Написать характеристики на связи резидентуры К. М. Римму так и не пришлось – в начале августа в Шанхай прибыл долгожданный резидент «Абрам», Я. Г. Бронин, на полгода позже намеченного срока.

С октября 1930 года по февраль 1933 года «Абрам» находился на нелегальной разведывательной работе в Германии в качестве помощника резидента. Хотя ещё 4 октября 1932 г., т. е. за неделю до принятия решения об отзыве «Рамзая», вызванного провалом в Нанкине, ему сообщили, что замена «приедет через месяц, полтора».

Бронин уехал из Берлина только в конце февраля после прибытия замены. По первоначальному плану он должен был встретиться с Зорге в Москве, чтобы по всем правилам принять от него шанхайскую агентурную эстафету. Но когда «Абрам» приехал в Москву, «Рамзая» там уже не было. Нормальная передача дел шанхайской резидентуры, к сожалению, не состоялась, и многое из того, что мог бы Бронину сообщить «Рамзай», до него, по всей вероятности, так и не дошло.

После двухнедельного инструктажа, в ходе которого Бронину навряд ли удалось ознакомиться со всеми материалами, относившимися к шанхайской резидентуре, он выехал в Вену, где должен был получить паспорт и оттуда следовать в Шанхай через Берлин. Однако непредвиденное развитие событий, связанное с просчётами в «выводе» Бронина в Китай, на долгие месяцы задержало его прибытие в Шанхай и, более того, чуть вообще не сорвало приезд.

В Китае Абраму предстояло проживать по австрийскому паспорту, который он должен был получить в Вене. Было решено, что в Шанхай он отправится через Италию, предварительно остановившись на некоторое время в Берлине, чтобы осуществить мероприятия, связанные с будущей легализацией. Из Италии в Шанхай он должен был прибыть в конце мая – начале июня, конечно, при условии, что все пойдёт нормально.

Из Москвы Бронин выехал по шведскому паспорту. В Вене он поменял его на другой, тоже шведский паспорт, но без всяких следов пребывания в Советском Союзе. В Вене в течение двух недель с участием представителей венской резидентуры ему был оформлен «с иголочки новый» австрийский паспорт, по которому он должен был выехать в Китай. Это был подлинный паспорт. Абрам своей рукой написал заявление в венскую полицию с указанием имени, фамилии, даты и места рождения и венского адреса. Невымышленными были лишь сообщённые им личные приметы. К заявлению, кроме фотокарточки, был приложен так называемый «Heimatschein» (документ, свидетельствовавший о принадлежности к коммуне и служивший свидетельством о гражданстве).

«Первый и единственный раз в моей агентурной деятельности, – вспоминал Бронин, – я обладал таким замечательным документом, но радость моя была непродолжительной, так как сразу же начались злоключения с этим, казалось бы, безупречным паспортом».

Когда «Абрам» предъявил свой паспорт австрийскому полицейскому чиновнику при приближении к немецко-австрийской границе, тот заявил:

– Этот паспорт я оставлю у себя.

Заметив китайскую визу, он сказал:

– Вы, конечно, через Россию поедете?

Бронин показал свой билет Триест – Шанхай. На это чиновник заметил, что направление всегда можно изменить. Затем он обратил внимание на то, что в билете значилось «Dr. Kremer», а в паспорте слово «доктор» отсутствовало. Хотя об этом ещё в Москве было обговорено. Однако ни в «Heimatschein», ни в паспорте слова «доктор» не оказалось. Обратил внимание чиновник и на то, что в паспорте глаза характеризовались как «blau», в то время как глаза у Абрама были не голубые.

О чём думали сотрудники венской резидентуры, обеспечивавшие оформление легализационных документов, и куда смотрел сам Абрам, когда получал готовые документы?

При обыске чиновник обнаружил в какой-то шели портфеля клочок бумаги с русскими буквами, который Абрам по небрежности не вынул перед отъездом.

Когда в оправдание Бронин указал, что он родом из Львова и поэтому немного знает польский и русский, чиновник заметил:

– Ну, русский-то вы лучше знаете, чем польский.

Однако разбирать текст на бумажке он не стал.

Чиновник допросил разведчика, где он жил в Вене, где учился и т. д. Сказал, что должен поставить в известность Вену и Берлин и мог бы сейчас же арестовать Абрама.

Причин происшедшего было несколько. Обстановка в Австрии в этот период ухудшилась. В связи с приходом Гитлера к власти австрийские нацисты приобрели большое политическое влияние, что объясняло усиление политического контроля над иностранцами и подозрительными лицами. Но главной ошибкой было решение ехать по Австрии с австрийским паспортом, в то время как немецкое произношение Абрама, по его словам, «было явно не австрийским ни в смысле общего звучания языка, ни в отношении произношения отдельных слов». Да и само его немецкое произношение не могло соответствовать тем диалектам, на которых говорили в Германии. К этому следует добавить и допущенные ошибки в оформлении паспорта (в части примет) и найденный клочок бумажки с русским текстом.

Австрийский чиновник отобрал паспорт Абрама, немецкий контроль к нему не явился. Вне всяких сомнений, что чиновник передал паспорт немцам, а последние известили Берлин, чтобы разведчика по прибытии поезда «встретили». Проводник всю ночь бодрствовал, выключать свет в купе было запрещено. Перспектива, которая ожидала Абрама в Берлине, не оставляла никаких иллюзий. Нацистские полицейские чиновники сразу же займутся выяснением его личности. Они легко смогут установить, что доктор Кремер по указанному адресу не проживал и что предъявленный паспорт, невзирая на его формальную подлинность, фальшивый. Только за это по действовавшим законам того времени полагался год тюремного заключения. Кроме того, как отмечал сам Бронин, по меткам портных и магазинов на его костюмах могли добраться и до фамилии, под которой он два с половиной года проживал в Берлине (сколько промахов одновременно). Особый интерес у гитлеровских властей должно было вызвать подозрение австрийского чиновника в том, что он имеет отношение к русским.

Было совершенно ясно, что продолжение маршрута до конечной станции вело в руки гитлеровских чиновников. Что делать? Единственный выход – сбежать из поезда. Окно в купе не открывалось, значит, уйти можно было только на остановке. По пути от австрийской границы до Берлина было всего три-четыре остановки, из них единственная остановка в большом городе – в Лейпциге, остальные – в небольших населённых пунктах. От мысли незаметно сойти на маленькой станции Абрам сразу отказался. Во-первых, пассажиры редко выходят на таких остановках, и попытка сойти с поезда сразу же вызовет подозрение проводника. Во-вторых, даже если бы ему это и удалось сделать, то в небольшом населённом пункте было бы легко напасть на его след.

Оставался Лейпциг. Только Лейпциг! Поезд прибыл на эту станцию около шести утра. Все свои действия Абрам продумал заранее. Главное – было сохранить внешнее спокойствие.

Бронин открыл дверь купе. В коридоре стоял проводник. Абрам был без пальто, на голове не шляпа, а кепка: все говорило о том, что он выходит на несколько минут. Абрам объяснил, что собирается выйти купить газету. Проводник посмотрел на него, перевёл взгляд на его багаж: пять добротных чемоданов, как и полагалось человеку, отправлявшемуся в дальний путь. Проводник ничего не сказал, и Абрам спокойным шагом, даже чуть медленнее, чем выходят пассажиры, направился к выходу. Так же медленно он подошёл к барьеру, отделявшему перрон от вокзальных помещений. Это было, пожалуй, самой важной из продуманных им деталей. Абрам не сомневался, что за ним, конечно, следили из окна вагона и любое поспешное движение могло навлечь на него подозрения. Конечно, такая медлительность стоила ему невероятных усилий. У барьера спросили билет. Кивком головы он указал на поезд и произнес: «Schlafwagen» (спальный вагон) – и прошёл. Как только Абрам оказался в помещении вокзала среди спешившей на поезда толпы, он быстро направился к выходу. На привокзальной площади сел в первый подошедший трамвай и ехал до тех пор, пока кондуктор не предупредил, что следующая остановка – конечная.

Было семь часов утра, до открытия магазинов оставалось ещё два часа. Абрам побродил по городу, потом купил шляпу и пальто, чтобы придать себе более респектабельный вид. Затем договорился с водителем такси, чтобы он отвёз его в Берлин, объяснив такую спешку телеграммой о серьёзной болезни матери, подходящего же поезда не было. Около часу дня Бронин был уже в Берлине.

Теперь все зависело от того, состоится ли его встреча с «Оскаром» – Оскаром Стиггой[54], назначенная в тот же день – 3 апреля – в 18.00 в одном из берлинских кафе.

Если бы «Оскар» по какой-либо причине не явился, то встреча переносилась на следующий день, на тот же час, в том же месте. Если бы встреча не состоялась, то Абраму пришлось больше суток болтаться по городу, без документов на руках. К счастью, Оскар явился ровно в назначенное время, и Бронин был помещён на конспиративной квартире, где он безвылазно пробыл около двух месяцев.

Под непосредственным впечатлением происшествия в поезде «Абрам» начал опасаться, что не сможет продолжать работу за рубежом. 4 апреля он передал в Центр через «Оскара» сообщение: «Все это чрезвычайно удручает. Очень хотелось потрудиться на новом месте, но не получилось. Если на ближайшее время работа за кордоном для меня исключена, то всё же в дальнейшем, надеюсь, работать ещё можно будет».

Но уже через неделю «Абрам» передал в Москву:

«Я имел достаточно времени, чтобы в полном спокойствии обдумать дальнейшие перспективы. Мне кажется, что через некоторое время я всё же смогу поехать по намеченному направлению. За месяц я настолько изменю внешность, что с новым сапогом можно будет двинуться в путь. Как мне не раз приходилось убеждаться, лишь замена пенсне очками и изменение причёски настолько меняли выражение моего лица, что люди, хорошо знакомые, не сразу меня узнавали. Если к тому же брови сделать более тонкими и отрастить усы (что я уже начал делать), то я с приличным сапогом смог бы проехать даже в том случае, если моя карточка будет находиться на всех пограничных пунктах. Для большей безопасности можно избрать другое направление – через Сибирь или Америку».

Центр не сразу принял предложение Абрама. 23 апреля в Шанхай была отправлена телеграмма: «Вопрос с приездом к Вам Абрама временно остаётся открытым и, возможно, на длительный срок». Даже 16 июня в Шанхай передали: «Абрам пока в Берлине, и выезд его задерживается на неопределённое время».

Конспиративную квартиру «Абрам» оставил в конце мая и поселился в пансионате, «перейдя на свою добрую старую „липу“ (паспорт на фамилию Розенфельд. – Авт.), по которой в своё время благополучно прожил в Берлине два с половиной года». 12 июля Бронин с новым паспортом отправился в Шанхай из итальянского порта Бриндизи.

«Абрам» приехал с намерением открыть в Шанхае контору представительства разных промышленных фирм и одновременно намечал писать корреспонденцию в некоторые немецкие газеты в Австрии. Ни один из этих планов не был осуществлён до конца, и постепенно Абраму пришлось совершенно «свернуться» в смысле легализации, не имея никакого более или менее солидного прикрытия.

«Абраму» всё-таки удалось встретиться с «Рамзаем» в Берлине в июне 1933 года. Встретились они в открытом кафе за городом, в послеобеденный час, когда посетителей бывает очень мало.

«Начну с внешности Рамзая, – вспоминал Бронин. – Выше среднего роста, статный, широкоплечий, он был весьма представительным мужчиной. Высокий лоб, острый взгляд пытливых глаз; морщины – отпечаток умственной работы, переживаний и раздумий; характерное выражение смелости и волевой решительности. Это интересное, значительное лицо быстро не забывалось. Достаточно было хоть раз в него вглядеться, чтобы определить, что это человек, твердо уверенный в себе, закалённый большим опытом жизненной борьбы. По выражению лица могло казаться, что Рамзай несколько высокомерен, но в действительности этого не было. По отзывам тех, кто с ним сталкивался ещё в Москве, он был хорошим товарищем, с которым легко устанавливались дружеские отношения.

Такой внешний облик мало подходил бы разведчику, который старается не привлекать внимания окружающих и незамеченным растворяться в толпе, но при планах Рамзая занять в Токио видное положение в обществе внушительная внешность только помогала. Кажущееся высокомерие как нельзя лучше подходило к его будущему амплуа нациста… Многие его японские коллеги по печати видели в нем типичного высокомерного нациста и избегали его».

И еще из воспоминаний Я. Г. Бронина о Зорге: «Помнится, с какой революционной страстностью он говорил о политической ситуации, о росте фашистской угрозы. Тяга к революционному действию, к революционной борьбе была до минирующей чертой характера Зорге, хотя за аналитическим складом его ума эта черта не всегда была различима. Главное впечатление, которое у меня осталось от Зорге, это – его целеустремленность, целеустремлен ность разведчика-коммуниста, закаленного большим опытом нелегальной работы».

«Рамзай» дал «Абраму» общую характеристику китайской агентурной сети. Несколькими яркими штрихами он обрисовал своеобразную общеполитическую обстановку в Китае, рассказал о характерных чертах агентурной обстановки в Шанхае. Говорил Зорге очень уверенно, с той твёрдостью суждений о вопросах агентурной работы, которая вырабатывается только в результате большого опыта.

«Мы договорились о формах конспиративной связи между Токио и Шанхаем. – Вспоминает „Абрам“. – С конца 1933 года и вплоть до моего ареста в Шанхае в мае 1935 года мы поддерживали довольно регулярные контакты. В течение этого времени я пять или шесть раз направлял к Рамзаю своих людей за почтой, передавал по своим двум радиостанциям отдельные телеграммы токий ской резидентуры, когда у них не ладилась связь с „Висбаденом“ (Владивостоком). Мы вели с Рамзаем конспиративную переписку (Центр предоставил нам для этого специальный шифр), он имел шанхайский конспиративный адрес на случай срочных сообщений. В общем, я за эти полтора года мог „с близкой дистанции“ наблюдать за развертыванием работы токийской резидентуры. Впоследствии мне приятно было узнать, что в письме Центру от 1934 года Рамзай подчеркивал „исключительную товарищескую готовность помочь, которую проявляют наши люди в Шанхае“».

«Абраму» пришлось работать в качественно иных условиях, нежели «Рамзаю». В связи с восстановлением советско-китайских дипломатических отношений в середине 1933 г. были открыты советские посольство в Нанкине и генеральное консульство в Шанхае. Параллельно с этим ставились и новые задачи.

Свидетельством этому являлось оргписьмо из Центра от 16 августа 1933 г., адресованное «Дорогому Абраму!»:

«1. Подтверждаем получение Вашей почты за № 7 и 8.

…

2. Вам нужно в возможно короткий срок войти в курс дела и освободить Пауля, который будет переброшен в Тяньцзинь с непосредственным подчинением Центру. Свой переезд Паулю необходимо серьёзно обмозговать и доставить нам свои соображения. Нам кажется, что Паулю надо подчинить группу № 601 и к моменту развёртывания работы иметь китайского радиста для связи с Висбаденом. Джон останется у Вас. Такая реорганизация обеспечит нам своевременное освещение одного из важнейших направлений Севера и даст Вам возможность развить работу в Вашем районе с переносом центра тяжести работы на остров (выделено мной. – Авт.) и облегчит Вашу смету, которая после выделения Пауля составит по-прежнему 1000 золотых ам. долларов.

3. Аппарат резидентуры нужно постепенно заменить китайскими работниками. В первую очередь это касается радистов и Ваших помощников. Присмотритесь к своим работникам и наиболее надёжных выделите для обучения дома. Это дело весьма серьёзное и требующее срочного разрешения. Вопрос о каждом кандидате будем решать по телеграфу. Параллельно с этим нужно думать и о надёжных работниках для острова.

4. Наличие в Вашем непосредственном соседстве Эдуарда и Шена снимает с Вас заботу о почтовой связи с нами, освобождает Вас от громоздкой почты (покупка официальных изданий возложена на Эдуарда) и обеспечивает Вам полное содействие во всей вашей работе со стороны этих товарищей. Установите с ними тесный контакт, но не в ущерб конспирации.

5. Посылаем оценки на 32 поступивших от Вас материала. Из них: ценных – 5, ср[едней] ценности – 24 и малоценных – 3».

Следует оговориться, что это были оценки на почту, отправленную ранее Риммом и Стронским. Как окончательное, сообщалось решение о переброске «Пауля» в Тяньцзинь с рекомендацией подчинить ему группу № 601 и придать китайского радиста, на которого училась жена 601.

«Эдуард» – Артур Яновичем Сярэ (представитель ОМС ИККИ в Пекине в 1924–1927 гг.) – был псевдоним руководителя резидентуры IV Управления под прикрытием должности первого секретаря полпредства СССР в Нанкине, а «Шен» – псевдоним военного разведчика, сотрудника консульства в Шанхае.

Установки на «тесный контакт» с ними шли вразрез с ранее принятым Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 1927 г. и принятыми в его развитие решениями о переводе разведки на «нелегальные позиции», или же эти решения трактовались расширительно. Хотя и Рамзай передавал почту курьерами (и получал её) в Генеральное консульство СССР в Харбине, что, по сути, являлось тем же самым. Однако при наличии советского консульства в Шанхае существенно упрощались вопросы организации связи шанхайской резидентуры с Центром, делая её более оперативной, практически незатратной, но отнюдь не конспиративной и надёжной.

Обращает на себя внимание также установка на «перенос центра тяжести работы на остров» – на Японию.

Получив благословение Центра, «Абрам» прибыл из Москвы с твёрдым намерением резко сократить агентурную сеть.

«Когда мы с Паулем и Джоном стали разбирать каждого агента, – писал в своих воспоминаниях „Абрам“, – то оказалось, что они не всегда точно знали, какая конкретно фигура кроется за тем или иным номером, не всегда могли сказать, какие агентурные материалы поступали от такого-то человека, была ли его информация устной или документальной. Некоторые числились в сети лишь потому, что „дали согласие работать“. Но были и ценные агенты. Надо сказать, что сама дислокация сети далеко не во всём соответствовала задачам, поставленным к тому времени Центром. Основная задача резидентуры состояла в раскрытии антисоветских военных планов японского империализма; активность английских и американских империалистов и гоминьдановцев мы должны были освещать в сочетании с этой главенствующей проблемой. Другим весьма существенным направлением нашей информационно-разведывательной работы было освещение борьбы Чан Кайши с китайской Красной армией. В этом свете такие районы, как Кантон или провинция Хэнань, не представляли большого интереса».

Однако следует отметить, что ни к приезду «Абрама», ни тем более до него задача резидентуры не состояла в раскрытии «антисоветских военных планов японского империализма», эта задача была поставлена впоследствии. При этом даже такая сверхважная задача, как раскрытие «антисоветских военных планов японского империализма», не могла быть всесторонне освещена без японских планов в Китае и глубокой оценки внутриполитической обстановки в стране и внешнеполитического курса Китая. Поэтому затеянная Центром и Брониным тотальная «демобилизация» существовавшей агентурной сети никоим образом не была оправдана.

Поспешность, с которой «Абрам» начал расправляться с имевшейся агентурной сетью, удивляет, принимая во внимание, что на ознакомление с агентурой в ходе двухнедельного пребывания в Москве у него просто не было времени.

Сокращение агентурной сети, особенно столь существенное, как в Шанхае, представляло собой чрезвычайно серьёзную и ответственную операцию, при проведении которой должно было быть учтено следующее:

– сокращение должно разрешить главную задачу – сохранить всё то, что представляет реальную ценность для разведывательной работы. Именно такой подход должен был являться основным критерием для оценки успеха проведённого мероприятия;

– очистить нелегальный аппарат от агентурного балласта;

– для резидентуры не должно возникнуть каких-нибудь осложнений со стороны людей, обиженных сокращением. Поэтому нужно было осмотрительно поступать в отношении агентов, которые в случае отчисления были в состоянии нанести вред резидентуре.

Уже 27 августа 1933 г. «Абрам» докладывал в Москву:

«Дорогой Старик.

Целиком уже принял „бразды правления“. Изложу мои первые наблюдения и выводы.

а) Пришлось первым делом заняться финансами. Благодаря систематическому значительному перерасходу в течение всего текущего года касса оказалась в далеко не блестящем положении. Съеден весь фонд, накопленный в прошлом году в результате недорасходования сметных денег, мы без всякого манёвренного фонда и с очень большими трудностями наскребли достаточно денег, чтобы продержаться сентябрь до получения новых сметных денег. …

б) Я принял ряд „революционных“ решений в целях „санирования“ наших финансов. Перманентный перерасход отнюдь не являлся неотвратимым законом природы, а исключительно результатом того, что деньги на источников расходовались довольно-таки легко и довольно-таки бестолково. Для китайца мексиканский доллар значит раза в три – четыре больше, чем для немца марка; между тем здесь доллары раздавались в три – четыре раза легче, чем я в Берлине привык тратить наши марки. Вокруг и около нашего аппарата кормилась группка самых доподлинных нахлебателей с их семьями, не говоря уже о том, что 3/4 источников (большей частью в кавычках) были нам совершенно бесполезны как по персональной немощи, так и в силу подлинных задач нашей работы. Для примера приведу „ханькоусскую группу“ из 6 человек, стоившую нам с расходами на поездки не меньше 300 мексиканских долларов в месяц, по Северу с 900 до 300 и т. п. Сентябрьско – августовские расходы уже нельзя было менять и урезать, мы будем строго-настрого придерживаться сметы, которая достаточна по настоящему уровню нашей работы. [Комментарий Давыдова напротив этого отчёркнутого „Абрамом“ абзаца: правильно. – Авт.]

…

Всё, что было ценное и здоровое, мы сохранили, а сосредоточение средств и внимания на меньшем количестве объектов даст возможность полностью использовать возможности действительно ценных людей и повысить уровень работы. Надеюсь, что Вы в этом убедитесь по последующим почтам.

Из китайцев, относящихся к аппарату, мы оставили следующих: 1) Сяо (Шанхай) (101). 2) Цай (Шанхай) (501). 3) Чжан (Север) (601). 4) Жена Чжана (приспосабливается для радиостанции Пауля) (602).

Сяо, Цай и Чжан – прекрасные, надёжные работники, наиболее крупным, наиболее серьёзным из них является Чжан. Эта тройка – одно из главных достижений нашей работы здесь (здесь и далее выделено мной. – Авт.).

Отставили мы: 1) Лу с братом (107) (будущий предатель, который будет проходить в резидентуре „Абрама“ под № 103. – Авт.). Суна (105). 2) Лю (603). Первые два в Шанхае, третий – на Севере. С первыми двумя, видимо, удастся расстаться по-хорошему. В течение трёх месяцев, до подыскания ими работы, они будут получать от нас небольшую денежную субсидию. Лу мы, впрочем, в дальнейшем, возможно, используем для отдельных заданий, из этой тройки он наиболее ценный.

Труднее будет с Лю (№ 2, „Ганс“ при „Рамзае“. – Авт.), парень по всем данным паршивый, а знающий много. Была с ним недавно история, что он материал, данный ему для перевода, сбыл за деньги в китайскую газету. Мы пока сократили ему жалование со 110 до 55 долларов в месяц и предложили искать работу. Если со стороны вашей не будет возражений, а Лю удастся уговорить, то наиболее верным решением дела было бы послать его в деревню (в Москву. – Авт.)».

Но осуществить это оказалось невозможным. «Пауль» впоследствии использовал 603-го в своей резидентуре.

«Из всей великой и обильной сети китайских источников, – докладывал далее „Абрам“, – мы оставили только следующих:

1) 205 – Нанкин, министерство иностранных дел, департамент разведки.

2) 206 – Нанкин, военное министерство, департамент арсеналов.

3) 608 – Север, секретарь брата Чжан Сюэляна.

Это – наша основная тройка источников, на которой сосредотачиваем всё наше внимание и от которой ждём еще многого.

4) 504 – единственный кантонский источник, который нам за 40 мекс. долларов в месяц будет присылать ежемесячные подробные доклады о положении в Кантоне. Этой почтой идёт его доклад, на мой взгляд неплохой.

5) 122–19-я армия.

6) 301 – Ханькоу, с ним хотим урегулировать дела в отношении Ханькоу, как с 504 в отношении Кантона. Но дело ещё не выяснено.

Наполовину к аппарату, наполовину к источникам надо отнести:

7) 108 – так называемого „шопмена“, ценного человека, через которого держим связь с 206.

Как видите, сеть осталась маленькая, но она реальная и эффективная. Следующей почтой пришлём подробную характеристику сети в нынешнем её виде».

Из вышеперечисленных агентов-источников подавляющая часть были привлечены к сотрудничеству ещё при Рамзае. Это – №№ 206 (бывший № 101), 608 (бывший № 203 или 205), № 122 («Абрам» приведёт этого агента в одном из писем под № 121 и только потом ему был возвращён № 701, под которым он проходил при «Рамзае»). Остальные же агенты были завербованы групповодами «Рамзая» уже после его отъезда: № 205 (Чжан Син) – Сяо, ставшим уже при Пауле и Джоне № 101; № 301 (Ван Чжан-хань, журналист в Ухане) – Чжан, при «Пауле» и «Джоне» получившим № 601. № 504 (Хун Кин, профессор института им. Сунь Ятсена в Кантоне) был рекомендован для привлечения к сотрудничеству Агнес Смедли.

При работе под руководством «Абрама» произошло развитие возможностей некоторых из вышеперечисленных агентов-источников, что позволяет по-новому посмотреть на их деятельность:

«205-й работал в министерстве иностранных дел в Нанкине, имел доступ к некоторым секретным материалам. Регулярно давал копии телеграмм, посылаемых в МИД китайскими послами за границей. Кроме того, от 205-го поступали сводки штаба шанхайского гарнизона. К сожалению, эти, безусловно, нужные материалы поступали нередко с изрядным опозданием, что снижало их ценность. Политически надёжный человек, 205-й в то же время не любил рисковать и свои возможности до конца не использовал. По определению Центра: ценный агент, при желании может дать многое. Был завербован в конце 1932 года китайским помощником резидента 101-м, начал активно работать с весны 1933 года. С 1927 года состоял членом китайской коммунистической партии, но потерял с ней связь в 1930 г.».

К этому следует добавить, что от него поступали секретные информационные донесения шанхайской полиции.

206-й работал в Нанкине в бюро арсеналов военного министерства. Добываемые им ежемесячные доклады министерства рассматривались Центром как «очень ценные». Отмечалось, что в них «довольно полно освещалась армия Чан Кайши», что благодаря этим докладам 5-му отделу предоставляется возможность «слушать все радиостанции Чан Кайши, как на фронте, так и в тылу». «Чтобы заставить его работать, требовался постоянный нажим. В частности, когда чанкайшисты имели военно-политические успехи, агент ослаблял работу и его приходилось „подбадривать“».

504-й («Чудак»), профессор-экономист с большими связями, был единственным агентом, которого Абрам решил держать в Кантоне. «За небольшое вознаграждение он ежемесячно посылал нам подробные политико-экономические доклады о положении в Кантоне».

701-й (Chen Siao-han), к моменту вербовки состоял секретарём штаба 19-й армии, отличившейся в боях против японцев в Шанхае в 1932 году. Использовался как военный информатор. «Очень развитой и надёжный человек»; работал в основном по идейным мотивам. Завербован китайским сотрудником аппарата 103-м. В 1927 году 701-й был членом китайской коммунистической партии, но потом потерял с ней связь.

Вопрос в отношении сокращения 105-го разрешился просто – он устроился на работу в кино, и в течение трёх месяцев ему выплачивалось небольшое жалованье.

О № 103-м (который впоследствии стал предателем) «Абрам» в письме сообщал, что с ним, как и с 105-м, видимо, удастся расстаться по-хорошему и что в течение трёх месяцев, до подыскания им работы, 103-й тоже будет получать от резидентуры небольшую ежемесячную субсидию. Но далее говорилось: «Впрочем, в дальнейшем мы его, возможно, используем для отдельных заданий». «К такому решению мы пришли, конечно, вместе с Паулем и Джоном, которые знали 103-го давно», – подчеркнул коллегиальность решения Абрам.

«Абрам» забыл включить в агентурную сеть «Коммерсанта» – Войдта и № 112 – Чэнь, которому он впоследствии присвоил псевдоним «Учитель» (№ 21); о них он упоминает в последующих документах.

Реакция Центра на августовское письмо Абрама была положительна:

«…3. Ваши первые организационные шаги вполне соответствуют нашим установкам, данным Вам лично здесь и посланным дополнительно. Вы правильно поняли свои задачи и правильно начали проводить их в жизнь».

Прилагалась и оценка направленных из Шанхая материалов:

«2. При сём оценки на 111 поступивших от Вас материалов. Из них: ценных – 29, ср[едней] ценности – 73, заслуживающих внимание – 1, малоценных – 8. Продукция в общем неплохая. В дальнейшем учтите наши оценки и улучшайте качество». Но это по-прежнему были ещё материалы, полученные в бытность Пауля и Джона в основном от агентов, завербованных ещё при Рамзае.

В течение 1933 г. разворачивалась эпопея с деньгами и товарами для одного из братьев Гольпер, проходившего под псевдонимом «Эммерсон» («Эмерсон» – отсутствовало устоявшееся написание псевдонима), второго брата в переписке называли.

7 февраля через шанхайскую резидентуру в Центр была отправлена телеграмма за подписью «Эммерсона»:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 7 февраля 1933 года.

Уплату банку 25 000 таэлей удалось отложить до 10 марта. В случае неуплаты к сроку банк грозит описью имущества. Просим убедительно перевести деньги к сроку. Эммерсон».

Со своей стороны Римм счёл необходимым добавить следующее:

«Одновременно Эммерсон обращает внимание на статьи харбинских и шанхайских газет о фирме Востваг. Статью из шанхайских газет пришлю следующей почтой. № 58.

Пауль».

Таэль – китайская мера веса, применявшаяся преимущественно при взвешивании золотых и серебряных слитков. Пока Китай был страной серебряной валюты, таэль являлся также и денежной счётной единицей. Исчисление в таэлях было отменено законом 1 марта 1933 г.

Предыстория этой переписки следующая. Из «Объяснения» Гольпера-«Эммерсона»: «Будучи в 1932 году у Старика, во время переговоров Старик и Борис (Мельников Б. Н. – Авт.) предложили мне устроить в Тяньцзине контору для сбыта соды в размере 200 000 до 300 000 фунтов в год. Обещано мне было, что первая партия придёт в сентябре 1932 года.

Мною была организована китайская фирма, и в обеспечение доставки товаров было дано китайцу взятых в банке таел. 25 000. Эти деньги я получил под залог моих товаров в Шанхае, о чём было извещено Старику своевременно. Для организации конторы в Тяньцзине мною был переброшен из Шанхая шерстяной товар в сумме 8000 таелей.

Обещанная сода не была доставлена, и на мои неоднократные телеграфные запросы получил, наконец, ответ, что сода доставлена быть не может. В своё время я сообщал, что недоставка товаров грозит крупными неприятностями, потерей 25 000 таелей и шерстяных товаров, переброшенных в Тяньцзинь».

История с 25 тысячами таэлей всплыла вновь при «Абраме».

2 сентября 1933 г. Бронин передал телеграмму «Эммерсона» с комментариями:

«Рыночная цена соды сейчас одиннадцать фунтов сиф Шанхай. Сообщите, когда вышлите соду. Банк согласен отсрочить вексель (Таэль) 25 000 сроком с 1 августа до 1 ноября.

Обращаем внимание на следующие факты. Местный сосед установил связь с доктором, связь дал ему Гришка. В августовской сводке шанхайской кит. разведки отмечается связь доктора с соседями, также с Марковым из Центросоюза и что на квартире доктора собираются коммунисты. Просим информировать о ваших коммерческих делах с Эммерсоном, в частности тяньцзинских планах. Просим точных указаний о нашей связи с братьями. № 237.

Абрам.

…

Я напишу, а Гришке

надо накрутить хвост.

Берзин».

«Соседи» – представители Коминтерна в Шанхае.

Для «Абрама», равно как и для «Пауля», «Эмерсон» и «Доктор» был одно и то же лицо, хотя речь шла о двух братьев Гольпер.

В телеграмме от 4 сентября 1933 г. Берзин «написал» следующее:

«Первое. С Эмерсоном никаких коммерческих дел кроме совместной галантерейной лавочки не имеем. Были его предложения относительно мокрого товара (сода. – Авт.), дело тёмное и рискованное, мы отказываемся. Эмерсон пытается нас шантажировать внесённым якобы им залогом. Ни Вам, ни Паулю в это дело не включаться, категорически отказываться от всяких разговоров.

Второе. Доктору и Эмерсону от моего имени передать, что [с] соседями должен порвать, связь с двумя организациями неизбежно приведёт к провалу, если не хочет рвать с соседями, то мы от него совершенно откажемся.

Третье. Тебе ни врачу, ни Эмерсону не показываться, держаться от них возможно дальше. Аппарат во всех звеньях оберегать, чтобы не оказаться в руках братьев. Братьев используем как запасной адрес, запасную базу, слишком доверять нельзя.

Старик».

Говоря о «Докторе и Эмерсоне», Берзин имел в виду братьев Гольпер. А то, что один из Гольперов вместо «Доктора» в тексте был назван «врачом», является результатом искажения при зашифровке-расшифровке. Однако порвать связи с Гольперами и отказаться от их услуг оказалось не так-то просто.

До 1936 г. эта фирма, получая денежные вливания Центра порциями, «поглотила» 128 920 американских долларов.

2 февраля 1937 г. к ликвидации фирмы приступил «Гришка» – Салнынь.

«Фирму Эмерсона ликвидирую, – докладывал он в Москву. – Есть возможность выручить не более 25 000 мексов. Расходы составят около 4000 м[ексиканских] д[олларов]. Ликвидация товаров затруднена. Поэтому целесообразно отправить их в деревню» (в Советский Союз. – Авт.).

Любопытны «Советы тов. Таирова», сделанные им в этот же день, 2 февраля, в связи с полученной телеграммой от Салныня: «Гриша может с обоими братьями говорить совершенно откровенно и жёстко, выясняя досконально их грабительские тенденции; помощи они нам, кроме явок и некоторых услуг в легализации двум нашим работникам, большой не оказывали. При разговоре с братьями Гриша может деликатно уронить фразу, что всем нашим работникам „воздаётся по их заслугам“. Братья знают и имеют нюх – кто Гриша».

Справедливости ради следует заметить, что Гольперы оказывали шанхайским резидентурам услуги в организационном плане, и немалые. Особенно в 1929–1930 годах.

Отсутствие инструктажа в Центре с членами семей сотрудников IV Управления приводило к расконспирации разведчиков. В частности, это касалось жены Вейнгарта – «Зеппеля», которая, как и жена Макса Клаузена, была из семьи русских эмигрантов. 12 сентября 1933 г. Бронин доложил в Центр:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 12 сентября 1933 года. Жена Зеппеля прислала письмо родным, расписывая торжественную встречу деревней (в Москве. – Авт.), как хорошо там живётся. В белогвардейской колонии теперь большой разговор, что Зеппель был крупный деревенский агент. Осложнений для нас не предвидится, но факт сам по себе очень неприятный, выясните, как это могло случиться. № 347.

Абрам.

II.

Надо с этой историей

покончить. Эти белогвардейские

бабы нам могут здорово

напакостить.

13/IX 33 Берзин

т. Маликову.

Выяснить, как это произошло, и

отдать виновных под суд (подчёркивание документа. – Авт.).

Давыдов.

15/IX-33».

Под суд никого не отдали, но эта телеграмма сказалась на судьбе Макса Клаузена, также женатого на русской эмигрантке, которого на два года отправили в Поволжье – в городок Красный Кут под Саратовым, где он работал механиком на местной МТС.

Шанхайская резидентура по состоянию к 15 сентября 1933 г. выглядела следующим образом:

«А. Центральный аппарат» – Абрам, Пауль, Джон, Вилли (радист), Луиза. Шанхай.

«Б. Китайские помощники» – №№ 101 (Сяо); 501 (Цай); 601 (Чжан), 602 (жена Чжана); 8 (Коммерсант); 106 (Тун Тао-лин, в Пекине, привлечена по наводке Агнес Смедли); 108; 21 (Чэнь Хансен); 121 (то же, что и 122, Чэнь Сяо-хан); 204 (Чжан Кех-та, студент нанкинского университета, завербован № 601); 205; 206; 301 (Ван Чжао-хань); 504 (Хун Кин); 607(он же 608, Юй-Фу).

После произведённого Абрамом сокращения сети, в ней осталось всего лишь 15 агентов, из них три групповода и 12 агентов-источников.

Таким образом, был оставлен основной «костяк» резидентуры из числа китайских групповодов («китайских помощников») – Сяо, Цай и Чжан, в агентурной сети была сохранена часть агентов-источников, которая была привлечена к сотрудничеству ещё при Рамзае. Те немногие, что появились позже, были завербованы всё теми же групповодами или по наводке Агнес Смедли.

Вскоре был восстановлен в агентурной сети и агент 211-й, связанный с резидентурой с 1931 года. «Это единственный агент, которого мы оставили в Ханькоу, – писал о нём Абрам. – Его задачей было собирать военную и военно-политическую информацию, главным образом по району Хубэй – Сычуань».

Вернули и агента под № 212-й («Фуцзянец»). «Чиновник средней руки, работал в Фучжоу. Он был хорошим знакомым 108-го (о нём речь ниже). Фуцзянец завербовал 206-го и передал его для связи 108-му. Никакой пользы от 212-го, в частности в области вербовки, мы больше не ждали, но и сократить его, сохраняя в сети завербованного им агента, не могли во избежание опасных осложнений. Денег 212-му мы не платили».

Однако сокращение сети Абрам произвёл поспешно и механически. Так, от группы № 601, как позднее докладывал сам «Пауль», он «отсёк 12–13 работников, оставив их на улице без куска хлеба»; «7–8 работников, находившихся в китайских волонтёрских частях Северной армии, пропали, не будучи использованными до конца».

Так же скоропалительно «Абрам» отказался и от источников, расположенных в ряде провинций Центрального, Восточного, Юго-Западного и Южного Китая.

Возможно, открытие советских посольства (в Нанкине) и генерального консульства (в Шанхае), создание отдельной резидентуры «Пауля» в Тяньцьзине как-то оправдывали действия Абрама, заведомо сужая стоявшие перед ним информационные задачи. При этом искусственно ограничивались возможности шанхайской резидентуры по добыванию агентурным путём военно-политической информации о событиях в стране.

К 1935 году Бронин создал резидентуру-гигант. По состоянию на 1 мая 1935 г., в шанхайскую резидентуру «Абрама» входило 64 человека! Кроме того, восемь человек находились в разработке.

Судя по всему в 1933 г. (не позднее апреля 1934 г.), руководством IV Управления был подготовлен документ под названием «Краткие сведения об основных и главнейших руководителях стратегической агентуры за рубежом» (документ без даты и без подписи. – Авт.).

Среди шестнадцати «главнейших руководителей стратегической агентуры за рубежом» были отмечены три бывших шанхайских резидента (Джим, Рамзай и Пауль), один действующий резидент (Абрам) и один помощник резидента (Джон) в Шанхае.

«4. ДЖИМ (А. И. Гурвич-Горин. – Авт.). – Член ВКП/б/ с 1917 г. Участник гражданской войны. По образованию инженер-электрик. Владеет немецким, английским и русскими языками в совершенстве. С большим и длительным опытом работы за рубежом в различных государствах, именуемых великими державами. Осторожный и умный разведчик. Возглавляет центральное звено связи, организованной на случай открытия военных действий. Надёжно прикрыт паспортом и торговым представительством крупной державы». С июля 1930 г. по апрель 1934 г. Гурвич был переброшен за рубеж с заданием организации Европейской радиосвязи. За этот период им «были установлены радиостанции в Берлине, Париже, Риме, Вене, Стокгольме и попытки были сделаны в Варшаве».

«11. Абрам (Я. Г. Бронин. – Авт.). – Член ВКП/б/. Командир РККА. Имеет высшее образование: окончил ИКП [Институт красной профессуры]. Владеет иностранными языками: немецким, английским. Агентурное дело знает хорошо, инициативен. Спокоен. Обстановку понимает и расценивает быстро и правильно.

12. ПАУЛЬ (К. М. Римм. – Авт.). – Член ВКП/б/. Командир РККА. Окончил Военную академию. Обладает обширным опытом подпольной работы в тяжёлых условиях. Владеет немецким, французским и английским языками. Вопросы агентурного и военного дела знает хорошо. Возглавляет резидентуру, ведущую работу на МАНЬЧЖУРИЮ и СЕВЕРНЫЙ КИТАЙ. Дельный и толковый работник. Спокоен и смел».

«16. ДЖОН (Г. Л. Стронский, он же Герцберг. – Авт.). – Помощник резидента в Шанхае. Член ВКП/б/. Опытный и старый работник. Владеет немецким, польским и английским языками. Хороший организатор, но несколько слабого здоровья /туберкулёз/. Многолетняя практика и опыт подполья в Европе и на Востоке».

«10. РАМЗАЙ. – Высшее общее образование. Член ГКП. Старый и опытный руководитель агентурного дела в одной из крупнейших стран (Японии. – Авт.). Владеет иностранными языками: английским, французским и немецким. Общеполитическое развитие хорошее. В военной, политической, а также агентурной обстановке разбирается умело и быстро. Чрезвычайно смел и смекалист. Инициативен (выделено мной. – Авт.)».

Из всех шестнадцати человек «Главнейших руководителей стратегической агентуры за рубежом» только об одном Рихарде Зорге наряду с прочим было отмечено – «чрезвычайно смел и смекалист».

Именно в Китае в чрезвычайно трудных и весьма специфических для европейца условиях состоялось его становление как профессинала тайной войны. Причём наивысшего уровня.

Именно здесь он создал костяк шанхайской нелегальной резидентуры, бесперебойно действовавшей многие годы.

Именно в Китае проявилась его уникальная способность не только организовывать добывание, но и добывать самому ценную, а порой и очень ценную, информацию. Именно в Китае Зорге развил в себе способности не только дальновидно и взвешенно анализировать поступавшую к нему информацию, но и предсказывать на основе, казалось бы, малозначительных и разрозненных фактов поведение ведущих политических деятелей, расстановку внутриполитических сил в стране, её внешнеполитический курс, вскрывать интересы иностранных государств. И в конечном итоге прогнозировать развитие Дальневосточного региона, иначе говоря, предвидеть будущее. Такое дано единицам из самых профессиональных, талантливых и высокообразованных разведчиков.

Именно в Китае Рихард Зорге пришёл к пониманию, что ситуацию в стране пребывания можно не только прогнозировать, но и оказывать на неё влияние в нужном направлении.

Именно в Китае раскрылась глубокая привязанность и любовь Рихарда Зорге к Советскому Союзу, который он воспринимал не иначе как свою родину, как свой родной дом, куда он постоянно рвался, где бы ни находился – в Китае или Японии. Здесь он рассчитывал перевести дух, обрести семейный очаг и написать книги о странах пребывания, материал для которых он кропотливо собирал долгие годы.

Именно в Китае в полной мере проявились его такие человеческие качества, как любовь, доброта, привязанность и уважение по отношению к своим соратникам по нелегальной работе – китайцам, японцам, соотечественникам – немцам, русским (советским и из числа белогвардейцев), эстонцам и евреям.

Без понимания шанхайского периода в биографии Рихарда Зорге, без сравнения результатов его работы с деятельностью предшественников невозможно понять дальнейших событий в жизни великого разведчика во время его многолетней командировки в Японии.