В течение 1932 г. Зорге неоднократно возвращался к факту отъезда Ходзуми Одзаки из Шанхая и каждый раз высоко оценивал его работу.

В феврале 1932 г. Зорге в своём организационном письме в Центр охарактеризовал также и состояние работы с японскими агентами, которое в силу целого ряда обстоятельств, независящих от Рамзая, оставляло желать лучшего. Одновременно Рихард Зорге высказал своё отношение к Одзаки.

«В отношении работы и развития нашей фирмы за последнее время произошли следующие изменения. Наша работа на севере, т. е. в Му[кдене], вследствие строгих мер контроля и ухудшающихся условий связи не расширилась. Хорошее начало там не могло получить дальнейшего развития. Мы ещё месяц будем производить изыскания и накапливать опыт, дабы через месяц быть в состоянии сделать окончательный вывод относительно возможности поддержания связи с Мукденом. Может быть, это дело себя совершенно не оправдает. К этому следует добавить, что мы здесь, на месте, потеряли чрезвычайно ценного человека. Он на нашей схеме обозначен под № 6. Он должен переменить место жительства как раз в такое серьёзное время. Может ли он в ближайшее время вернуться, трудно сказать. Имеется возможность использовать здесь, хотя и не с таким успехом как № 6, ист. 27, если мы придём к заключению перебросить его с севера на юг».

И здесь же: «№ 6 является человеком, о котором уже говорилось выше. Он в качестве журналиста имел связи до консула своей национальности и до атташе. Он был очень надёжным, так как, если бы этого не было, мне давно пришёл бы конец. Я с ним начал работать вскоре после провала нашего 55. Он также связал меня с человеком № 27. К сожалению, ему пришлось оставить этот город. Его ведомство его отослало, вероятно потому, что оно ему больше не совсем доверяло. Его уход для нас большая потеря, которую мы не можем возместить в ближайшее время». Под №№ 6 и 27 у «Рамзая» проходили Ходзуми Одзаки и Тэйкити Каваи, соответственно. № 55 в этом письме им был обозначен Гинити Кито. Отъезд Одзаки из Шанхая в такой критический момент не мог не повлиять на качество информации Зорге, особенно на первых порах.

Показательны в характеристике Зорге слова о том, что Одзаки был отозван из Шанхая, так как его «ведомство» – редакция – «ему больше не доверяло». Не доверять же Одзаки могли только в том случае, если была известна его связь с компартией Китая (или людьми близкими к партии), или же при наличии подозрений о существовании такой связи.

В «Тюремных записках» Зорге дважды подчеркнул о своём неведении о связях Одзаки с компартией Китая: «Он явно имел тесные связи с Китайской коммунистической партией, но я в то время почти не знал об этом, нет, фактически ничего не знал». И далее:

«Если бы я знал, что Одзаки имеет тесные связи с коммунистической партией Китая, несомненно, я колебался бы, поддерживать ли с ним столь тесные взаимоотношения. И, может быть, оставил бы мысль о дальнейшем использовании Одзаки».

Но Зорге в момент знакомства об этом не знал, а узнал позже, видимо от самого Одзаки, когда его отправляли из Шанхая. Однако все эти «знания» и рассуждения не остановили Зорге при восстановлении связи с Одзаки в Японии.

Одзаки покинул Шанхай, по словам Зорге, 29 января 1932 года. Возможно, это произошло на день или два позже, так как последняя информация, полученная от японского атташе, была отправлена из Шанхая 1 февраля 1932 г. И как только стало известно об его отъезде, Зорге приступил к настойчивому поиску нового японского информатора.

Наконец 14 марта он отправил в Центр телеграмму со ссылкой на «новый японский источник». Копия телеграммы была по резолюции Берзина разослана Ворошилову, Тухачевскому, Егорову и Артузову. Следующая телеграмма от «японского информатора» была доложена Зорге 4 апреля 1932 года. Большинство из этих телеграмм, как и в случае с Одзаки, были разосланы военному руководству страны и в ИНО ОГПУ.

Этим «новым японским источником» был Хисао Фунакоси. Сын владельца предприятия по производству соусов в префектуре Окаяма, он вырос, как было сказано в полицейских материалах, «в строгой домашней обстановке». После окончания литературного факультета университета Васэда в Токио Фунакоси в 1925 г. приехал в Китай, где работал в газете «Шанхай майнити», издававшейся на японском языке, затем в шанхайском отделении информационного агентства «Симбун рэнго цусинся» («Рэнго Цусин»).

Фунакоси не смог даже в малой степени, по оценке Рамзая, заменить Одзаки, хотя информация, полученная от нового японского агента, регулярно докладывалась военному руководству страны. Так, в августе 1932 г. Рихард Зорге писал в IV Управление: «№ 6. День спустя после начала японской войны здесь на месте он был отправлен к себе на родину по неблагонадёжности и долго находился там под наблюдением, теперь его положение, по-видимому, улучшилось. Он работает в одной газете… Один из лучших людей, которых мы здесь имели. Для замещения его я нашёл с большими затруднениями теперь, однако, лишь после здешних боёв, Ст. 6. По сравнению с 6 он очень слаб, но всё же мы надеемся постепенно его обучить. При случае он имеет связь через свою газету со своим консулом и атташе. Вообще же он узнаёт лишь то, что известно среди журналистов».

Под Ст. 6 у Рамзая проходил Фунакоси.

Итак, Фунакоси был найден «с большими затруднениями» «лишь после здешних боёв». «Я часто встречался с ним, – писал о Фунакоси „Рамзай“ в своих „Тюремных записках“. – Наши отношения продолжались до самого моего отъезда из Китая. Перед этим я познакомил его с моим преемником Паулем, и он затем работал с ним. Мои отношения с Фунакоси с самого начала не были такими тесными, как с Одзаки. Кроме того, он не давал столько информации, как Одзаки».

Первая телеграмма от Фунакоси поступила 12 мая 1932 г.

Как следует из «Представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции помощника пристава Комата Таке», Одзаки «взамен себя рекомендовал Зорге заведующего шанхайским филиалом телеграфного агентства „Рэнго Цусин“ Ямамами Масаиоси (Ямаками Масаёси. – Авт.), который и действовал по указаниям Зорге. Далее он выяснил, что бывший тогда сотрудником шанхайского филиала телеграфного агентства „Рэнго Цусин“ Фунакоси также действовал по указаниям Зорге». «Большие затруднения», судя по всему, и состояли в том, что с Фунакоси Зорге познакомился только через Ямаками, с которым его свел Одзаки.

В письме в Центр от 3 апреля 1932 г. Зорге вернулся к теме сотрудничества японских агентов: «§ 1. Мы все очень сожалеем, что при возникновении здешнего конфликта не сумели так реагировать, как это бы нам хотелось, но нам, действительно, не везло, ибо как раз наш хороший японец – приятель не сумел пережить [остаться]. Он был принуждён оставить это место и поехать домой. В дальнейшем с ним как будто бы ничего не случилось, во всяком случае с ним не произошло всё то, что имело место с нашим первым яп[онским] приятелем, который всё ещё в санатории (тюрьме. – Авт.). И всё же это был серьёзный удар для нас, ибо потеряли единственного сотрудника этой национальности, народа…

Теперь о наших новых деловых друзьях. Оба новые, не так развиты, как предыдущие, и, конечно, в смысле надёжности далеко не так …(верны? – Авт.), как предыдущие. Но это только вопрос времени, и окончательное мнение можем иметь об обоих наших новых друзьях потом. Но, во всяком случае, надеемся одного из них широко развить. Чрезвычайно важно иметь таких сотрудников, которые владеют японским языком. Это заставляет нас ставить вопрос: нельзя ли, кроме тех, которые здесь находятся, – получить кого-нибудь в Японии, который бы приехал сюда для работы или установил связь с нами, ибо центр тяжести наших дел находится в Японии (выделено мной. – Авт.). Отсюда организовать хороший экспорт и найти соответствующий товар, конечно, трудно. Просьба продумать этот вопрос. Нельзя ли что-нибудь предпринять с вашей стороны? Мы, конечно, постараемся тем человеческим материалом, которым мы располагаем, сделать то, что сможем. Не забудьте, что мы всего-навсего в 24 часах от Японии и посещение для переговоров, установлений контакта м[ожет] б[ыть] легко и просто. …во всяком случае, просим скорейший ответ: можете ли вы что-нибудь сделать в этом отношении. Рамзай».

Текст написан от руки, поэтому в тех местах, где не удалось его прочитать, стоят пропуски.

Из этого письма следует несколько важных выводов, помимо повторённой высокой оценки деятельности Одзаки. Первый – понимание того факта, «что центр тяжести наших дел находится в Японии». Второй – того японского «человеческого материала», что имелся под рукой в Китае, явно не хватало, и Рамзай обращался за помощью к Центру. И эту просьбу он повторит ещё не раз.

Под двумя новыми «друзьями» Рамзай, видимо, имел в виду Каваи и Фунакоси. Хотя в письме от февраля 1932 г. Рамзай указывал, что № 27 в Мукдене связан с № 26: «Относительно 27 надо только сказать, что он заполучил друга в 26, который начинает там, на месте, работать для нас и одновременно является пунктом для почтовой связи».

Личность № 26 не удалось установить, известно только, что это был «японский сотрудник в Тяньцзине». Может, это был Ёсио Кавамура? Или Рюки Сёдзима, ставший в последующем сотрудником военной полиции (Кемпейтай), однако никаких документов в этот период от него не поступало.

В ходе переписки с Центром в 1932 году и в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры», составленной в Москве в январе 1933 г., «Рамзай» упоминает только Одзаки, Фунакоси и Каваи, причём последнего всего лишь один раз – в телеграмме от 10 октября 1932 г. в «Пояснении к почте № 12, к орг[анизационному] докладу» – «и. 5 – Каваки» (искажение фамилии Каваи могло произойти при зашифровке – расшифровке. – Авт.). В последующем Зорге больше не называет Каваи по фамилии и, более того, признает, что он её забыл.

В «Тюремных записках» Зорге пишет, что «ещё будучи в Шанхае, приступил к изучению Японии и намеревался стать знатоком японской истории и внешней политики».

При анализе таких проблем, «как новая политика Японии в Маньчжурии, влияние этой политики на Советский Союз, шанхайский инцидент, японо-китайские столкновения, японская экспансия в целом», по словам Зорге, «особенно много мне помогали Одзаки, Каваи и Фунакоси». Именно эти имена японских агентов были озвучены Зорге в его переписке с Центром, причём Каваи, как уже отмечалось, упоминался только один раз.

Откуда же «выплыли» остальные агенты, упоминаемые в «Тюремных записках», из которых была сформирована т. н. «японская группа» Зорге в Шанхае? Дело в том, что и Мидзуно, и Кавамура были арестованы как «участники группы» Зорге в Токио. А уже делом следствия было напомнить о них Зорге в связи с их совместным пребыванием в Шанхае, «восстановить» в его памяти то, чего не было. В ходе допросов вспомнили и об Ямаками, умершем в 1939 г. Поэтому и в «Тюремных записках» Зорге пишет, что с Мидзуно, Кавамура и Ямаками он встречался «очень редко» и не смог «почти ничего» припомнить, «о чем с ними беседовал».

Таким образом, «японская группа» Рамзая в Шанхае была создана японскими следователями.

И Мидзуно, и Ямаками и Кавамура были знакомы с Одзаки, возможно, даже давали ему какую-то информацию, но не более того. К сотрудничеству с советской военной разведкой первые двое были привлечены Одзаки значительно позднее уже с позиций токийской резидентуры Зорге, а Кавамура – в конце 1932 г. – начале 1933 г., когда шанхайским резидентом был «Пауль».

31 марта 1932 г. «Рамзай» телеграфировал в Москву о сведениях, полученных от «японского источника, вернувшегося из Маньчжурии».

После возвращения Каваи в Шанхай в Москву был отправлен обширный «японский материал из Мукдена на яп[онском] языке 18/IV».

Незнание Каваи иностранных языков существенно затрудняло работу с ним. «Поскольку он не говорил на иностранных языках, – писал о Каваи в „Тюремных записках“ Зорге, – то после отъезда Одзаки я стал испытывать трудности в контактах с ним. Помню, что в Шанхае он пригласил меня к своему знакомому Кавамура, но больше с Кавамура я не встречался и личных отношений между нами не возникло». Не исключено, что однажды при беседе Зорге с Каваи в качестве переводчика присутствовал знакомый последнего, но то, что это был Кавамура, Рамзаю «напомнили» только после его ареста.

Судя по всему, после отъезда Одзаки из Шанхая переводчиком в ходе встреч с Каваи являлся Фунакоси. Что же касается Кавамура, его, как выяснилось, неплохо знал китайский агент шанхайской резидентуры Чжан Фанъю.

В конце мая Зорге, понимая необходимость получения информации из первых рук о происходившем в Северном Китае, выступил с предложением вернуть Каваи обратно на север с целью развития агентурной сети на территории, подконтрольной Японии:

«Шанхай, 28 мая 1932 года. Наш японский информатор, работавший для нас около полугода в Мукдене, имеет возможность легализоваться в Дайрене. Полагаем, что такой опорный пункт для дальнейшего развития сети важен, вопрос связи с ним разрабатываем, его легализация обойдётся до 250 ам[ериканских] долларов. Просим Вашей санкции».

Дайрен находился на южной оконечности Ляодунского полуострова.

Ответ пришёл на удивление быстро. Уже 1 июня 1932 г. в Шанхай поступила телеграмма за подписью помощника начальника IV Управления Б. Н. Мельникова: «Согласны на легализацию яп[онского]информатора в Дайрене».

Планам «Рамзая», однако, не суждено было осуществиться. 16 июня 1932 г. он доложил из Шанхая: «Японец, которого мы предполагали отправить в Дайрен, арестован японской полицией в Шанхае. Причины выясняем».

15 июня 1932 г. Зорге писал, как всегда эзоповым языком, так как письмо передавалось курьером в Центр через Харбин: «… 5. К сожалению, мы за последние дни понесли большую потерю благодаря серьёзному заболеванию одного из наших японских корреспондентов. Это уже третий случай, что люди не могут переносить здешний климат. Двое очень тяжело заболели и лежат под особым врачебным наблюдением в больницах, а третий ещё вовремя мог избавиться от этого плохого климата. Поэтому мы еще раз должны вас спросить, не имеете ли вы здоровых и подходящих корреспондентов или можете нам таковых рекомендовать. Мы имеем только наши местные связи, и вы можете себе представить, как трудно найти в этом узком кругу подходящих людей. Мы надеемся, что наш последний заболевший человек настолько будет устойчив, как самый первый, и что его болезнь не заразит других, каковая опасность имеется в том случае, если он не такой крепкий, как первый. Но мы доверяем его конституции».

Избавившимся вовремя «от плохого климата» был Одзаки, а в больницах – тюрьмах – «под врачебным наблюдением» находились Кито и Каваи.

Японской полиции в Шанхае не удалось доказать связь Тэйкити Каваи с иностранной разведкой, и спустя несколько недель он был освобождён. Одной из причин ареста Каваи явилось его поведение и отсутствие у него к тому времени определённого занятия. В августе 1932 г. Рихард докладывал в Москву: «… 5) Хотя упомянутое в нашем письме задержание нашего японского друга было весьма вредно для нашей работы, всё же мы полагаем, что высказываемые вами опасения преувеличены. Болезнь нашего (самого первого) японского друга (Кито Гинити. – Авт.) в этом отношении была куда тяжелее.

Последний японский друг опять теперь свободен и был, как подозрительный, отправлен на свою родину. Мы надеемся через полгода приветствовать его реабилитированного. Он так же, как и № 1 и 2, держал себя очень хорошо. Он обратил на себя внимание из-за того, что он не мог указать определённого занятия и много ездил повсюду. Поэтому его для опыта взяли. Для нашей работы это было тяжёлым ударом, но в направлении ваших опасений нет. Наш теперешний единственный человек очень, очень слаб, но, однако, иначе мы ничем не можем себе помочь».

После своего освобождения Каваи покинул Китай. Вот что по этому случаю писал в августе 1932 г. Зорге: «Наши связи с Мукденом пропали. Наш тамошний японский друг был задержан при его поездке в Штеттин (Шанхай. – Авт.), и после того, как за недостатком улик его опять освободили, мы, через несколько недель, должны были совершенно изъять и освободить от нашей работы. Об этом случае мы Вам телеграфировали. Это было для нас большой потерей». На допросах после своего ареста Одзаки показал, что Каваи летом 1932 г. приезжал к нему в Осака. Не исключено, что эта встреча способствовала трудоустройству Каваи в редакции газеты «Асахи».

А претензии со стороны Рамзая были по-прежнему адресованы Фунакоси. Тем не менее новый японский агент давал информацию, которая докладывалась военному руководству, и его источниками были всё те же японские военный атташе, консул и офицеры. Это была разноплановая информация – прогноз развития внутриполитической ситуации в Японии (о готовившемся государственном перевороте в Японии) и её влияние на отношения с Советским Союзом и Китаем; состояние неофициальных переговоров между Нанкином и Токио, перспективы возобновления советско-китайских отношений и, наконец, о ходе вывода японских войск из Шанхая.

Отслеживал Фунакоси и переброски японских войск в Маньчжурию:

«Москва, тов. Берзину. Шанхай, 27 сентября 1932 года. Наш японский информатор сообщает, что в Маньчжурию будет выслана 4-я кавалерийская бригада Тойхаси и одна бригада 7-й дивизии. От 14-й дивизии в Японию возвращаются только резервисты, то есть одна треть общей численности. Р.»

Все эти телеграммы были разосланы для ознакомления Ворошилову, Тухачевскому, Гамарнику, Егорову и Артузову.

Тем не менее в своём последнем письме из Китая, датированным октябрем 1932 г., он пессимистически оценил работу с японскими агентами: «Очень малорадостны отношения с японскими друзьями. Здесь мы не смогли достигнуть успеха. Невозможно, по крайней мере так думаю я, найти хороших людей из ограниченного круга людей здесь на месте, после того как трое лучших, которых мы имели, все в большей или меньшей степени скомпрометированы. Я думаю, что вы дома должны будете уделить повышенное внимание этому вопросу. У нас здесь мало возможностей».

В «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры», составленной в Москве в январе 1933 г., «Рамзай» дал характеристику японских агентов как действовавших, так и тех, кто уже были исключены из агентурной сети.

«№ 9. Funakoschi. Морис:

Японский служащий в агентстве Ренго, около 30-ти лет. Его рассматривают в качестве сочувствующего. Уже 8 лет живёт в Шанхае. Не особенно способный и сильный человек, но так как наши лучшие силы в японском лагере потеряны, нужно его использовать и в дальнейшем. Его знания невелики, не особенно энергичен, работает для нас из симпатии к своему предшественнику, но также из-за некоторой денежной помощи, ибо жалование его невелико. Мы считаем, что, покуда все идёт гладко, он вполне надёжен и молчалив. Но если бы дела стали хуже, у нас возникает сомнение насчёт его твёрдости. Во всяком случае, в этом отношении у нас мало доверия к нему. Привлёк его Рамзай к работе при помощи разных японцев и разных обходных путей. Теперешний резидент был информирован Рамзаем относительно его ценности. Он (новый резидент. – Авт.) принял его по его собственному желанию».

И далее следовала высокая оценка прежних японских связей:

«Здесь не указаны очень хорошие бывшие японские сотрудники, – писал Зорге. – Осак [Osaki – в тексте на немецком языке. – Авт.] (Одзаки. – Авт.), и также человек, который работал хорошо для нас в Маньчжурии, а потом в Шанхае кратковременно находился под арестом, а теперь находится в Японии для новой легализации. Фамилию – забыли. Оба, главным образом Осак (Одзаки. – Авт.), очень ценный и вполне надёжный. С обоими вместе работал Рамзай лично.

Обращаем ещё ваше внимание на одного японца, который был определён в резидентуре из Америки и который сидит уже некоторое время в японской тюрьме за свои прежние связи с компартией в Америке и Японии».

Поддерживать отношения с японскими агентами для Зорге было значительно труднее, чем с другими иностранцами. Дело в том, что в городе, как и во всей стране, после агрессии Японии в Северо-Восточном Китае росли враждебные настроения против японцев, которые выражались, в том числе, в участившихся случаях нападения китайцев на японских граждан. Маньчжурский «инцидент» разжёг китайский национализм, а отдельные победы правительственных войск воодушевили китайцев, придав им отчаяния и смелости. Умиротворению китайцев никак не могло способствовать и развязывание японцами военных действий в Шанхае в январе 1932 г.

В своих «Тюремных записках» Рихард Зорге писал, что для встреч с японцами он «использовал рестораны, кафе», «а также дом Смедли» во французской концессии, находившийся по адресу: 1552, Avenue Joffre (Apt. № 102).

«Ходить по шанхайским улицам во время первого Шанхайского инцидента (январь-март 1932 г.) японцам было опасно, поэтому я ожидал их на мосту Гарден Бридж на границе японской концессии и обеспечивал их безопасность, забирая в машину или лично сопровождая до места встречи. Чтобы избежать внимания со стороны японской полиции, я почти не появлялся в японской концессии. Как самое большое исключение, я один или два раза встречался с Одзаки в кафе Хонкью (район компактного проживания японцев. – Авт.). Однако что бы ни говорилось, самым удобным местом встреч был дом Смедли, поэтому я часто и направлялся туда и с Одзаки, и с Каваи. Поскольку встречи зачастую происходили поздно ночью, я часто использовал машину, чтобы их привезти и отвезти. Кроме того, стремясь не встречаться слишком часто, я старался проводить встречи с интервалом самое малое в две недели. После того как вместо Одзаки стал работать другой японец, перенеся места встреч на оживлённые улицы иностранного сеттльмента, мы встречались, главным образом, в кафе на Нанкин-роуд или в ресторанах при крупных гостиницах. Поскольку китайцы враждебно относились к японцам, мы избегали заходить в китайские рестораны. Заранее определённые даты встреч строго соблюдались и потому обходились без использования телефона и почты. Я строго придерживался этого курса, даже если неожиданно возникало важное дело или я попадал в затруднительное положение, что было не раз. Когда я встречался с японцами, то всегда приходил один без сопровождающих иностранцев. Только один раз я познакомил одного японца с Паулем (Римм. – Авт.), так как необходимо было принять меры по обеспечению связи из-за моего отъезда из Шанхая. При встречах мы редко обменивались информацией в письменной форме, передавая её только устно. Исключение составляли отчёты Каваи».

За давностью лет в воспоминаниях Зорге произошло смещение во времени. Все вышесказанное относилось к встречам Рамзая с Одзаки в период с сентября 1931 г. по конец января 1932 г.

В декабре 1932 г. Одзаки попытался восстановить связь с шанхайской резидентурой. Предварительно списавшись с Агнес Смедли, он в конце декабря выехал в Пекин для встречи с ней. Незадолго до этого, в середине ноября, уже после отъезда Зорге из Шанхая, на север Китая был переброшен № 1 – Чжан. Результаты встречи Одзаки со Смедли на первый взгляд казались многообещающими и позволяли отказаться от Фунакоси, к которому появились претензии уже со стороны «Пауля».

19 января 1933 года из Шанхая за подписью «Джона» была направлена телеграмма, сообщавшая о результатах встречи с Одзаки: «Видались с нашим бывшим шанхайским японским информатором Осаки (запросите Рамзая). Осаки согласился дальше работать для нас в Японии, посылая информацию в Шанхай. Кроме того, привёз для нашей работы двух японцев. Одного связали в Тяньцзине с нашей там резидентурой. Другой остаётся работать в Пекине. Кроме этого, передал нам две связи в Дайрене, которые смогут быть использованы. Надеемся устранить в скором времени легализационные трудности и получить японского информатора для Шанхая.

Подробности сообщит вам Пауль в письме с почтой № 1».

«Т. Климову. Прошу зайти ко мне вместе с т. Рамзаем», – наложил 22 января 1933 г. резолюцию Берзин.

Вот что об этой встрече докладывал в Москву исполнявший обязанности резидента в своём организационном письме от 17 января 1933 г.: «Кроме того, в последних числах декабря из Японии в Пекин приезжал наш бывший яп[онский] сотрудник Осака (Одзаки. – Авт.) и встретился там с Агнес, которая нами специально была выслана туда для переговоров с Осака. По дороге (отвозил почту в Харбин. – Авт.) я встретил Агнес в Пекине и выяснил результаты её переговоров с Осака. Выясняется, что Осака сам согласен возобновить работу с нами. Во-вторых, он нашёл в Японии одного профессора, который в феврале переезжает в Шанхай на год-полтора и которого он рекомендует как своего хорошего друга и знатока японской внутриполитической жизни. С прибытием этого профессора мы намерены порвать связь с настоящим нашим яп[онским] информатором Фунакоси, который за последнее время стал весьма неаккуратным и боязливым в работе. Затем тот же Осака связал Агнес в Пекине с корреспондентом яп[онской] газеты „Асахи“ – Кавай (Тэйкити Каваи. – Авт.). Последний является приёмным сыном одного японского отставного генерала, проживающего в Пекине и сохраняющего ещё тесные связи с милитаристскими кругами Японии. Кавай уверен, что сумеет использовать для нас этого старика».

«Кавай, вероятно, сам занимается разведкой для японц[ев]?» – отреагировал на это утверждение Римма Давыдов.

В Дайрене Одзаки «нашёл двух своих приятелей». Один из них служил в таможне, а другой являлся корреспондентом японской газеты. Оба были «готовы работать с нами». «Пауль» «решил связать эту группу японских информаторов с Чжаном». Связь с китайским групповодом должна была «осуществляется через молодого японского парня Кавамура, которого Чжан лично» знал. Ёсио Кавамура и был тем упоминаемым выше корреспондентом издававшейся в Маньчжурии японской газеты «Мансю нити-нити», которого «нашёл» Одзаки.

Кто-то из перечисленных выше японцев в последующем был включён в агентурную сеть и обозначен под №№ 12 и 13.

«Чжан полагает, что в Тяньцзине он легко может на 50–75 амов открыть мелочную лавку или книжную будку, которая, таким образом, будет базой для этой группы. Я разрешил Чжану использовать эту сумму и строго-настрого запретил ему знакомиться и видеться с остальными японцами, кроме Кавамура. Если группа начинает работать, то Чжану разрешено им выдать по 15 амов в месяц. Такова картина нашей сети сейчас на севере. Если бы я знал вашу установку хотя бы в середине декабря, то на север я бы не обратил такого внимания [„Откуда взялись эти установки?! Давыдов“, – написал на полях расшифрованной телеграммы врид заместителя начальника IV управления Штаба РККА. – Авт.]. Но мне казалось, что северный Китай в ближайшее время станет ареной важнейших и крупнейших политических осложнений, и поэтому моя установка была и остаётся – что на севере должен быть кто-либо из нас или же туда нужно выслать кого-нибудь из Центра», – доложил в Центр Римм.

Реакция Центра от 2 февраля 1933 г. на телеграмму «Джона» и письма «Пауля» была положительна, но содержала требование о соблюдении осторожности в отношении привлекаемых к работе японцев:

«В отношении Озака и других японцев рекомендуем особую осторожность и тщательность разработки их и проверки как источников, лично не связывайтесь с ними, используйте Агнессу. Разработка их нас чрезвычайно интересует. Давыдов».

21 февраля Давыдов «настойчиво рекомендовал» отказаться от услуг Фунакоси: «Фунакоси за весь период его работы ничего ценного не дал, внушает нам опасения. Учтите, что японцы часто практикуют ведение разведки среди иностранцев через журналистов. Настойчиво рекомендуем отшить». – «… Фунакоси уже с начала февраля не является на свидания. Связь с ним прерываем. Выясняем, почему он не являлся на встречи», – разделил мнение Центра «Пауль» в шифртелеграмме от 24 февраля 1933 года.

Давыдов, как и Зорге, был несправедлив по отношению к Фунакоси в части передаваемой им информации. Как показало время, безосновательными оказались и подозрения Давыдова насчёт сотрудничества Фунакоси с японской разведкой.

В оргписьме от 22 июня 1933 г. «Пауль» и «Джон» доложили, в том числе, и соображения по поводу целесообразности продолжения работы с Одзаки – № 11, которому был присвоен псевдоним «Отто». Одзаки в очередной раз был скомпрометирован связями с японскими коммунистами у себя на родине: «… № 11 пал под подозрение из-за поддержания связей с друзьями на родине. Насколько это подозрение может оказаться серьёзным своими последствиями, трудно предвидеть. Думаем, что лучше Рамзаю связи с ним не устанавливать, по крайней мере, до полного выяснения положения № 11. С другой стороны, считаем нецелесообразным дальнейшее поддерживание связи с нашей стороны с № 11, т. к. результаты вследствие плохой связи мизерны. Поэтому считаем, предложение № 11 встретиться с нами снова в Китае ненужным, дальнейшую связь с ним прекратить, законсервировать дорогу к нему, в случае если вам это понадобится. Просим нас телеграфно уведомить о вашем мнении». – «Правильно», – наложил Давыдов резолюцию, касавшуюся работы с Одзаки.

Вместе с июньской почтой был отправлен «перевод и оригинал письма о суде над нашим бывшим работником Кито».

Разъяснения по поводу связей Одзаки с японскими коммунистами дал «Джон» в своём письме, датированным, так же как и его совместное с «Паулем» письмо, 22 июня 1933 г.: «Об ОТТО в Осаки.

Арестован друг Отто, но последний уверен, что полиция об этой связи не знала. Его посетил проездом в Шанхай работник КПЯ Сакамаки, о чём полиция знает. Есть провокатор в Шанх[айской] организации по связи КПЯ и КПК».

Далее «Джон» сообщил о трудностях, с которыми сталкивается Одзаки при направлении информационных сообщений из Японии в Китай и о попытках поиска источников среди военных: «Осака неблагоприятен для работы О[тто]: нельзя получать информацию о полиции и военных, поэтому он хочет перебраться в Токио. Позиция О. в газете твёрдая, но требуется осторожность. Он не имеет возможности переслать интересные материалы. В особо важных случаях он использует курьера. Письма по почте просматриваются японской цензурой. Его друг в Токио нерешителен. Он военный, отказался ехать в армию Маньчжоу-го. О. хочет скорее встретится с Кието (Гинити Кито. – Авт.), когда он освободится. О. во время летних каникул хочет ехать в Шанхай, чтобы встретиться с кем-нибудь из шанхайских работников».

За время непродолжительного сотрудничества Одзаки с шанхайской резидентурой им было отправлено из Японии «Сообщение об активизации деятельности Японии в Северном Китае», которое получило оценку «средней ценности». Это был единственный материал, полученный от него. Больше шанхайская резидентура не предпринимала попыток поддержания связи с Одзаки, несмотря на готовность последнего продолжать сотрудничество.