Как уже отмечалось, «Характеристика лучших связей в шанхайской резидентуре» хотя была и составлена Рамзаем в январе 1933 г., но отражала состояние агентурной сети на 1 октября 1932 г.

Ещё при Рамзае произошёл ряд провалов, которые потребовали существенной (особенно учитывая тот факт, что большинство связей замыкалось на «засвеченного» Чжана), если не коренной, организационной перестройки агентурной сети.

Во-первых, это уже упоминаемый провал в Нанкине, для ликвидации последствий которого требовалось удаление из Шанхая № 1 (Чжана), на которого замыкалась, в том числе, китайская агентурная сеть в Нанкине. Во-вторых, нанкинским провалом оказался «засвечен» и № 2 – Лю, который использовался для связи с проваленным агентом.

На замену Чжана был вызван из Гонконга № 3 – Сяо, который прибыл в Шанхай в начале октября 1932 г. В середине ноября, уже после отъезда Зорге из Шанхая, Чжан был переведён для работы на север Китая – в Пекин. В связи с нанкинским провалом сюда же, к Чжану, был отправлен и № 2 – Лю.

«2. Мы приняли почти всю сеть связей от Рамзая, – докладывали Пауль и Джон (так они подписывали оргписьма в Центр, хотя телеграммы Центра адресовались „Паулю“ – Римму. – Авт.) в конце декабря 1932 г. – Прилагаем схему новой нумерации. Имена и клички сообщим по телеграфу. Как увидите, наш аппарат сократился в 100 (Шанхае. – Авт.) и 200 (Нанкине. – Авт.). В 200 из-за болезни некоторых сотрудников и в 100, ибо нельзя было принять связи, опирающиеся на личную дружбу с Рамзаем».

Свой статус в Шанхае Пауль определил позднее в Докладе Начальнику Разведупра РККА: «… До этого я работал в Шанхае в качестве помощника Рамзая и после отъезда последнего (с конца 1932 г. до августа 1933 г.) заместителем Шанхайского резидента», по сути, исполнявшим обязанности резидента.

К личным связям Зорге относились бывшие и настоящие германские военные советники, и переводчик германских советников, отдельные его контакты в немецкой колонии и генеральном консульстве. В Центре к такой личной связи отнесли и связь с японским агентом Фунакоси. Существовала слабая надежда, что связи среди германских советников, что являлось самым ценным в личных связях Зорге, сможет перенять немец Войдт. Но все его попытки оказались напрасными – на то они и были личными связями, построенными на доверительной основе, что не могли быть переданы кому угодно, тем более заочно, а не при личных встречах.

В целом, судя по переписке Шанхая с Москвой, Римм и Стронский не совсем ясно представляли, какое «наследство» досталось им от Зорге и как этим наследством распорядиться. Наступил в определённой степени паралич руководства.

Более того, Римм чувствовал себя временщиком, ожидая обещанного ещё в конце прошлого года прибытия полноправного резидента. Прибытие же такового по непонятным для него причинам всё откладывалось и откладывалось.

Руководство Центра информационной работой шанхайской резидентуры поражало своей инерционностью, если не сказать больше. 12 декабря «тов. Паулю» была направлена телеграмма следующего содержания: «Почтой в конце августа вам послано полугодовое задание. Обеспечьте получение его с севера. Конкретные указания и задания будут вам даны по заслушивании доклада Рамзая. Рамзай приезжает на днях. Мельников». Таким образом, полугодовое задание было отправлено в конце августа и к окончанию года всё ещё не дошло до потребителя.

В конце декабря опять мелькнуло упоминание о «технике»-фантоме. На сей раз в письме «Пауля и Джона» от декабря 1932 г.:

«… 5. Непонятно, что новый техник, прибывший для смены Зеппеля, не мог нас найти. Номер дома был неверный. Остальное всё правильное. Кроме того, на нашей улице есть лишь один фотомагазин, это наш. Отъезд Зеппеля всё продолжает оставаться актуальным. Его положение даже ухудшилось, так как он отказался от своей крыши. Мы надеемся, что новый уже в пути».

Из переписки не следовало, прибыл «техник» в Шанхай или нет. Если прибыл, то, при чём здесь надежда на «нового» техника? Или «техник», не найдя своих «работодателей», вернулся назад в Европу?

В Центре на основании информации, полученной из Шанхая и представленной Рамзаем, составили схемы новой организации шанхайской резидентуры с предложениями по её сокращению, пока ещё сохраняя старую нумерацию агентуры, городов и провинций. Схемы были подписаны помощником начальника 2-го Отдела А. Я. Климовым. Согласно новым схемам шанхайской резидентуры по состоянию на 1 января 1933 г., вся китайская агентура, ранее замыкавшаяся на Чжана, была поделена почти поровну между ним и Сяо. На Сяо (в новой нумерации он был обозначен как № 101) сходились теперь следующие агентурные связи:

– в самом Шанхае – групповоды № 12 (№№ 37 и 38), № 14 (№№ 40, 41, 42 и 43), а также № 15 – «бюро переводов при резидентуре»;

– в Нанкине – групповоды № 13 (№№ 39, 101 и 102), № 103 (№№ 104, 105) и № 106 (№ 107), а также агент № 110;

– в Кантоне – вся прежняя агентурная сеть, направляемая групповодом № 801 – Цай.

– в провинциях Цзянси, Фуцзянь и Хунань (были переданы все прежние агентурные связи).

За Чжаном, переведённым в Пекин (Бэйпин), из прежних агентурных связей сохранились следующие:

«Собственно в Пекине, в Ханькоу, в Нанкине (№№ 108, 109, 110, 111 и № 17, переводчик германских советников, связь Рамзая), а также в Ханькоу, Маньчжурии и в провинции Хэнань». /Оп.3575. Д.4. Л.19/

Сяо замыкался на Римма, а Чжан – на Стронского. Были предусмотрены и резервные связи Сяо с «Джоном», а Чжана с «Паулем».

По оценке Центра, из китайской агентуры подлежали сокращению №№ 17 (переводчик германских советников), 108 (капитан 87-й дивизии), 109 (переводчик одного из немецких инструкторов), 110 («Рудольфина», жена «Рудольфа» – сотрудница китайского министерства иностранных дел) и 111 (заведующий канцелярией в МИДе) – в Нанкине и № 15 – в Шанхае («бюро перевода и китайские девушки, связные»).

Более «драконовским» сокращениям, по мнению Центра, подлежали агенты из числа иностранцев или источники агентов из числа иностранцев. В частности, предлагалось ликвидировать № 9 – Фунакоси со всеми его источниками. Планировалось отказаться от всех источников в журналистской и дипломатической среде, которыми располагала Агнес Смедли, и в правительственных и партийных кругах, которые имела Сун Цинлин.

Предусматривалось также ликвидировать связи в германской колонии и Генеральном консульстве. Ликвидации подлежал и Фишбейн – № 11, с его выходом на французскую полицию и «семёновские круги» в Шанхае.

Однако это было только начало сокращения агентурной сети.

Первые результаты этих новаций не заставили себя ждать. Присутствовал в них и позитив. Существенно повысилась, по мнению «Пауля», продуктивность работы пекинских источников. В Пекин «был переброшен наш активнейший и испытанный кит[айский] сотрудник Чжан, который за один декабрь взял в руки имевшихся там информаторов, и продуктивность северной группы значительно поднялась, как это видно из почты № 1», – так Чжана характеризовал «заместитель» отсутствовавшего шанхайского резидента – «Пауль». Однако механическая передача агентов, ранее незнакомых людей, на связь от одного групповода к другому не могла пройти безболезненно.

Произошёл провал, который внёс коррективы в предложенные схемы организации агентурной сети, которые оставались, в основном, на бумаге и пока ещё не заработали.

31 января 1933 года Пауль доложил из Шанхая: «Полиция разыскивает нашего китайского сотрудника Сяо (№ 101). 28 декабря, во время его отсутствия, полиция ворвалась в комнату Сяо, захватила с собою некоторый компрометирующий материал. Зловоние может распространиться от этого на двух наших источников – в Хунани и Цзянси. Обоим приказано скрыться. Сяо сам скрывается в Шанхае. Принимаем меры к перестройке шанхайского аппарата».

«Во избежание неприятностей отправьте Сяо из Шанхая хотя бы в Тяньцзин – Пекин», – порекомендовали 3 февраля из Центра.

В этой ситуации обращает на себя внимание тот факт, что доклад о происшедшем был сделан спустя месяц с лишним, а также, что не было ясности, от какого источника поступил материал, изъятый полицией. Все это свидетельствовало о неуправляемости шанхайской резидентуры её новым временным руководством.

7 февраля 1933 г. из Москвы за подписью Давыдова поступила развёрнутая телеграмма с рекомендациями по локализации провала:

«Наряду с принятием срочных мер в отношении изоляции Сяо, необходимо срочно выяснить, по какой линии идёт провал, насколько и какие ответвления сети он захватывает, имеет ли место провокация. Подробно информируйте. Считаем необходимым выключить всю сеть Сяо, впредь до уточнения объёма провала. Одновременно примите предохранительные меры в отношении основного аппарата резидентуры».

Спустя три дня «Пауль» прислал ответную телеграмму, в которой привёл хоть какие-то конкретные данные:

«Шанхай, 10 февраля 1933 года. По делу Сяо выясняется: из материалов у Сяо в руки полиции попал один документ от офицера хунаньских войск. Прочие материалы нашли в целости. Опасность может угрожать только этому офицеру и через него нашему посреднику в Хунани, но он уже в Шанхае и обратно не поедет. Сяо отправили в Ханчжоу на отдых. Нити провала, по всей вероятности, тянутся с юга, но не исключена и провокация квартирной хозяйки Сяо. 501 (Цай. – Авт.) переброшена также в Шанхай. Дальнейшее выяснение продолжаем».

В телеграмме от 20 февраля Римм сообщил: «… Случай с Сяо не дал до сих пор дальнейших ответвлений. … От сентябрьского провала в Нанкине у нас опасным звеном всё же является Лю (№ 2 в „Характеристике“ „Рамзая“. – Авт.), который сейчас находится в Пекине. Изоляция его и его семейства обходится ежемесячно около 50 амов.

Нельзя ли его перебросить к нам домой».

«Сяо нам здесь не нужен», – отреагировал кто-то из руководства резолюцией на шифртелеграмме, не разобравшись, что речь идёт о другом человеке – о Лю.

К тому времени из Кантона в Шанхай была отозвана Цай. 17 января «Пауль» писал в оргписьме по этому поводу следующее: «2. Кантонская группа слаба в отношении политической информации. С выбытием из строя Туна (мужа Цай) на Юге мы не имеем ни одного политического источника. Только за последнее время Цай нащупала связь с военно-политической академией в Кантоне. Но перспективы ещё не ясны. Учитывая то обстоятельство, что Цай проработала на Юге уже свыше 2-х лет и что она там не имела никакого занятия, дальнейшее её пребывание там становится опасным для неё самой и нашей сети. Мы решили её ещё в конце января послать на юг, для того чтобы забрать оттуда обещанный ей материал (исключительно военного характера) и после возвращения оставить при Хсиао (Сяо. – Авт.), а вместо неё на юг послать политически крепкого парня-китайца. Полагаем Суна, который сейчас в северной части Цзянси, но ждём его возвращения».

А вот что писала о своей новой работе сама Цай:

«101-й (Сяо. – Авт.) сменил Чжана, так как наша работа развивалась и необходимо было разъединить внутреннюю работу от внешней, я была переведена в Шанхай, где я с февраля 1933 г. была ответственна за внутреннюю работу. …Всё остальное (за исключением „меньше 10 % переводческой работы“. – Авт.) делала я сама, например, регулярные отчёты по антикрасным кампаниям, важные документы и отчёты из различных мест».

Обмен нотами между Народным комиссаром иностранных дел СССР и главой китайской делегации на Конференции по разоружению в Женеве о восстановлении дипломатических и консульских отношений между Советским Союзом и Китаем состоялся 12 декабря 1932 г. В рамках восстановления дипломатических и консульских отношений в последующем был решён вопрос об открытии посольств и консульств на территории обеих стран, в том числе посольства СССР в Нанкине и генерального консульства в Шанхае.

А это влекло за собой создание резидентур «под прикрытием» соответственно посольства СССР и консульств. Если бюджетом на это и была предусмотрена специальная статья (что маловероятно, так как переговоры велись долго и без особых результатов), то она не покрывала всех расходов. Поэтому неизбежным следствием открытия новых резидентур явилось сокращение расходов на содержание зарубежных резидентур и, в первую очередь, в Китае. Эта чаша не миновала и шанхайскую нелегальную резидентуру.

Однако от «Пауля» потребовали резкого сокращения – в два раза – расходов на содержание шанхайской резидентуры. «Ваша смета дополнительно сокращена до 1000 амов. Надеемся, что в эту сумму вы уложитесь. Три тысячи амов по апрель ваш курьер получит на севере. Мельников», – сообщалось в телеграмме от 19 января 1933 г., адресованной в Шанхай. Такое сокращение могло быть оправдано только тем, что сужался круг задач, стоявших перед шанхайской нелегальной резидентурой, в связи с появлением новых «легальных» резидентур.

«Пауль» попытался добиться хотя бы небольшого увеличения оговорённой суммы. 3 февраля 1933 года он докладывал о финансовом состоянии в резидентуре: «Бюджет в 1000 амов для нашей работы недостаточен. Наш руководящий и технический аппарат в Шанхае обходится в 720 амов. Поездки на север, если считать через 2 месяца, – 75 амов. Сокращая оклады шанхайским сотрудникам на 10 процентов, наши расходы выражаются в 700 ам. долларах. На всю сеть остаётся только 300 амов, которых обыкновенно хватало лишь на Кантон. По отсеивании наших связей, которое можно провести только к концу февраля, общая сумма на добывание материалов выразится около 800 амов. Убедительно просим оставить нам бюджет в 1500 амов. Если это невозможно, то нам придётся закрыть все наши связи в Пекине (Бэйпине. – Авт.) и Тяньцзине. Срочите ответ. № 56. П.»

В ответ на возражения Римма заместитель начальника 2-го (агентурного) отдела В. В. Давыдов дал указание «т. Климову»:

«Срочно Ваши соображения по вопросу максимального сжатия сети за счёт отсева мелких и ничего не дающих источников». И соображения последовали.

«Консервируйте агентуру на юге полностью (выделено мной. – Авт.), – предписывалось в телеграмме, отправленной из Москвы 13 февраля 1933 г. – Широко развёрнутая сеть создаёт большие опасности провалов. Необходимо её жёстко сократить, отобрать только наиболее ценных. Сожмите расходы до рамок вашего нового бюджета. В работе руководствуйтесь основными установками нашего плана и общими задачами, стоящими перед нами в Центральном Китае. Давыдов».

Ограничивать шанхайскую резидентуру только задачами, стоявшими «перед нами в Центральном Китае», было непониманием внутриполитической обстановки, складывавшейся в Китае. Кантон и провинции Гуандун и Гуанси, поддерживаемые Великобританией, по-прежнему представляли собой серьёзную угрозу нанкинскому правительству, что нельзя было не учитывать при раскладе сил в стране. В то же время продолжалась японская агрессия, которая перекинулась с Северо-Восточного на Северный Китай. А оттуда и до Бэйпина было рукой подать.

В начале 1933 года в Шанхай из Мукдена вернулся Представитель ТАСС Макс и снова связался непосредственно с Риммом и Стронским и позже с «Абрамом», когда тот, наконец, объявился в Шанхае и «с которым работал в очень тесном контакте до самого отъезда». «До приезда нашего консульства эта работа по-прежнему выражалась в систематической передаче нелегальному аппарату всей накапливаемой информации, организации перебросок людей (в этот период довольно часто)», – писал Макс в 1935 г.

22 февраля в Шанхай пришла телеграмма, сообщавшая об установлении псевдонима для Войдта и о выезде в Шанхай нового радиста «во плоти и крови»:

«Устанавливаем для Войдта кличку „Вот“, которой и пользуйтесь в переписке.

Вильгельм Бюргель[52] – настоящая фамилия выехавшего техника, возможно, примет новую фамилию Рудольф Шраин, но это не окончательно. Имеем сведения о выезде его из Берлина одиннадцатого, других подробностей нет. Явка дана к Воту. Давыдов».

Тем временем демонтаж шанхайской резидентуры, созданной «Рамзаем», шёл полным ходом.

И следом новое указание о сокращении расходов. На этот раз в организационном письме от 5 марта 1933 г.:

«…4. Подтверждаем необходимость жёсткой экономии, сокращения расходов до пределов сметы. Смета у Вас жёсткая, мы это понимаем, но и аппарат у Вас (агентурный) чрезвычайно расплывчатый. Подсократиться можно».

Правда, в этом же письме спохватились, что круг интересов шанхайской резидентуры не может быть искусственно ограничен только Центральным Китаем:

«… 2. Вы неправильно поняли нашу установку в отношении Севера. На Пекин мы обращаем особое внимание. Мероприятия с Чжаном вполне одобряем. В прошлом мы отмечали, что эта сеть мало даёт, материал малоценный, поступает несвоевременно.

На Севере в ближайшем будущем нам придётся создавать особую подрезидентуру. Этот вопрос станет, когда приедет новый товарищ вместо Рамзая».

Спохватились пока только в отношении Севера. На Юге агентура была «полностью законсервирована», а по сути дела, распущена.

В марте в Центр за подписью «Пауля» и «Джона» было направлено письмо, в котором авторы докладывали о предпринятых шагах по сокращению сети, в которой они так окончательно не разобрались:

«I. Мы совершенно согласны с вашим мнением о нашем аппарате, он чрезвычайно разбух и даёт нам материал, который „попадает под руку“. Но надо иметь в виду, что все связи новые и не имеют опыта в работе. Наибольшая трудность заключается в том, что мы лично не встречаемся с первоисточниками (выделено мной. – Авт.), за исключением №№ 5, 6, 8, 21, 10 (Агнесса Смедли, Войт, Фунакоши, Чэнь, Доктор – вписано от руки в Центре. – Авт.) и поэтому отпадает непосредственное руководство ими. Но, несмотря на это, в начале года, в январе, мы разделили основные задания на основании вашей инструкции с приблизительным установлением срока выполнения при встречах с №№ 21, 101, 601 (профессор Чэнь, Сяо, Чжан – вписано „от руки“ в Центре. – Авт.)».

Незнание собственной агентурной сети приводило к неверным утверждениям, «что все связи новые и не имеют опыта в работе», что было далеко не так.

Далее авторы письма докладывали о практических мероприятиях по сокращению сети:

«II. Мы уже приступили к отсеву нашей сети. В 100 (Шанхае. – Авт.) у нас был разбухший аппарат курьеров и переводчиков. Прежде всего мы ликвидировали 2-х курьеров – китаянок (102, 103 [Ло и Су. – Авт.]) и одного переводчика (104. – Авт.). В наших мартовских расходах они ещё будут фигурировать, так как мы должны были им выдать выходное пособие за один месяц. Во-вторых, мы законсервировали наши связи в 500 (Кантон. – Авт.). 500 ежемесячно поглощал много денег. Сохранение этих связей даёт нам возможность ограничить наши расходы до 1400 кит. (американских. – Авт.) долларов ежемесячно. Поэтому мы использовали наши связи на юге для того, чтобы найти заслуживающего доверия работника для экономической и политической информации. Для этой цели через № 5 (Агнес Смедли. – Авт.) мы нашли одного профессора (503. – Авт.). 503 сам занимается экономическими вопросами, имеет также разнообразные связи и возможность их развивать. Он согласен работать с нами и периодически будет посылать нам политические информации, а также экономические и финансовые отчёты. …»

Проведённые сокращения явно были не на пользу резидентуре, ведь «курьеры» выполняли функции связников, а переводчица была просто необходима, памятуя просьбу Центра отправлять материалы на английском языке.

«В 600 (Пекин. – Авт.) работа и организация двигаются очень хорошо, – писали „П. и Д.“. – Мы очень надеемся на них в будущем. Руководство очень затрудняется расстоянием и трудностью связи. … Хорошую текущую информацию из 600 мы, к сожалению, получаем из-за большого расстояния слишком поздно, и для того, чтобы не перегружать работы мастерской, она не может быть своевременно использована. Поэтому мы опять возвращаемся к нашему предложению – послать туда кого-либо из нас или при случае весь аппарат передать другим».

Очень странный пассаж, «чтобы не перегружать работы мастерской». О какой работе шла речь?

«Сеть в 600 изменена следующим образом: №№ 622, 624, 625, 626, – докладывали Римм и Стронский. – Вновь приняты №№ 630, 631, 629, 632. Кроме № 630 никто из них не получает жалованья. Через это мы добились некоторой экономии в наших расходах и принятием новых людей – повышения темпов в работе».

Страсть к изменению нумерации агентов создавала впечатление как у самих авторов, так и в Центре о новых связях, не говоря уже о полной неразберихе, вызываемой подобными новациями.

«Пауль» и «Джон» считали, что последствия провала, происшедшего с Сяо, минимизированы, что он не коснулся агента, чьи документы были изъяты в комнате у Сяо в конце прошлого года и что самого Сяо вновь можно привлекать к агентурной работе:

«IV. Инцидент с № 101 можно считать исчерпанным. Мы уже получили два письма от брата № 101 из 400 (Хунань. – Авт.), что с офицером, документ которого пропал из кофра № 101, ничего подозрительного не случилось. Брату № 101 дано задание наблюдать в дальнейшем за этим офицером, не вступая с ним в связь. Мы опять привлекли к работе № 101, но все связи с техническим аппаратом в 100 (Шанхай. – Авт.) от него отрезали. Технический аппарат (информационное бюро и курьеры. – Авт.) передан № 501 (Цай. – Авт.). № 101 имеет теперь только связи с 200, 300, 400 (Нанкин, Ханькоу и Хунань, соответственно. – Авт.)».

«Пауль» с «Джоном» продолжали настаивать на отправке Лю «домой» – в Москву, так как он по-прежнему находился под угрозой ареста в связи с прошлогодним провалом в Нанкине:

«V. В своё время мы просили разрешения отправить домой Лю, который со своими обширными семейными связями является опасным членом нашего аппарата. № 601 (Чжан. – Авт.) не может его продуктивно использовать, но наши расходы на него доходят до 50 кит. долларов. Аналогично обстоит дело с больным человеком… (Тун, муж Цай. – Авт.). Он почти год лежит в постели. Его содержание каждый месяц нам обходится в 35 кит. долларов, а вместе с поездками – почти 45 кит. долларов. Это слишком большие расходы для нашего урезанного бюджета».

Не дала желаемых результатов предпринятая попытка восстановить связи Рамзая с германскими военными советниками в Нанкине, используя для этих целей Войдта:

«VI. № 6 даёт нам понять, что слишком мало втянут в нашу работу, но с другой стороны, он не оправдал возлагаемых на него надежд. Главным его заданием была связь с профессорами. Он дважды ездил в 200 (Нанкин. – Авт.), чтобы установить с ними связь, но до сих пор из этого ничего дельного не вышло. Нашу связь с профессорами после отъезда Рамзая можно считать ликвидированной, если № 6 не возобновит её».

С женой в Советский Союз через Владивосток возвращался радист Вейнгарт – «Зеппель»:

«VII. № 3, согласно вашим указаниям, уезжает в Висбаден. Он едет вместе со своей женой. Жена его эмигрантка. Судя по разговорам и её поведению, она лояльна по отношению к нам, и скоро она приспособится к новым условиям. Работой № 3 мы очень довольны. Он приехал сюда новичком. На практической работе в течение трёх лет он стал первоклассным мастером. Он проявил большой интерес к своей работе. В нашей работе он выказал себя умным и аккуратным работником, в то же время выполняя в своей собственной работе ответственные задания. № 3 очень усердно занимался у нас политическими вопросами и вопросом социалистического строительства. В политическом отношении он достаточно развит, и после некоторой теоретической подготовки его можно использовать на ответственных постах. Нет никакой опасности, чтобы на него разлагающе подействовало буржуазное окружение. Это вполне наш парень».

Из «старых» связей «Пауль» и «Джон» переняли связь с Сун Цинлин, вдовой Сунь Ятсена, которая по схеме (проходила под псевдонимом «Лия») теоретически замыкалась на Стронского. Однако и этот источник информации, как и немецкие инструктора, вскоре сошёл на нет. Причин тому было две: отсутствие в резидентуре фигуры в качестве собеседника масштаба Рамзая и – основная – перманентная связь Сун Цинлин с представителями Коминтерна, которую Зорге так и не удалось разорвать, тем более что вдова Сунь Ятсена и его воспринимала как представителя Коммунистического интернационала или Наркоминдела.

При этом Сун Цинлин занимала активную общественную позицию, находясь под прицелом китайской и иностранных контрразведок и шанхайских полиций международного сеттльмента и французской концессии. 8 марта в Шанхае состоялась конференция представителей ряда антиимпериалистических и волонтёрских организаций (65 участников). Основным оратором была «мадам Сунь Ятсен», которая выступала от имени «Китайской лиги защиты гражданских прав (создана в конце 1932 – начале 1933 гг.) В качестве основных требований она выдвигала следующие: „1) 80 % войск и все самолеты использовать против Японии; 2) вооружение народа и организация добровольных военных формирований; 3) демократические права … а также освобождение политзаключённых; 4) прекращение наступления на советские районы“.

Сун Цинлин было позволено всё. В народе её воспринимали как „мать страны“, поскольку её муж Сунь Ятсен был объявлен Гоминьданом „гофу“ – отцом государства.

Представитель Исполкома Коминтерна в Китае А. Эверт писал в Москву И. А. Пятницкому о том, как ему удавалось направлять деятельность Лии: „… под нашим влиянием поставила вопрос об освобождении политических заключённых и эффективно разоблачала в прессе террор, пытки и т. д.“.

С января 1933 г. Исполком Коминтерна и его Дальбюро стали постепенно утрачивать возможности влиять на внутрипартийную жизнь КПК. После отъезда временного Политбюро связь с ним свелась до минимума. Радиограммы, посылавшиеся в Жуйцзинь Эвертом, не смогли заменить личного общения коминтерновских эмиссаров с Бо Гу (после отъезда Вана Мина в Москву в качестве руководителя делегации КПК при Коминтерне Бо был избран членом Центрального бюро КПК) и другими вождями партии. Из партийного руководства в Шанхае на какое-то время оставались только Ли Чжушэн, возглавлявший вновь созданное Шанхайское бюро ЦК, и Кан Шэн. Но последний в июне 1933 г. выехал в Москву, где с конца июля под псевдонимами „Пятницкий“, „Кон Син“ и „Босс“ начал работать заместителем Ван Мина, а Ли Чжушэн через год попал в гоминьдановскую засаду, „потерял лицо“ – предал и стал сотрудничать с полицией. В начале октября 1934 г. после нового, и на этот раз – окончательного, провала шанхайской организации партийная работа в этом городе практически сошла на нет. Вскоре после этого Исполком Коминтерна ликвидировал Дальбюро в Шанхае.

В январе 1934 г. был сформирован новый состав Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, в который вошли семь человек: Бо Гу, избранный генеральным секретарём, Ло Фу, Чжоу Эньлай, Чэнь Юнь, Ван Мин, Чжан Готао и Сян Ин.

Всех их, за исключением двух последних руководителей китайской компартии, Зорге не только знал лично, но и летом 1931 г. обеспечил их вхождение в состав временного Политбюро ЦК КПК.

Во второй половине апреля Центр поставил задачу перед Шанхаем помочь в легализации Рамзая в Японии.

„Телеграмма № 516/34

В Шанхай. Тов. Паулю

19/IV 1933 г.

Срочите об использовании возможностей Вота (Войдта. – Авт.) в отношении газет, отдельных лиц, связанных с газетами, которых можно было бы использовать для получения представительства на Японию. Представительство нужно для Рамзая. Мельников“.

В письме из Москвы от 23 апреля 1933 года, адресованного „Паулю“, опять обращалось внимание на поставленную задачу: „…Для его легализации („Рамзая“. – Авт.) мы просили Вас выяснить возможности Вота, его связи с газетным миром и т. д., чтобы он если не дал рекомендации, то во всяком случае указал объекты, которые можно было бы использовать для получения легализации Рамзая. Отсутствие ответа от вас кажется странным. В чем дело? Мы бы не хотели глубоко втягивать Вота в нашу организационную работу, но его возможности использовать считаем необходимым“.

Учитывая продолжительность следования почты из Москвы до генконсульства в Харбине, а оттуда – курьером до Шанхая, рассчитывать на скорый ответ не приходилось. Такие вопросы не должны были решаться и не решались в почтовой переписке. Скорее, это был крик души или отписка.

Уже 24 апреля 1933 года „Пауль“ докладывал в Москву: „Вот может дать рекомендации к редактору Фердинанд Фриед – Теглихэ Рундшау, секретарю Остазиатише Гезельшафт в Гамбурге – доктору Моор, секретарю Фербанда Фюрфернен Остен („Ассоциации по изучению Дальнего Востока“. – Авт.) в Берлине доктору Линде. От Бернштейна (германский представитель „Опенштайн и Коппель“ – железные дороги на Дальнем Востоке – Авт.) в Шанхае – к Магнусу Ульштейну (газетно-журнальный трест. – Авт.), рекомендацию известному бывшему немецкому послу в Японии Зольф от его дочерей Либернштейна [Бернштейна].

Срочите, нужно ли доставить эти письма Рамзаю и куда или же послать непосредственно упомянутым лицам? На какую фамилию нужно составить письма, и какой текст ему подходит? № 158“.

Центр отреагировал через несколько дней:

„Телеграмма № 516/39

В Шанхай. Тов. Паулю

28/IV 1933 г.

Желательны рекомендации для Фрида, Линде и Золф и, если возможно, также для „Тат Крейс“. Надо срочно послать по адресу: „Зорге, Берлин – Шарлотенбург, Кайзердам, 72“. Содержание: „Зорге является хорошим знакомым из Китая, просьба принять и помочь ему в его дальнейших планах на Дальнем Востоке“. Отправку писем телеграфируйте. Сообщите ваше мнение о возможности использования Одзаки, а также его адрес. Дайте легальный адрес для письма вам, а также дополнительную явку“.

7 мая 1933 г. Центр продублировал свои указания Шанхаю:

„Повторяем адрес „Берлин – Шарлотенбург, Кайзердам, 72“. Фамилия, на которую написать и послать рекомендации, „Зорге“, и профессия – журналист, литератор, научный работник. Мельников“.

Уже 30 мая из Шанхая была направлена телеграмма в Москву: „Рекомендательные письма Рамзаю на адрес Кайзердам, 72 посланы Вотом 21 мая через Америку, одновременно – копии непосредственно соответствующим лицам.

Кроме указанных Вами лиц, послано письмо редактору Д. А. Ц. Стреве, бывшему секретарю немецкой промышленной комиссии в Шанхае.

Пауль.

Рамзай извещён по телеграфу через т. Оскара (резидент в Берлине. – Авт.).

Давыдов“.

9 августа 1934 г. уже „Абрам“ (Бронин), наконец прибывший в Шанхай, писал в Центр: „… КОММЕРСАНТ (очередной псевдоним Войдта. – Авт.) нам оказал не одну услугу; напоминаю Вам хотя бы только то, что Р-й свою легализацию построил на письмах Коммерсанта“.

„Коммерсант с согласия Центра дал … Рамзаю рекомендательные письма на имя 2–3 редакторов немецких газет и журналов. На основании этих рекомендательных писем Рамзай получил в Германии представительства этих газет и легализован как корреспондент этих газет“, – значилось в Справке о „Коммерсанте“ от 31 марта 1937 г.

Таким образом, легализация Зорге строилась в том числе и на рекомендательных письмах, полученных с помощью Войдта.

Сам же Рихард Зорге в это время работал над монографией, посвящённой состоянию аграрного вопроса в Китае. Машинистка Лотта Бранн[53] вспоминает: „Он жил в гостинице „Новомосковская“, которая сейчас называется „Бухарест“. Ика писал тогда книгу о Китае, которую он мне диктовал на машинку по-немецки. Я знаю только, что это было в 1933 году, точно в какое именно время, не помню. Ика был очень интересный человек, высокий, тёмный, с характерными чертами лица. Он был всегда оживлён, но в то же время спокоен, он был средоточие силы, в нем было что-то очень привлекательное. Ко всему прочему он был очень обаятельным. В Москве он был весел, видимо потому, что спало напряжение“.

Однако завершить работу над монографией до командировки в Токио Зорге не удалось. Судьба же рукописи неизвестна.

Первоначально, по замыслам Центра, планировалась силами шанхайской резидентуры способствовать развёртыванию токийской резидентуры „Рамзая“ за счёт китайских агентов.

„… В отношении Сяо у нас имеется намётка послать его на острова. По имеющимся у нас сведениям, он знает язык островитян, может хорошо там акклиматизироваться и работать. Если он подойдёт, то надо начать его готовить, пусть изучает язык, страну, агентурную обстановку, устанавливает необходимые связи и т. д. О времени выезда мы вам сообщим. До этого времени его необходимо поддерживать материально. Ваши соображения в отношении его отправки на острова ждём телеграфно“, – сообщал Центр в своём письме от 23 марта 1933 г.

„Сяо для Японии не подойдёт. Он не знает японского языка“, – отреагировали в Шанхае на соображения Центра.

Негативный ответ Пауля по поводу Сяо не обескуражил руководство в Москве и спустя месяц, 23 апреля 1933 г., оно вновь вернулось к затронутой проблеме:

„… Нашу нелегальную резидентуру на островах мы бы хотели подкрепить работником из Ваших мест. Вопрос о СЯО, как Вы сообщаете, отпадает. Но может быть, можно было бы использовать кого-нибудь из старых сотрудников Рамзая. Вопрос личных отношений должен быть учтён. Необходим обязательно туземец, знающий язык островитян“.

И такой китаец, как считал „Пауль“, нашёлся. 29 мая 1933 года он докладывал в Москву: „Фамилия и адрес кит[айского] студента в Токио: К. С. Лику. 133 Тотсука-Чо, Иодохаши-Ку, Токио-Ши. Повторяю: 133 Тотсука-Чо, Иодохаши-Ку, Токио-Ши.

Фамилия Лику – японское произношение кит. знаков …

Рамзай его не знает. Мы отсюда можем написать студенту, что через некоторое время его посетит господин Смит Х., но это не надёжно и не достаточно для установления связи. Можно послать нашего парня в Японию или вызвать студента сюда для установления явки и пароля.

Срочите ответ. № 183. Пауль“.

Спустя месяц выяснилось, что китайского студента использовать нельзя, что свидетельствовало о неизученности предложенной кандидатуры в токийскую резидентуру Рамзая:

„Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 26 июля 1933 года. Кит[айский] студент в Японии, которого мы рекомендовали Рамзаю, перешёл на новую квартиру. Его новый адрес: К. С. Лику. 1541 Нагасаки – Хигашичо. Токио, Тоиошима-ку. Повторяю: К. С. Лику. 1541 Нагасаки – Хигашичо. Токио, Тоиошима-ку.

Предупредите Рамзая, что Лику имел связь с кит[айскими] студентами, высланными из Японии по подозрению в ком[мунистической] пропаганде. Самого Лику якобы не подозревают в участии в революционной деятельности. Полагаю, что последнего можно с крайней осторожностью использовать для зацепки взамен его другого кит. студента. № 220.

Пауль.

II отд.

Надо Рамзая как-нибудь

предупредить.

27/VII Берзин“.

Следом за Вейнгартом „домой“ стала собираться Агнес Смедли.

В марте „Пауль“ докладывал в Москву по поводу Смедли:

„VIII. Как вам известно, № 5 уже давно хотел поехать домой. Она в конце апреля, самое позднее в начале мая, через Висбаден на 3–4 месяца приедет к вам домой. Полагаем, что это будет не без интереса для вас. По нашему мнению, эта поездка необходима для неё и для её будущей работы. Она все время самоотверженно работала на нас, и мы надеемся, что вы, по возможности, поможете ей. Она поедет через Висбаден, и мы просим, если это возможно, устроить для неё то же, что для № 3. Таким образом, мы экономим много валюты. № 5 должна посылать домой более значительные суммы, и если вы найдёте нужным, то можете расчеты с нею произвести дома. Мы просим телеграфного ответа и согласия по этому пункту“.

В середине мая Агнес Смедли с почтой выехала во Владивосток.

А Центр по-прежнему добивался сокращения расходов на резидентуру до одной тысячи американских долларов.

„… 2) Ваши денежные отчёты за декабрь – февраль нами получены, – сообщали „Паулю“ из Центра в марте 1933 г. – За это время мы неоднократно вам сообщали, что ваша смета – 1000 амов в месяц, что ваши орграсходы свыше этой суммы мы покрывать не в состоянии, за исключением тех, на которые вам будет дано специальное разрешение. При этом мы учитывали и тот резервный фонд средств, который у вас имелся в кассе на 1 января 33 года. А также под отчётом у отдельных товарищей и вложенный в „крыши“, считая эти средства особым манёвренным фондом, который может расходоваться только по нашему указанию. Неоднократно мы указывали на необходимость строго укладываться в вашу смету. Мы понимали, что это вам будет трудно, особенно нажимая на вашу разбухшую, малоценную и слабо эффективную сеть“.

Последняя оценка была субъективна и не отражала подлинного положения вещей. Надо было оправдать сокращение расходов – отсюда претензии к качеству агентурной сети и требования из почты в почту к её сокращению. Курс Центра на резкое и далеко не во всём оправданное сокращение агентуры не мог не сказаться и на качестве посылаемых из Шанхая материалов.

„1. С этой почтой идут Вам кое-какие старые оценки. От Вас мы давно не получали хорошей почты. Получаемая почта в количественном и качественном отношении значительно снизилась. Мы это объясняем тем положением, в котором Вы сейчас находитесь и отсутствием частой и регулярной связи с Севером. …“ – отмечалось в почте Центра от 23 апреля 1933 г.

В марте „Р. и Д.“ представили в Центр „План выполнения заданий на первое полугодие 1933 г.“.

Одно перечисление вопросов, подлежащих освещению, со столь обширной географией предполагало наличие мощной и развитой сети агентов-источников, которая вместо её совершенствования и безусловного освобождения от балласта целенаправленно по указанию Центра уничтожалась. Казалось, что Центр живёт в параллельной реальности.

Однако задачи, стоявшие перед резидентурой, никто не собирался пересматривать.

„Пауль“ и „Джон“ просили Центр об одном: позволить им сохранить ежемесячные расходы на уровне „1400 китайских долларов“. Здесь или ошибка перевода или описка самих авторов, речь, конечно, шла о 1400 американских долларах.

В апреле 1933 г. вторично (первый раз – осенью 1932 г.) обокрали фотолавку „Электро“, которая служила общей „крышей“ и для Римма и для Стронского.

„Нашу фотолавку снова взломали, – докладывал 13 апреля из Шанхая „Пауль“. – Похищено товаров на сумму около 1300 амов. Через страховое общество стараемся получить полностью компенсацию. Полиция заинтересовалась действительными оборотами, которые фактически ничтожны.

Явки на адрес лавки больше не давайте. Остаётся пока лишь явка к Воту (псевдоним, присвоенный Войдту. – Авт.)“.

В первых числах июня 1933 г. страховое общество уплатило сумму, на которую оценивались украденные товары – 7100 мексиканских долларов – полностью. Однако вопрос дальнейшего существования лавки осложнялся тем обстоятельством, что страховые общества отказались от дальнейшей страховки. В этой связи было решено, что Джон ликвидирует фотолавку и попытается открыть новую [фотолавку] совместно с кем-нибудь из числа своих „частных знакомых в немецких кругах“.

„Пауль“ же решил подыскивать себе самостоятельно „крышу“. Через некоторое время он решил открыть совместно с „венгерским подданным Михали“ ресторан на паях. С Михали „Пауль“ познакомился в фотолавке, куда тот захаживал как знакомый „Джона“. Несмотря на возражения Центра, вплоть до соображений, что нельзя доверять людям подобной национальности, „Пауль“ всё-таки настоял на своём и внёс требуемую сумму. Истории эта завершилась, как и предсказывал Центр, – „венгерец Михали оказался жуликом, как докладывал позднее Римм, и зажилил мой пай в размере 3500 мексов“.

Выборы в рейхстаг в сентябре 1930 г. наглядно продемонстрировали сильнейший рост фашистской опасности в Германии. В ходе второго тура президентских выборов в марте – апреле 1932 г. за Гитлера отдали свои голоса почти 13,5 млн человек, или 36,8 %; за Гинденбурга, которого поддержала значительная часть правящего лагеря (а также социал-демократические лидеры, призвавшие своих сторонников голосовать за него) – 53 %. За Эрнста Тельмана, председателя КПГ, проголосовало 10,2 % избирателей.

30 января 1933 г. Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером.

27 февраля вспыхнул пожар в здании германского рейхстага. Согласно официальному сообщению, он возник в результате поджога. Пожар рейхстага использовался для неслыханной травли компартии.

28 февраля состоялось заседание прусского министерства внутренних дел, вынесшее постановление об аресте всей комфракции рейхстага и запрете всей марксистской прессы. По всей Германии были проведены аресты антифашистов. КПГ вынуждена была уйти в подполье.

В обстановке террора 5 марта 1933 г. состоялись выборы в рейхстаг. НСДАП удалось набрать более 17 млн голосов (43,7 %). Компартия, поставленная практически вне закона, собрала на выборах 4,8 млн голосов и получила 81 мандат против 101 мандата, полученного на выборах 6 ноября 1932 г.

14 марта 1933 г. Коммунистическая партия Германии была официально запрещена. В мае были разогнаны профсоюзы, в течение июня – июля были распущены или самораспустились все партии, кроме национал-социалистической. Последняя была объявлена „носительницей немецкой государственности“.

В связи с новой политической обстановкой в Германии произошла и резкая перемена в ориентации местной германской колонии. В Шанхае была создана группа НСДАП, перед руководителем которой Х. Газенерлом (Hasenohrl) была поставлена задача выявить в германской колонии коммунистов. Руководитель местных нацистов выехал в Германию, прихватив с собой список подозреваемых им лиц.

Ещё 17 января 1933 г. „Пауль“ докладывал в Центр, совместив в одном из абзацев своего письма сообщение и о Гельмуте Войдте, и об Урсуле Гамбургер:

„Д-р Войдт после возвращения из своей командировки был завален весь прошлый месяц своими фирменными делами. Для нас с него было пока мало пользы. В конце января он предпримет деловую поездку Нанкин, Пекин и Тяньцзинь. Во время этого путешествия он возобновит свои связи с нем. инструкторами. Я имел с ним специальную беседу на тему, что важно узнать от инструкторов. В данное время квартиру Войдта используем для хранения чемодана с архивом. До сих пор он хранился у М-ме Hamburger.

Но её репутация среди местной нем[ецкой] колонии тоже несколько пошатнулась. Появились слухи, что она в Германии якобы была коммунисткой. Мы считаем, что этот чемодан наиболее надёжно можно сохранить у доктора В.“.

Вскоре Урсула Гамбургер получила письмо от родителей, в котором те писали, что у них несколько раз был обыск, в ходе которого спрашивали про неё, указывая, что их дочь находится в Шанхае и является коммунисткой. Одновременно у Войдта был разговор с заместителем уехавшего местного руководителя нацистов, который сказал, что жена господина Гамбургера „им не нравится, она была когда-то коммунисткой в Америке“ и что к ней в дом очень часто „захаживает одна дама“ (очевидно, Агнес Смедли. – Авт.)».

«Товарищи ставят передо мной выбор – работу с ними окончательно прервать и никогда не возобновлять, тогда я могу с мужем и ребёнком остаться в Шанхае, так как я очень запачкана и не могу восстанавливать никакие новые партийные связи, или покинуть Шанхай и ехать в Москву в распоряжение IV Отдела. Я выбрала последний путь», – написала Урсула Гамбургер позже, уже находясь в Москве, о развитии ситуации в Шанхае.

Результатом принятого решения явилась телеграмма «Пауля» от 9 мая 1933 г.: «… условия работы для нашей сотрудницы Гамбургер стали весьма трудными. … Дальнейшее её пребывание здесь может стать и угрозой для нас. Предполагаем в срочном порядке её отправить в центр. Она знает языки и знакома с нелегальной работой. Легко может быть использована дома и за границей».

Сборы были недолги, и уже 6 июня «Пауль» телеграфировал из Шанхая: «Наша сотрудница Гамбургер (её паспортная фамилия), повторяю Гамбургер, выехала на норвежском пароходе Сокудаль и везёт с собой нашу почту № 5. Явка во Владивостоке дана к Леониду. Нами она снабжена билетом до Владивостока. Просим снабдить её билетом до Праги, где она должна оставить своего ребёнка и непосредственно возвратиться обратно в Центр. На обратный путь она имеет деньги от своего мужа. Желательно, чтобы в Центре на вокзале её встретил Зеппель или Агнес».

С отъездом Зорге кампания по защите «Руэггов» постепенно затухает, сопровождаясь спорадическими вспышками. Причинами тому были и невозможность держать эту проблему постоянно в центре внимания на протяжении нескольких лет, и, безусловно, отсутствие Зорге, основной пружины этой кампании.

С его отъездом на родину вызволение супругов «Руэгг» из тюрьмы было возложено на секретарь Дальбюро ИККИ Артура Эверта. 8 апреля он направил доклад в Исполком Коминтерна, в котором, в частности, отмечал:

«…3. Состояние Руэгга и его жены хорошее. Однако все обещания, которые давали различнейшие субъекты из Гоминьдана, намеревавшиеся добиваться их освобождения, остались покуда безрезультатными. Подробности вы узнаете из сообщения редактора „Чайна форум“ (Айзакс. – Авт.)».

Очередная вспышка активности в вопросе освобождения «Руэггов» произошла лишь спустя два года. К этому времени Рудник очередной раз объявил голодовку. Из протокола заседания Политкомиссии Политсекретариата ИККИ от 21 марта 1935 г.:

«Слушали: 31. (7225). – О кампании за освобождение тт. Руэгг.

Постановили: 31 – Возобновить кампанию за освобождение тт. Руэгг без разъяснения мотивов их голодовки. Оставить открытым вопрос о поездке ребёнка тт. Руэгг в Советский Союз и поручить тт. Мифу, Абрамову и Ван Мину решить вопрос о его местопребывании в Китае.

Секретарь ИККИ: Пятницкий».

Супруги «Руэгг» (Рудник и его жена, Моисеенко-Великая) оставались в тюрьме № 1 Цзянсу в Нанкине в течение последующих нескольких лет. 21 августа 1937 г. в связи с японскими бомбардировками города «Руэгги» были выпущены из тюрьмы, якобы под поручительство. Однако подлинная причина их освобождения заключалась в формировании в Китае единого национального антияпонского фронта. Но на этот раз «Руэгги» уже были основательно забыты, и судьба их уже, похоже, никого не волновала. Не найдя поручителя, «Руэгги» спустя две недели сбежали в Шанхай, где жили в изоляции, изыскивая возможность вернуться на родину.

В 1938 г. полиция французского сеттльмента неожиданно напала на их след в одном из книжных магазинов. Сун Цинлин помогла «Руэггам» установить контакт с советским консульством в Шанхае, через которое они направили письмо в Коминтерн Георгию Димитрову (И. А. Пятницкий, основной инициатор кампании по освобождению «Руэггов», к тому времени был репрессирован) с просьбой оказать содействие в выезде из Китая. Прошло почти два года, прежде чем 25 июля 1939 г. Рудник и его жена, Моисеенко-Великая, покинули Китай и вернулись в СССР. В СССР Рудник работал в Московском институте востоковедения, служил в Красной армии (1941–1943), затем работа в Красном Кресте и преподавание в МГИМО. «Это был необычайно тихий, скромный человек, – оставила свидетельство одна из его коллег. – Ходили слухи, что когда-то ему пришлось сидеть в китайской тюрьме, но прямых вопросов на этот счёт ему никто, разумеется, не задавал. Глаза его светились, когда он брал в руки китайские книги, а в разговоре он, случалось, поражал собеседников знанием тонкостей английского языка». Полная противоположность тому горячему и темпераментному Руднику, каким его знали в Вене в 1925 г. Умер он в 1963 г.

В марте 1933 г. представитель Исполкома Коминтерна в Китае, секретарь Дальбюро ИККИ в Шанхае Артур Эверт обращался к «дорогому Михаилу» – Пятницкому с просьбой, которая требовала скорейшего рассмотрения. «У меня безотлагательная просьба, – писал он члену Политкомиссии Политсекретариата ИККИ Пятницкому, – при подборе каждого представителя окажите Ваше влияние на то, чтобы сюда направлялись товарищи с опытом работы в нелегальных условиях или достаточно проверенные. И это касается в меньшей степени владения техникой, чем умения человека не терять головы, не трусить и не проявлять в этой ситуации неосторожности. Я Вам пишу об этом потому, что мы уже имели опыт с Дюпоном (Дж. Кларк. – Авт.)».

Рамзай уехал, а ситуация с подбором кадров Коминтерна для нелегальной работы в Шанхае не изменилась. Результат – предпосылки к очередным провалам, и в первую очередь, среди китайских коммунистов.

В июне произошло событие, имевшее прямое отношение к Смедли, которое могло быть чревато серьёзными последствиями – послужить причиной очередного провала.

«В начале июня бывший секретарь Агнесы (Агнессы, как вариант в переписке. – Авт.) Фэн перебежал к фашистам (синеблузникам), предал свою жену и своего друга – пролет[арского] писателя. Судьба последних двух неизвестна, – докладывал 13 июня 1933 года Римм. – Сам Фэн болтает всё о своём прошлом и знакомствах. Он знает Чэнь, Сяо, Цай и Суна. Чэнь в безопасности, Сяо и Цай он знает как работников по Кантону. Последние проживают в Шанхае под другими фамилиями. Есть опасность встречаться на улице. Суна, квартиру которого он знал, перевели в другой район.

Нанкинской полиции известно, что Агнеса выехала в Центр. № 199. Пауль».

«II отд. Значит, Агнесса уже негодна для Востока. Не провалил он также и Рамзая? Нужно спросить Агнессу», – распорядился 14 июня Берзин.

«По словам Агнессы, Фэн знает всех названных Вами за исключением Суна. Особенно опасается за Чэнь и Цай. Обезопасьте их», – распорядился Давыдов в телеграмме, направленной в Шанхай 17 июня 1933 г.

А 19 июня Агнес Смедли, которая находилась в Москве, представила развёрнутую записку о «моих отношениях с моим бывшим секретарём Фэн Минъю, который теперь стал фашистом и предал свою жену, известную писательницу Тин Лин и своего друга левого писателя Фэн Цзифэна». Причина того, что Фэн Минъю знал многих людей «из нашего отдела», работавших в Шанхае, по словам Смедли, заключалась в том, что он знал их ещё до того, как произошла встреча Агнес с Рихардом Зорге и она «начала сотрудничать с нашим отделом, и до того, как некоторые из китайских товарищей стали работать на нас».

Знакомство Агнес Смедли с Фэном состоялось в середине 1929 г., когда она впервые приехала в Шанхай и зашла в китайский фотомагазин, чтобы сдать на проявку и печать свою плёнку. Служащим этого магазина и был Фэн Минъю. Однажды Смедли попросила его сфотографировать несколько уничтоженных коммунистических журналов, и Фэн, обратив внимание на интерес Смедли к подобным вещам, передал ей несколько своих экземпляров коммунистической прессы. «До того он добровольно собирал для меня много сведений, – отмечала Агнес, – и я узнала, что он имеет связь с лицами, работающими в коммунистической партии, и что его близким другом был личный секретарь Лу Сина, известный старый писатель и лидер Лиги Левых Писателей. Этим другом был левый писатель Фэн Цзифэн».

Смедли, по её словам, обратилась за помощью к Цай, которая «была членом компартии и вместе со своим мужем была одним из основателей Китайской Лиги Левых Писателей, левых учёных, левой культурной федерации и т. д.». Агнес попросила Цай встретиться с Фэн Минъю и поговорить с ним, чтобы составить о нём мнение. Впоследствии Цай с мужем стали близкими друзьями Фэна и принимали деятельное участие в его развитии и самообразовании.

Однажды Смедли попросила Фэна достать ей через его магазин «фотографии из „Норт Чайна Дейли Ньюс“ о захвате тайной коммунистической типографии в Шанхае». Фэн от имени своего магазина обратился в редакцию газеты и попросил копии. В редакции ответили, что «дадут их завтра». Вместо этого на следующий день сыщики Гоминьдана пришли в магазин для того, чтобы узнать у Фэна, кому понадобились фотографии. Последнему, однако, удалось ускользнуть от полиции, и он явился к Смедли, так как идти было больше некуда. Агнес тут же телеграфировала профессору Чэнь Хансену на север Китая, где тот «руководил землемерными работами, спрашивая, не использует ли он Фэна на исследовательской работе». Профессор телеграфно сообщил о своём согласии, и Фэн был отправлен на север Китая. Чэнь невзлюбил протеже Смедли – «он не доверял ему как человеку с личным честолюбием». Агнес не разделяла точку зрения профессора, так как знала его как «очень подозрительного и странного человека, быстро создававшего личные симпатии и антипатии». Фэн так и не завоевал доверия у Чэня.

Когда Смедли вернулась из Кантона в сентябре 1930 г., группа учеников Чэня окончила работу на севере Китая, и профессор отказался использовать в дальнейшем Фэна, который таким образом остался без работы.

«Я уже ряд месяцев работала с Зорге и поехала с ним в Кантон, – писала об этом периоде Смедли. – Ни Фэн, ни Чэнь, ни Цай не знали этого, и я никому об этом не рассказывала. Моя работа была такой тяжёлой, благодаря присоединению к ней работы с Зорге, что я посоветовалась с ним относительно приглашения секретаря, в частности, о Фэне. Он согласился на то, чтобы я его взяла, и он стал моим секретарём. Однажды Зорге попросил собрать для него все сведения, имеющиеся в печати относительно взятия Чанша Красной Армией и послать ему. Он сказал, чтобы я завернула материал в обёрточный материал какой-либо книжной фирмы, напечатала бы его имя и адрес и послала ему в его бординг-хаус. Он попросил меня послать материал с моим секретарём. Я колебалась и спросила, хорошо ли так сделать. Он сказал, что да, так как раз все пакеты приблизительно так выглядят. Я сделала, как он сказал, и дала пакет Фэну, который его доставил. Когда он увидел упаковку книжной фирмы, то он посмотрел на меня, но ничего не сказал. В конце месяца, когда он передал мне счёт в израсходовании денег, которые я ему выдала на расходы, я увидела, что в счёте стояло: „Проездная плата к д-ру Р. Зорге“».

Смедли рассказала Чэнь Хансену, который к тому времени уже сотрудничал с разведкой, и Зорге об описанном выше случае. Чэнь посоветовал послать Фэна к ряду журналистов с пакетами и письмами для того, «чтобы он позабыл про Зорге». Смедли так и поступила.

В качестве секретаря Фэн работал в квартире Смедли, куда приходило много народу. Среди посетителей бывали «Чэнь Хансен, Цай Юн-шан и др., а теперь таковыми являются все китайцы левых группировок». «Фэн сам работал с левыми писателями и часто приносил мне их обращения и т. д. для исправления, переписки или перевода. Затем он начал приносить мне партийные издания, китайскую рабочую корреспонденцию на английском языке для корректирования и писания статей, и я помогала ему писать или иногда писала что-нибудь сама».

«Тем временем Цай Юншан и её муж Тун согласились работать с нами и поехать в Кантон для того, чтобы взять на себя работу, которую мы с Зорге оставили там. Фэн Минъю не было известно об их работе, но он знал, что они едут в Кантон, а он был таким их близким другом, что часто спрашивал меня, не слыхала ли я о них и как им живётся в Кантоне. Я всегда отвечала, что ничего о них не слышала и не знаю, как они там живут. Я никогда не говорила с Фэном о нашей работе, и он постепенно привык не задавать мне ни о чём вопросов, кроме своей непосредственной работы секретаря у меня. Он работал очень много и строго сам, дисциплинируя себя». Фэн начал писать для журнала «Нью Мэсес», литературный журнал левого направления из Нью-Йорка, одним из редакторов которого Смедли работала долгое время. Агнес помогала ему в написании его статей, корректируя и правя их. У Фэна было очень много хлопот, связанных с репортёрской и литературной работой Смедли, и «сам он работал над собой так много», что Агнес должна была сдерживать его. Она отправляла его домой и «заставляла брать за максимум 8-часовой рабочий день».

Во время своей работы с Лигой писателей левого направления Фэн встретил Тин-Лин, известную женщину писательницу, и женился на ней. Фэн познакомил Смедли со своей женой, и они подружились.

«Фэн был очень привязан ко мне, а так как он был молодым юношей 22-х лет, то его отношения ко мне были как сына к матери или как брата к сестре, – отмечала Агнес Смедли. – Я его очень любила, и мы были очень дружны. Мне очень трудно поверить, чтобы он когда-либо мог меня предать». Шанхайская полиция в своих отчётах настаивала на интимном характере их отношений.

Из китайских друзей Смедли, которых по её рекомендации «Рамзай» привлёк к сотрудничеству с разведкой, Фэн Минъю знал Чжана, Чэня, Сяо и Цай.

«Чэнь Хансен известен Фэну как мой близкий личный друг, который помогал мне собирать всякого рода аграрный материал. Вообще, в Китае известно, что Чэнь Хансен является моим близким другом, и нет нужды скрывать это. Фэн знает, что Чэнь помогал мне. Фэн не так хорошо знает Сяо; на самом деле я не знаю, в какой степени он его знает лично. Они редко встречались. Но Фэн очень хорошо знает Цай и может в любой момент встретить её на улице», – оценивала она степень угрозы для китайской агентуры, связанной с предательством Фэна.

В сентябре 1931 г. Смедли освободила Фэна от работы, так как за её домом «наблюдали китайские и русские белогвардейские сыщики». Она ещё использовала его в последующем, тайно встречаясь с ним для получения той информации, которую он по её поручению собирал. «Эта информация никогда не имела военного характера и относилась только» к её журналисткой деятельности, утверждала Смедли. Фэн знал и Ф. Ровер, корреспондента ТАСС, в бытность его секретарём Агнес «он доставлял Роверу то, что» она «находила нужным».

«Я не знаю, помнит ли он имя Зорге, – писала Смедли. – Он был таким способным, что, может быть, и помнит. Но он никогда не видел Зорге, кроме одного раза, когда тот проходил по дороге возле моего дома, как раз когда [Зорге] вышел из моего дома. Зорге увидел его и потом рассказал мне об этом. Но Фэн никогда ни слова не сказал об этом или о чём-либо подобном, что он видел или слышал. Я склонна думать, что с течением времени он совершенно забыл имя Зорге. … Он начал работать в „Китайской рабочей корреспонденции“, партийном издательстве для иностранных рабочих, и был одним из редакторов и издателей. Его знание английского языка и знакомство с газетной работой побудили партию вовлечь его в эту работу. Однажды он пришёл ко мне с просьбой исправить рукопись и второй раз – попросить меня написать что-нибудь для „Китайской рабочей корреспонденции“. Я оказала ему помощь в обоих случаях. Я посоветовала ему быть осторожным с посещением моего дома, так как за мной наблюдали, и сказала ему, что если моя визитная карточка будет на двери, то он может войти, а если её не будет, то, значит, что-нибудь случилось и он не должен ни в коем случае входить. В 1932 г. он сказал, что должен порвать со мной всякую связь, так как он станет одним из редакторов тайной китайской партийной газеты. С тех пор я его больше не видела».

«Нужно хотя бы кратко информировать тов. Р. через Европу – направить письмо в Берлин. 20.VI.33», – распорядился Давыдов.

Одно непонятно: в чём заключалось предательство Фэна по отношению к жене, известной писательнице, и своему другу, левому писателю, которые занимались открытой публичной деятельностью. Как бы то ни было, тот факт, что Фэн «перебежал к фашистам», никак не повлиял на жизнедеятельность шанхайской резидентуры в ситуации, когда «все знали всех», и не привёл к «засветке» Зорге как агента Коминтерна или агента разведки, не важно.

В сентябре 1934 г. Агнес Смедли вернётся в Шанхай и будет снова сотрудничать с военной разведкой, оказывать услуги представителям Коминтерна и поддерживать тесные связи с КПК.

Тем временем, сокращая и преобразуя агентурную сеть, Пауль с Джоном пытались даже её развивать. 22 июня 1933 г. в письме, адресованном в Центр, они сообщали следующее: «… Группа 101 (Сяо. – Авт.) закончила отсеивание своих местных сотрудников, исключив 102, 103 и 104 (входивших в „переводческое бюро“. – Авт.). Вместо этих в качестве переводчика он нашёл профессора Туна (113), прекрасно владеющего английским языком и справляющегося с работой лучше указанных трёх. К группе 101 придана 501 (Цай. – Авт.). Если только нам позволят наши бюджетные возможности, мы думаем 501 послать обратно в Кантон восстановить свои старые связи. Это тем более необходимо, что противоречия между нанкинским правительством и юго-западным блоком все более обостряются».

Из новых «внешних» связей 101-го был выделен 205-й – Чжан (Чжан Тсин. – Авт.), личный друг 101 и работавший уже несколько лет в министерстве иностранных дел. «В этом году он получил повышение и доступ к секретным документам. 101 установил с ним связь в конце мая. От него все информационные донесения шанхайской полиции. С ознакомлением с этими материалами просим прислать нам оценку этого источника», – отмечали «Джон» и «Пауль».

«Для разгрузки № 101 и ликвидации некоторых трений», происходивших между ним и агентом под № 107, последний был выделен в самостоятельную группу. В эту группу вошли, помимо № 107, «под № 110 – младший брат 107-го; следит за кит[айской] прессой и даёт нам дневные и недельные сводки о Красных, правительственных войсках и политических новостях, он же имеет связь через № 111 к фашистской организации „синеблузники“. В предыдущей и настоящей почте вы находите материалы от него».

На севере (600) «Джон» и «Пауль» провели «дальнейшую отборку людей и этим путём значительно освободили аппарат от пассивного балласта». «Думаем, что работа севера от этого не пострадает, – писали они, – а, наоборот, даст возможность № 601 лучше разработать имеющиеся у него связи и найти новые, более полезные. В финансовом отношении это сокращение значительной роли не играет, т. к. ставки кит. сотрудников слишком незначительны. Политическая перемена обстановки на севере наших существующих связей не задела. Перед 601-м поставлена теперь задача обеспечить себя новыми связями во вновь создаваемых правительственных и военных органах». Жена Чжана – № 602 готовилась «на мастера» – радиста. Предполагалось, что она закончит учёбу месяца через полтора. Это предоставляло «возможность открыть на Севере мастерскую местными средствами» и обеспечить «связь с Севером и своевременно использовать их информацию». Организационные перемены на севере выглядели следующим образом: «устранены №№ 621, 622, 623, 624, 625, 627; изменены №№ раньше 631, 629, 626, 628, 630, теперь – 607, 608, 631, 632, 633, 641. Остальные №№ остаются те же».

Что скрывалось за вновь вводимыми номерами, оставалось только предполагать, так как измененные номера – 631, 629, …, 630 – уже были раз изменены до этого.

Кантонский работник, проходивший ранее под № 503, «теперь № 504, мало пока делает», отмечали Римм и Стронский. Предполагалось «для оживления этой связи, несмотря на убожество наших средств, с ним повидаться и выяснить дальнейшую его пригодность».

И только 28 июля 1933 г. Центр, наконец, обратил внимание на непрекращающуюся чехарду с номерами агентов:

«В Шанхай. Тов. Паулю

28.7. 1933 г.

Нумерация Вашей сети не совпадает с рамзаевской. Следующей почтой пришлите отчёт о сети с подробнейшей характеристикой каждого источника. Из сети подберите китайцев наиболее ценных для повышения квалификации и использования в военное время. …»

О каком сокращении агентурной сети могла идти речь, если Пауль и Джон за семь месяцев умудрились дважды поменять нумерацию большей части агентов, не удосужившись представить на них характеристики. А Центр добивался сокращения сети, не имея представления о её подлинном состоянии, равно как и шанхайские руководители.

Заместители «Рамзая» – «Пауль» и «Джон» – ни одного агента не завербовали, ибо, будучи совладельцами мелкой, убыточной лавки, не имели доступа в интересовавшие слои общества в Шанхае.