела «разведывательной группы КПК» являлся Наканиси Цутому, человек с которым Одзаки сблизился во время преподавания в Академии по изучению Восточной Азии («Тоа добун сёин») в Шанхае.

После поражения Японии Наканиси Цутому был освобожден из тюрьмы американскими войсками как политический заключенный. Он стал членом парламента от КПЯ и оставил воспоминания о деятельности «разведывательной группы КПК».

Осенью 1933 г. по рекомендации Одзаки Наканиси устроился на работу в головной офис концерна «Мантэцу» в Дайрене. С этого момента происходил обмен разведывательной информацией между двумя единомышленниками. В 1940 г. исследовательский отдел «Мантэцу» подготовил доклад, посвященный оценке военного потенциала сопротивления Китая. Этот доклад готовился в специальном комитете, в работе которого принимали участие Одзаки и Наканиси. Причем последний играл ведущую роль. Основные положения доклада заключались в следующем: обширные сельскохозяйственные районы Китая продолжают существовать в определенной степени автономно, поэтому они сохраняют жизнеспособность даже в условиях оккупации японской армии прибрежного пояса Китая; поскольку КПК является основной силой сопротивления Японии, такое сопротивление будет продолжаться; прекращение иностранной помощи не приведет даже к временному свертыванию сопротивления. С докладом о военном потенциале сопротивления Китая были ознакомлены военное и морское министерства Японии, генеральный штаб армии, кабинет министров и некоторые правительственные ведомства. Доклад был передан Одзаки Зорге и отправлен в Москву, а Наканиси – в разведывательную секцию ЦК КПК.

В своих воспоминаниях Наканиси писал: «Третье заседание комитета по составлению доклада о военном потенциале сопротивления Китая состоялось в Шанхае. Для участия в нем из Токио прилетел Одзаки. Тогда у меня состоялся с ним довольно длительный разговор. Во время него Одзаки сказал мне: „Тебе больше нельзя появляться в Токио. Полицейское управление приметило тебя. Последнее время странные вещи происходят и вокруг меня. Вряд ли мы сможем увидеться еще раз. Поэтому давай договоримся, как будем поддерживать контакты между собой. Я буду оповещать тебя следующим образом…“. Одзаки назвал номер телефона и продолжал: „Мы сделали с тобой большое дело. Но все зависит от небес. Поэтому будем работать пока живы. Будь здоров“. И мы подняли чарки саке».

По утверждению Ватабэ Томия, в материалах дела Зорге, составленных токко, имеется таблица с перечнем информации, отправленной в Москву. Анализ этой таблицы был опубликован в материале «Исследовательский отдел „Мантэцу“ и Ходзуми Одзаки». В нем отмечалось: «В тексте смертного приговора Ходзуми Одзаки в вину ему вменялась передача 52 информационных сообщений, которые содержали состав преступления. Из них 21 информация, или 40 %, была получена из концерна „Мантэцу“ (за исключением исследовательских записок, подготовленных для Зорге)». В документе «Ход расследования разведывательной группы КПК», подготовленном токко, отмечалось, что Наканиси Цутому получил от Одзаки Ходзуми в том числе следующие информационные материалы: «Решение о нападении на Кантон» (сентябрь 1938 г.), «О внутриполитическом положении Японии» (март 1940 г.), «О военном потенциале Японии» (декабрь 1940 г.). Среди этих документов особую ценность должен был представлять последний материал, поскольку он был использован КПК при разработке стратегии длительной войны[330].

Из камеры смертников Одзаки Ходзуми писал своей жене Хидеко (Хиросэ) Эйко:

«Я хорошо знаю из писем и других источников, что мои родные гневаются на меня. Они считают, что я поступил жестоко, лишив счастья не только самого себя, но и жену и маленькую дочь. Думаю, что они по-своему правы. Ведь я сразу знал, чем все это кончится. Но я настолько был захвачен борьбой, что мало заботился о безопасности своей и своих близких. Я служил высшим интересам.

Я хочу снова повторить: „Откройте шире глаза, вглядитесь в нашу эпоху!“

Кто сумеет правильно понять веление времени, тот не станет заботиться только о личном счастье и счастье своих родных. Моя работа давала мне возможность увидеть будущее, понять его, и это было для моего сердца самым близким и самым родным. Пусть меня таким и вспоминают. Это будет лучшим надгробным словом над моей могилой. Мои последние слова прошу передать всем»[331].

Уже в 1946 г. в Японии была опубликована часть писем Одзаки Ходзуми своей жене под общим названием «Любовь подобна падающим звездам». А еще через четыре года – в 1950 г. были опубликованы все 243 письма.