В 1932 г., как и в предыдущий год, Советский Союз жил в ожидании военной агрессии со стороны своих соседей на Западе и на Востоке.

В «Докладе о работе агентуры IV Управления Штаба РККА за 1930/31 г. и состоянии её к 1 января 1932 г.» были перечислены трудности, с которыми пришлось столкнуться разведке при организации работы за рубежом:

«Работа добывающего аппарата за истекший год более чем когда-либо проходила в исключительно тяжёлых условиях. Близость войны заставила все контрразведывательные организации мобилизоваться против СССР, и за последние два года мы имели и имеем налицо сплошное полицейское наступление, причём единым фронтом выступали такие организации, как „Интеллидженс Сервис“, „Скотланд-Ярд“, „Сюрте Женераль“, „Сигуранца“ и т. д. Этот полицейский интернационал всё больше и больше даёт себя чувствовать, как в смысле чрезвычайного усиления мер наблюдения и провокаций, так и взаимной информации органов охранной полиции различных стран.

Одновременно с этим в наиболее уязвимых для нас странах, как в Польше и Румынии, введены полевые суды, и мы уже за последние 4–5 месяцев имеем более чем 10 казней через повешение наших источников».

Но кроме «трудностей общего порядка», по мнению руководства IV Управления, агентурной разведке приходилось пробивать «себе дорогу через огромное количество специфических затруднений, которых не имеет и не чувствует ни одна разведка в мире». «Главнейшими» среди этих «специфических затруднений» были названы следующие:

«а) У нас контрразведка отделена от органа, ведающего разведкой. Такое рассредоточение функций разведки и контрразведки лишает возможности нашей агентуре в своей практической работе использовать результаты изучения деятельности иностранных контрразведок, собранные в ОГПУ. Это обстоятельство сильно затрудняет нашу работу и ставит её иногда под удар, когда этого можно было бы избежать. В капиталистических странах, как правило, разведка и контрразведка объединены в одном органе.

б) Если для иностранных разведок вопросы легализации не представляют большой трудности, то для нас это сложнейшая проблема. Если они пользуются настоящими паспортами своей страны, используют свои фирмы, консульства и посольства, а, следовательно, за спиной разведок стоит их МИД, то нам категорически запрещена связь с нашими организациями. Поэтому мы вынуждены наших работников посылать за рубеж по фальшивым документам („липе“, изготовленной у нас), а следовательно, получать и визы фальшивые, что, естественно, ставит нашего работника на острие ножа в повседневной своей работе.

в) Если иностранные разведки имеют в своём распоряжении большой кадр высококвалифицированных работников, которых они специализируют по отдельным вопросам и странам десятилетиями, то мы в своей работе упираемся на узкий круг лиц, ибо подбор нелегальных работников из-за незнания языков и зарубежных условий жизни крайне затруднителен. Кроме того, нередко как партийные, так и советские органы чинят нам препятствия и не отпускают тех товарищей, которые подошли бы для этой цели.

Вдобавок к этому, по причинам отрыва от партийной жизни и СССР, а следовательно, возможности разложения в капиталистических условиях наших работников мы не имеем возможности держать за границей более 2–3 лет.

г) Если в капиталистических странах служба разведки есть определённая профессия с соответствующим материальным стимулом, то наши руководящие агентурные работники избегают иметь такую „профессию“ и даже часто не желают ехать за рубеж.

д) Иностранные разведки пользуются лишь официальной диппочтой, нам же приходится в большинстве стран прибегать к нелегальным методам связи и переброски материалов /Франция, Польша, Румыния, Чехословакия, Америка, Англия, Латвия, Эстония, Шанхай/.

е) В отличие от разведок империалистических стран, мы не только не получаем помощи от наших государственных органов, но, во-первых, не имеем права пользоваться ими, и, во-вторых, имеем налицо противодействие нашей работе. В данном случае, к сожалению, даже ГПУ не является исключением.

ж) Ни одна разведка не имеет запрещения использовать для агентуры своих военных атташе, напротив, во всех империалистических странах деятельностью аппаратов военных атташе руководят II Отделы, т. е. агентурные аппараты генеральных штабов.

Кроме того, нам категорически запрещается использовать наиболее близких нам людей из братских партий, что весьма суживает базу нашей работы».

Среди перечня «специфических» трудностей присутствовали и такие, которые являлись следствием непонимания авторами Доклада, безусловно правильных, решений, принятых в 1927 г., – «отрыв» от официальных советских представительств за рубежом, «закрытие» принадлежности к Советскому Союзу и, как следствие, возникающая «проблема» легализации, которой повсеместно пренебрегали, отказ от привлечения к сотрудничеству с разведкой членов зарубежных компартий. Другое дело, везде и всегда ли эти решения соблюдались? Непонятно сожаление по поводу необходимости в большинстве стран прибегать к нелегальным методам связи, в то время как иностранные разведки пользуются лишь официальной диппочтой.

Далее в Докладе констатировалось, что и без того безрадостная ситуация усугублялось ещё целым рядом обстоятельств:

«Вышеизложенные ограничения, безусловно, резко сокращают возможности нашей агентуры, особенно если при этом учесть недостаточные средства Управления и почти полное отсутствие притока новых, пригодных для нелегальной работы товарищей. Последнее обстоятельство можно считать катастрофическим в силу того, что существующий до сего времени кадр работников всё суживается. Хотя по своему качеству они и отвечают своему назначению, но в силу продолжительности пребывания на нашей работе за рубежом в большинстве своём они провалены, а потому нередко исключается возможность их использования.

За последние два года положение ещё усугубилось, благодаря все участившимся неизбежным провалам, что требует от нас принятия срочных мер по организации новых резидентур и перестройки на ходу старых, дабы избежать новых провалов. Так, например, провалы вынудили организовать в истекшем году новые резидентуры в Лондоне, Стамбуле, Праге, Вене, Румынии и Швеции; переменить личный состав в Италии, Франции и частично Германии, Америке, Харбине, Шанхае. Такие организационные изменения и перемещения происходят перманентно».

Провалы резидентур в силу вышеперечисленного ряда причин признавались неизбежными. И отсюда на основании собранной статистики делался вывод о максимальной продолжительности пребывания сотрудников IV Управления за рубежом: «Практика нашей работы показывает, что в лучшем случае более 2-х лет работать в одной стране нашему работнику не приходится (выделено мной. – Авт.), а в большинстве стран, как Польша, Румыния, Прибалтика, – максимальный срок работы нашего агентурщика 6–8 месяцев. Понятно, что и это обстоятельство не может не повлиять на ход работы».

В январе 1932 г. исполнилось ровно два года пребывания Рихарда Зорге в Китае, т. е. он отработал максимум отпущенного срока нелегальной работы за рубежом, по истечении которого следовало отзывать работника или ожидать его провала.

Новый год начался с поисков Римма. 15 января 1932 года. «Рамзай» доложил в Центр: «По спискам пароходной компании Сальман прибыл в Шанхай 10 января из Дайрена. В „Отель де Франс“ не остановился. К доктору (Гольперу. – Авт.) до сих пор тоже не явился. В других гостиницах не известен. Срочите, имел ли он, кроме того, частные адреса, где его можно искать. Срочите его приметы».

18 января 1932 г. Центр дал пояснения по поводу прибытия Римма: «Мы условились, что Klyas Salman обязательно остановится „Отель де Франс“ или явится к доктору. Других адресов не имел. Его приметы: на вид лет 38, выше среднего роста, упитанный блондин, курносый, немного косит, довольно ярко выраженная лысина, спереди лёгкая причёска. Движения медленны. Сапог эстонский. Должен был прибыть между 10 и 17 января. Срочите первую встречу. Давыдов».

Любопытно, каким сохранился Карл Римм в воспоминаниях Рут Вернер (литературный псевдоним Урсулы Гамбургер), написанных спустя полвека: «У Пауля была круглая, почти лысая голова, маленькие глазки, дружеская улыбка. Движения его тяжёлого большого тела были медленны и неповоротливы. По лицу Пауля нельзя было догадаться о его большом уме, а его спокойствие и доброта не позволяли разглядеть в нём твёрдость и страстность революционера, которые он неоднократно доказывал и проявлял». Совпадение описания внешности Римма начала 1932 г. с его портретом пятидесятилетней давности (если убрать идеологическую окраску) свидетельствует о цепкой памяти Урсулы и позволяет доверять её описаниям сотрудников и агентов шанхайской резидентуры, с которыми Урсуле довелось столкнуться, находясь в Китае.

21 января из Шанхая пришла телеграмма, возвещавшая о благополучном завершении поисков: «Сальмана, в конце концов, благополучно нашли. Рамзай». Переживали в связи с исчезновением Римма не только в Шанхае, но и в Москве, о чем свидетельствовала резолюция на телеграмме помощника начальника IV Управления – начальника 2-го Отдела: «Давыдову. Ну, и слава богу! Таиров».

Однако Центр не удосужился потребовать от «Рамзая» объяснений Римма по поводу его исчезновения из поля зрения резидентуры свыше десяти дней и о выводах, к которым пришёл шанхайский резидент в связи с этим явно настораживающим событием. Если «Рамзай» и провёл расследование, то он не счёл нужным информировать руководство о его результатах.

12 января 1932 г. «Рамзай» доложил в Москву, что от шанхайских кругов, близких к атаману Семёнову, поступило «заманчивое» предложение: «Имеем предложение купить от белогвардейцев тайные материалы Семёнова. Договор с генералом Хондзио, переписку и другие. Доказательство правильности получили: будто бы личное письмо Семёнова, но, не зная характер его почерка, не можем с уверенностью судить, не подделка ли это. Первое предложение 10 000 амов. Покупкой заинтересованы будто бы также американцы. Срочите Ваше мнение».

«Было бы интересно приобретение материалов белых, однако сумма сумасшедшая. Более пятисот, повторяю пятисот, амов нельзя тратить и то при уверенности достоверности. Примите предосторожности при связи с белыми», – отреагировал В. Х. Таиров на поступившее предложение.

В конце января Зорге запросил Центр о разрешении увеличить расходы на содержание резидентуры до 2 тыс. американских долларов. Просьба обосновывалась расширением разведдеятельности в Пекине и Маньчжурии, появлением возможностей получения сведений и документов за счёт новых источников в Нанкине и Ханькоу, прибытием нового работника, увеличением числа поездок и низким курсом американского доллара.

3 февраля в Шанхай пришла телеграмма, сообщавшая, что в Китай прибывает новый сотрудник IV Управления, с которым следовало установить связь: «Примерно после двадцатого проездом будет у Вас один товарищ, назовем Макс, и свяжется [с] Вами через Доктора, которого надо предупредить. Он зайдёт к Доктору, передаст привет от Гришки и попросит связать с другом Гришки, то есть с Вами. Своевременно организуйте это дело. Едет Макс с нашими документами представителем ТАСС в Нанкин. Необходимо организовать с ним связь.

Срочите, поняли ли? Таиров». Под «Доктором» подразумевался один из братьев Гольпер.

Овадис был мужем «Джо», сотрудницы шанхайской резидентуры Гурвича-Горина, и в конце 1929 г. всерьёз рассматривалась возможность его направления для работы в Шанхай. Однако все планы, связанные с командировкой Овадиса, были перечёркнуты болезнью «Джо» и её преждевременным отзывом из Китая.

В 1932 г. в Китай Овадис прибыл под фамилией «Чернов».

Зорге уже поддерживал связь с представителем ТАСС Ровером, который, однако, не являлся представителем спецслужб, и такие контакты были оправданы в глазах окружающих, учитывая, что Зорге изначально прибыл в Шанхай как журналист и круг его общения был чрезвычайно обширен. Связывать же вновь прибывшего разведчика, официально заявленного как советского представителя, с нелегальной резидентурой было не лучшим решением, не говоря уже о том, что это являлось нарушением решений вышестоящих инстанций. Но, как выяснилось из доклада Овадиса о его пребывании в Китае, другого решения, по мнению руководства, на тот момент не существовало. В частности, Овадис отмечал, что его командировка в Китай в начале 1932 г. по линии ТАСС была вызвана нарастанием крупных событий в Китае в связи с японским вторжением в Шанхай. В управлении Овадис получил указание связаться с шанхайским резидентом «Рамзаем» и в дальнейшем поддерживать всеми доступными средствами связь с этим аппаратом, через который следовало передавать всё, что могло интересовать Центр. Других каналов связи, за исключением шанхайской нелегальной резидентуры, не было из-за отсутствия тогда дипломатических отношений с Китаем.

По приезде в Шанхай Овадис выяснил, что разговоры об эвакуации нанкинского правительства сильно преувеличены, и избрал местом своего пребывания Нанкин. После свидания с Зорге, с которым он связался через Гольпера и Стронского, Овадис выехал в середине марта в Нанкин, договорившись о способах связи в дальнейшем. Было обусловлено, что связь будет поддерживаться в основном через тогдашнего представителя ТАСС в Шанхае Ровера, который время от времени встречался с «Джоном» (Стронским).

Прибыв в Нанкин, Овадис оказался в очень трудном положении, будучи первым советским представителем в Нанкине и единственным иностранным корреспондентом, не владевшим китайским языком, который для работы в Нанкине был совершенно необходим.

Полицейское наблюдение за ним, по словам самого Овадиса, доходило иногда до «анекдотичных размеров», которые заслуживали особого описания. В этой обстановке крайней подозрительности ему приходилось завязывать знакомства и связи, что давалось очень нелегко, поскольку его окружили несколькими гоминьдановскими шпиками, говорившими по-русски, учившимися когда-то в Советском Союзе и навязывавшимися ему очень упорно.

После четырёхмесячного пребывания в Нанкине, когда связи Овадиса начали налаживаться, его перебросили в Шанхай, несмотря на все протесты. Там он восстановил личную связь со Стронским, систематически обмениваясь с ним добываемой информацией, поступление которой к тому времени значительно расширилось. Кроме того, в функции Овадиса входила и организация перебросок китайцев, отправляемых компартией Китая и Дальбюро в СССР на учёбу на пароходах, курсировавших между Шанхаем и Владивостоком.

Связь с советским разведчиком под прикрытием корреспондента ТАСС, да ещё и решавшим задачи в интересах китайской компартии, была опасна для нелегальной резидентуры «Рамзая». Очередной раз Центр использовал единственный жизнеспособный канал связи в Шанхае, перегружая и засвечивая его дополнительными контактами и задачами.

Осенью 1932 г. Овадис был снова переброшен на новое место, на сей раз в Мукден, где пробыл около четырёх месяцев. Информацию, которую собирал в Мукдене и во время частых поездок в Чанчунь, он передавал в Харбин, куда с этой целью совершил несколько поездок.

Развитие событий в Китае поставило перед Рамзаем вопрос об организации связи с Центром. 5 февраля 1932 г. он запросил Москву: «Просим сообщить адрес в Европе, куда в крайнем случае могли бы переслать почту в книжках морем. Сообщите, возможна ли линия Чанчунь – Харбин для поездки курьера с почтой? Здешние события совсем нас отрезали Нанкином и всеми другими связями».

11 февраля Москва дала пояснения по поводу организации связи:

«В Шанхай, тов. Рамзаю. На линии Чанчунь – Харбин японцами проводится строгий контроль. Почту можно отправить лишь курьером, обладающим крепким сапогом.

Явку [на] Германию дадим. Берзин».

И дали для почты, отправляемой морским путём, адрес F. Mehlis, владельца булочной в Гамбурге. Предусматривалась, что почта будет направляться с курьером, так как был предусмотрен пароль и отзыв.

Почту же на север повез «Джон», с ориентировочным прибытием на место в двадцатых числах февраля. В этой связи «Рамзай» телеграфно запросил «приготовить письма, деньги для работы, 700 амов для легализации Джона». Для легализации Пауля необходимо было «также 500 амов».

«Рамзай» остался неудовлетворён ответом Центра по поводу адреса в Германии, так как он имел в виду отправку почтой легальной литературы без сопровождающего:

«Шанхай, 22 апреля 1932 года. Вы обещали послать берлинский адрес для посылки книг и легальных рукописей. Вопрос становится актуальным, ибо у нас накопилась серия китайских уставов и наставления и топографических карт. Фотографировать их нет сил и смысла. Просим срочить ответ».

«II. Дайте срочно берлинский адрес Рамзаю», – распорядился Берзин 23 апреля 1932 г.

В февральской почте № 7 шанхайской резидентуры помимо оргписьма резидента находились ещё два личных письма «Пауля» и «Джона», в которых они поднимали проблемы и служебного, и личного характера, проблемы, часть из которых Рамзай, зная содержание этих писем, предпочёл обойти молчанием в своём послании. Как правило, речь шла о личных просьбах авторов писем.

Так, в письме, датированном 19 февраля 1932 г., недавно прибывший в Шанхай Римм обращался к «Дорогому Давыдову!» (подобное обращение свидетельствовало об уровне отношений адресата и корреспондента), дал оценку складывавшейся ситуации и руководству резидентурой Рамзаем (насколько он мог войти в курс дела менее чем за месяц):

«… От Рамзая этой почтой получишь подробную организацию нашей фирмы со всеми филиалами. Я не ознакомился с его легендой, но думаю, что она не будет достаточно полной. Там, по всей вероятности, придётся ещё в дальнейшем вносить дополнения. Но, во всяком случае, картину ты будешь иметь. Количественно наша фирма может тебя даже поразить, но насчёт качественной стороны нужно ещё поработать, ибо почти все связи новые. Большим недостатком и трудностью в работе является тот факт, что почти все связи являются текущими – сегодня они в твоём распоряжении, а через некоторое время в связи с местными пертурбациями все они могут полететь вверх тормашками. Насчёт плохой связи с провинциальными филиалами мне не приходится распространяться. Это ты можешь сам себе легко представить. Только что прочёл твою последнюю телеграмму, где возмущаешься скудостью информации о злободневных событиях. Дело в том, что мы не были на месте подготовлены к настоящим событиям. К обеим сторонам у нас к началу событий не было ни одной связи. Только теперь наклёвывается кое-что и, по всей вероятности, на № 25 мы сумеем дать, если не полностью, то по некоторым пунктам исчерпывающий ответ».

«Знаешь, Вася, – признавался Римм Давыдову, – мне страшно мешает в работе незнание англ[ийского] языка. Прилагаю все усилия, чтобы к маю уже преодолеть эту трудность».

«С местными ребятами, – писал Римм, – отношения хорошие – Рихард и Зеппель тоскуют по родине. Первый уже разочарован, что к маю не может выехать домой. Он, в самом деле, уже здорово измотался. Из его доклада ты видишь, что вся работа лежит на его плечах. Принципа распределения труда он не сумел провести по той простой причине, что ни один из его сотрудников не владел соответствующим языком. Некоторых связей он просто не может передавать другим, ибо они его личные друзья. Тут придётся ещё много поработать, чтобы создать что-нибудь постоянное, стабильное».

Итак, «Пауль» свидетельствовал об измотанности «Рамзая», о том, что он рвётся на родину – в Москву, и о том, что всё «лежит на его плечах».

Римм остановился в письме и насчёт своей легализации:

«В одной из депеш мы упомянули, что на мою легализацию нужна тоже известная сумма. Но можно это устроить ещё дешевле для меня, здесь проще. Дело в том, что я имел в виду открыть мастерскую дамского платья в компании одной еврейки – Пастернак – родом из Минска, сестра замужем в Ленинграде. Такую лавчонку или мастерскую можно открыть на 250 ам. дол., аренда помещения 30–35 д. в м-ц. Но если бы я выехал сюда со своей женой, то это дело можно было бы организовать без всяких дополнительных расходов, т. е. без ежемесячной аренды, ибо такие мастерские отпускаются и с квартирой. Вася, покумекай, если можешь, направить сюда мою жену, то вопрос моей легализации значительно упростится.

Со следующей почтой я пошлю материал по моей специальности.

Привет Старику и Жоржу».

Вряд ли создание мастерской прикрытия в компании с белоэмигранткой было лучшим решением вопроса легализации Римма. Да и дешевизна этого предприятия была весьма сомнительна, так как в случае приезда жены Римма ей пришлось бы платить содержание как сотруднице резидентуры, что в конечном итоге и произошло.

Стронский в своём письме, отправленном февральской почтой, коснулся целого комплекса вопросов от технического состояния самой почты до своей легализации.

«Надеюсь, что настоящая почта, – писал „Джон“, – в техническом смысле Вас вполне уже удовлетворит, а в дальнейшем нам, видно, придётся посылать Вам всё в непроявленном виде, т. к. фильмы находятся слишком долго в пути и затягиваются туманом. В одной из телеграмм мы Вас запрашивали об этом, было бы очень интересно для нас, если Вы справитесь в фотоотделе и сообщите нам их мнение, а также есть ли средство против этого. (Для нас пересылка в непроявленном виде имеет большое преимущество). Должен обратить Ваше внимание, что Ваш Беддекер слишком устарел и при присылке новых друзей пользоваться им нельзя, как показала путаница с приездом Пауля. (Гостиница, им выбранная, – это полубардак)».

Судя по всему, «Джону» перед отъездом была поставлена задача дать характеристику таможенного и паспортного контроля при прибытии в Шанхай и последующего устройства в гостинице. В этой связи он писал в своём письме:

«… Формальности при въезде в Шанхай следующие: 1. На пароходе получаете для заполнения анкетный лист для кит[айской] таможни на англ[ийском] языке (фамилия, профессия, количество и род багажа, ценности, оружие и т. д.). 2. При выходе на пристань проверка паспортов и виз (не всегда) и проверка багажа. Это всё. Дальше набрасывается целая куча кит. шоферов с предложением автомобиля. Цены у них в пять раз дороже обычного тарифа, приходится торговаться. За 3 мекс[иканских] доллара обычно едут. В гостинице надо записаться: фамилия, профессия, откуда прибыл, национальность. Паспортов в гостиницах предъявлять не надо. Рекомендуется приезжающим не просиживать в ожидании весь день в комнате, а принимать более деловой вид. Выходить примерно к 10–10.30 утра в город, в кофейню, которых на Нанкин-улице в коммерческом квартале имеются три европейские Marcel, Chocolat Shop и Bianchi, или в бар, который имеется при каждой гостинице и, кроме того, разбросаны в коммерческой части города.

Мы, если навещаем разыскиваемых друзей, то до 10 ч. утра, в обед или после 6 ч. вечера».

Доложил «Джон» и о крахе своей первой попытки легализации:

«Импортное бюро, которое я открыл, рассчитывая провести деловую сторону при помощи доктора (один из братьев Гольпер. – Авт.), придётся закрыть. Доктор просто подвёл, и из предложенного им заранее дела ничего не выйдет. По всей вероятности, рассчитал, что при этом слишком мало будет для него прибыли. На месте решено, в связи с новым приятелем (коммерческий директор большой фирмы), что я открою магазин электрических и фотоизделий. Это удастся при его помощи провести относительно с небольшой затратой денег, и в смысле легализации будет тоже лучше, т. к. дело будет не дутое».

Сообщил «Джон» и о каком-то «тёмном деле», связанном с пропажей денег и каким-то боком имевшим отношение к консулу, видимо польскому, так как Джон въехал в Китай по польским документам: «Второй слабый пункт у меня – это по отношению к консулу.

Из-за известной Вам истории о краже мной, будто бы, 1000 дол. получилось довольно натянутое отношение. Очень бы пригодилось какое-нибудь рекомендательное письмо из Польши (от какой-нибудь большой фирмы, коммерческой палаты и т. п.), где просто указывалось бы, что я в финансовом смысле заслуживаю доверия.

Не знаю, сможете ли Вы что-нибудь подобное устроить. Во всяком случае, прошу об этом сообщить, т. к. иначе не выкроить такую бумажку. Отрицательное в этом случае, что мне придётся связаться со знакомыми или родными в Польше для этого. До сих пор ни с кем не переписывался и никто там не знает моего местонахождения».

Об этой истории Рамзай умалчивал в переписке, и последовавший ход событий показал, что никаких рекомендательных писем из Польши не присылалось, и вопрос об отношении с консулом больше не поднимался.

«Джон» поднял вопрос и о направлении своей жены, которая находилась на партийной работе в Польше, в Китай:

«Во время отъезда из дома я говорил с тов. Та[ировым] о приезде моей жены ко мне. Принципиально тогда, кажется, никаких возражений не было. Теперь ставлю этот вопрос снова перед Вами: согласны ли Вы на её приезд в Шанхай? Помимо чисто личных соображений, должен обратить Ваше внимание, что жена моя здесь весьма бы пригодилась в деле. Она партийная работница с продолжительным стажем, за которую я, как и другие известные тт. могут поручиться.

При здешнем [дефиците] вспомогательных верных людей и квартир это не мешает иметь [на] одну больше. Кроме того, при открытии моего магазина мне придётся нанять человека, т. к. из-за работы я не смогу сидеть в деле с утра до вечера. Думаю, что лучше тогда иметь своего человека, чем чужого, при наших тесных сношениях и „странной“ работе.

Думаю, что жене, в случае Вашего согласия на её приезд, удастся получить нормальным образом польский заграничный паспорт».

Обоснование Стронского как две капли воды походило на аргументы Римма – приезд жены помогал решать вопросы легализации и давал сплошную экономию финансовых средств. При открытии «моего магазина», писал Стронский, придётся нанимать человека, так как из-за своей разведывательной деятельности он не сможет сидеть в магазине с утра до вечера. И в этой ситуации лучше было иметь своего человека, чем чужого.

Вопрос о приезде жены Стронского (а потом и Римма) в Китай стал предметом длительной переписки Зорге с Центром.

Только в феврале 1932 г. Зорге с почтой № 7 (получена в Центре 14 апреля 1932 г.) представил «схему всех наших связей, с подробными данными относительно людей, с которыми мы связаны» (о чём в своём письме Давыдову упоминал «Пауль»).

Вначале требуется сделать несколько существенных замечаний.

Первое – старые связи шанхайской резидентуры были «разрушены», и Рамзай приступил к созданию новых.

Второе – не только в начале 1932 года, но и в течение всего этого года, вплоть до отъезда Зорге из Шанхая (ноябрь 1932 г.) – подавляющее число связей поддерживалось одним «Рамзаем». Только некоторые из них к отъезду Рамзая были переданы на руководство «Паулю» и «Джону». И потому, как человек деликатный – никогда за всё время своей работы он не дал отрицательной характеристики своим подчинённым и коллегам, – он нашёл объяснение, и не одно.

Вот что по этому поводу писал сам шанхайский резидент:

«Вас, может быть, удивит, что все связи поддерживаются мной лично, и, как будто бы, нет никакого разделения работы между Джоном, Паулем и Зеппом. На Зеппа же, вообще, не приходится рассчитывать как на мастера (радиста. – Авт.). У Джона и Пауля дела таковы: Пауль ещё почти не знает английского языка. Этот же язык является просто необходимой предпосылкой. У Джона дело обстоит уже несколько лучше, но всё же его познания в английском языке ещё недостаточны для принятия связей, которые, за исключением очень небольшой части, поддерживаются при помощи английского.

Вторая причина, которая касается только части связей, следующая: эти связи были получены благодаря долгому знакомству и основаны, даже в тех случаях, когда финансовые вопросы играют иногда известную роль, на личных отношениях. Последние могут быть созданы только очень медленно и постепенно. Без этого оттенка личных отношений, дружбы или удачной мистификации, во многих случаях просто нельзя ничего поделать, и деньги здесь ничему не помогут (выделено мной. – Авт.). Но так как Пауль и Джон здесь не очень давно и оба не знают языков, вопрос личных отношений, разумеется, ещё труднее им разрешить, чем разрешить их вообще. Это, следовательно, является причиной, почему я всё ещё сам поддерживаю все связи. Однако я совершенно убеждён в том, что, по крайней мере, Джон в течение ближайших 2-х месяцев будет в состоянии взять у меня значительную их часть. Так как моя другая работа, конечно, чрезвычайно страдает благодаря постоянным встречам и беготне. Я качественно мог бы сделать больше, если бы на моей шее не было бы такого количества связей».

И ещё одно общее замечание – это чрезвычайная благожелательность по отношению к своим соратникам, что отмечало всю долголетнюю деятельность Зорге в разведке. «Наш новый друг Пауль прибыл. Мы рады, что он, как и раньше наш друг Джон, является не только прекрасным работником, но и замечательным товарищем. Это очень важно», – такими словами начинал своё письмо в Центр Рихард. И ещё одна ремарка: умение «Рамзая» строить отношения со своими помощниками, в том числе и имевшими прочные «тылы» в Центре.

Далее в февральском оргписьме 1932 г. Зорге представил «описание отдельных номеров по порядку», оговорив, что «там, где должны быть приведены особые данные, дополнения и указания будут даны, очевидно, только по телеграфу». Речь, в первую очередь, шла о фамилиях, а также о месте работы/службы и о названии организации. Расшифровка номеров, приведённых в оргписьмах, направлялась следом шифртелеграммами. В приводимых характеристиках агентов по тексту к номерам даны полученные телеграммой фамилии со ссылкой на автора. И ещё некоторые характеристики агентов из «ядра» резидентуры, приведённые ранее со ссылкой на «Характеристику лучших связей шанхайской резидентуры» (составлена Зорге уже в Центре в январе 1933 г. по состоянию на 1 октября 1932 г.), не в полной мере идентичны тем, что будут приведены далее, – хотя они где-то повторяют, но и где-то дополняют друг друга.

«№ 1. (Чжан Фан-ю. – Авт.) – является моим ближайшим местным и туземным сотрудником. Мы знаем друг друга уже с юга, где мы не работали вместе, но где я с ним завязал первые связи, которые постепенно развивались. У него есть следующие связи в кругах местных знакомых: здесь на месте он связан вместе с 1а (тесть Чжана. – М.А.), который связан с 19-й армией, а именно связи в высших кругах, как секретарь Чэнь Миншу (бывший командующий 19-й армией) и работники пропаганды вокруг этого человека, с 1-б (человек Ван Цзинвэя. – Авт.), который, со своей стороны, имеет связи с левыми кругами и в последние недели очень усердно для нас работает и как раз теперь намеревается создать связи в Хэнань, а именно с 1-й дивизией, где он имеет близкого друга № 32. Его связи (№ 1. – Авт.) с (… не поддаётся прочтению. – Авт.) слабее и идут к некоторым людям Фэна (Фэн Юйсяна. – Авт.).

№ 1 нами оплачивается, он получает от нас жалованье, так как он целый день работает на нас, является, так сказать, постоянным работником. Кроме нашего города, он поддерживает связи с …(нечётко в тексте, сочетание цифры с буквой, обозначавшее Нанкин. – Авт.) через свою жену, которую мы устроили в этот „офис“ (министерство иностранных дел. – Авт.). К сожалению, её положение довольно незначительно, так что практически мы узнаем очень мало ценного. Зато она чрезвычайно ценна в качестве организационного центра и в качестве связиста с некоторыми нашими неаполисскими (нанкинскими. – Авт.) источниками. Она частично лично приносит нам вещи от различных источников в качестве служащей указанного ведомства. Мы очень задумываемся над тем, не смогли бы мы у неё устроить фотографию, где можно было бы на месте делать некоторые работы, так что нам в некоторых случаях можно было бы обойтись без копирования и приносить туда даже чрезвычайно объёмистый материал. Следующая связь имеется с тамошним 20 (арсенал в Нанкине. – М.А.), который уже доставлял нам материал в массовом количестве. Его перевод в Гамбург (Гонконг. – Авт.), благодаря закрытию его тамошнего предприятия теперь стал невозможен. Другая связь № 1 является одним человеком (№ 21 – связь к офицеру военной академии. – Авт.) в Неаполисе, который так же как и № 22 (№ 21 – связь к офицеру военной академии. – Авт.) имеет связи с производством. Кроме того, 21 имеет связи с 50 (Наньчан. – Авт.) и 51 (Фантун? – Авт.), которые, однако, до сих пор использовались только частично».

«№ 2 (Лю Иепин. – Авт.), работает для нас только отчасти, делает по большей части переводную работу, но одновременно имеет связь с 22 (связь к офицеру военной академии в Нанкине. – Авт.), которая для нас становится всё плодотворнее. Одновременно этот 22 имеет также хорошие связи с …? и начинает нас снабжать совершенно исключительным материалом. Его дальнейшие шаги в отношении 53 (штаб гарнизона в Нанкине. – Авт.) также уже начаты. Другая связь № 2–23 („секретарь Гоминьдана“. – Авт.), в настоящее время очень мало дающая, так как этот человек заработал очень много денег на делах больных (супруги Руэгг-Рудник. – Авт.) большого дома (представителей Коминтерна в Китае. – Авт.) и теперь разленился. № 2 также принадлежит к тесному кругу моих туземных сотрудников, которым я доверяю».

Если выражение «поддерживает связь», «имеет связь» применительно к Чжану обозначало, что он сначала привлёк к сотрудничеству этих людей, а в последующем поддерживал с ними связь, то применительно к Лю это обозначало, что он выступал в качестве связника с людьми, завербованными всё тем же Чжаном.

«Также и № 3 (Сяо Пинши. – Авт.), которого мы в ближайшее время должны перевести на юг, он также относится к моим исключительно доверенным людям. У него здесь на месте, т. е. в Штеттине (Шанхай. – Авт.), имеются связи с 3-а (китайская механическая мастерская. – Авт.), который имеет связи с 54 (военное министерство. – Авт.) и уже дал некоторые, хотя и немногочисленные материалы. Человек несколько ленив, если бы захотел, мог бы дать много больше. Он работает не за деньги, а так – из „дружбы“. Кроме того, № 3 имеет связи с туземным адвокатом (3-б. – Авт.), который, со своей стороны, имеет довольно хорошие связи с японцами. Пригоден только в качестве источника информации. Наконец 3 имеет связи с 3-с – солдат (78-й дивизии. – Авт.), который стал давать очень хорошие данные относительно своей войсковой части и от которого мы много ожидаем, если он ещё в живых».

Первые номера в нумерации китайских сотрудников резидентуры, выступавших в качестве групповодов, свидетельствовали об их важности. Об их близости к Рамзаю свидетельствовал и тот факт, что двоих из них Макс Клаузен в своих воспоминаниях называл адъютант Рихарда № 1 и адъютант Рихарда № 2. Конечно, речь шла о Чжане и Сяо.

«Связь № 4 – известные журналисты, по количеству является одним из самых лучших источников информации через непосредственную связь с важнейшими местными журналистами, политиками, а также и с иностранными кругами. Фиксирование разговоров с ними, которые мы обязательно и подробно получаем, уже часто представляло для вас значительную ценность. Связь имеет только то затруднение, что дело идёт об очень сложном, больном и также находящимся под большим наблюдением человеке (Агнес Смедли. – Авт.). Сотрудничество очень плодотворное, но чрезвычайно трудное и очень опасное. Круг знакомств этого лица, благодаря своеобразию личности, может быть почти безгранично широк, только не до официальных британских и американских кругов, которые относятся к этому лицу очень отрицательно и с большим недоверием. В значительной степени значительная продукция этого источника зависит от моих лично с ним отношений. Это лицо, правда, стало бы работать и с другими, но интенсивно только тогда, когда налицо имеется моё личное доверие и моё личное знакомство».

«Ещё больше это касается № 5 („высокий кит[айский] чиновник Чэнь“. – Авт.). Этот имеет знакомства, доходящие до высоких правительственных кругов, и что очень важно, также и в оппозиционных к правительству кругах. Однако он даёт известное ему и всё, что он узнаёт, в большом количестве только тогда, когда он имеет личное доверие. Длилось больше года до тех пор, как он стал давать мне очень много из того, что ему известно. Теперь всё регулярнее. Этого человека было бы ещё труднее передать, чем № 4». Речь шла о профессоре Чэнь Хансене (№ 112, «Хан»).

Под № 6 у Зорге проходил Ходзуми Одзаки, его характеристика, а также характеристики других упоминаемых в письме японцев приводятся отдельно.

«№ 7 является связью к представителю большого дома, личность которого, к сожалению, очень часто меняется, Однако кто бы это ни был, у нас имеется связь, тем или иным способом». В конце декабря 1931 г. в Шанхай заехал очередной представитель Большого дома «комсомолец» Стефан Цвиич (Юлиус, Андрей), который «продержался» в Китае всего лишь год.

«№ 8 (Урсула Гамбургер. – Авт.) пока что может быть использован[а] только в качестве места встречи. Предоставляет нам дом и свои услуги. Так как он[а] живёт только в скромных условиях, он[а] не может быть использован[а] для более крупных финансовых связей [целей]».

«№ 9 (доктор Войдт. – Авт.) в противовес № 8, которого мы достали только в последнее время. Во-первых, он связан со всем торговым миром в качестве руководителя важного концерна. Во-вторых, он имеет такие возможности помочь нашим людям в отношении создания положения (легализации. – Авт.), в-третьих, он согласен держать на своём текущем счету для нас деньги до 1000. Если дело будет касаться более крупных сумм, он предоставит нам текущий счёт своей фирмы. Мы выжидаем несколько недель для того, чтобы дальше за ним понаблюдать и его обработать, чтобы совершенно в нём уверившись, подробно вам о нём сообщить для дальнейшего и более широкого использования».

«№ 10 (барон Жирар де Сукантон, близкий сотрудник Семёнова. – Авт.) является ещё более умным из здешних проходимцев, но и самым опасным. …Кроме того, он теснейшим образом связан с № 11 (германский инструктор Мёлленхоф. – Авт.) – доктор и его брат здесь на месте».

«№ 13 (сотрудник американского торгового атташе Арнольда в Шанхае. – Авт.) – является новым достижением, который очень хорошо и усердно для нас работает, правда в надежде, что через некоторое время мы поможем ему перебраться в центр и там учиться. В былые времена он являлся членом клуба у себя на родине. Материал от него вы уже неоднократно от нас получали».

«№ 14 (немецкая община и консульство. – Авт.) – мои собственные связи с моими земляками, начиная с консульства и до отдельных лиц здешней общины. Через наши многие другие связи эти мои земляки выявляются как очень малоценные с информационной стороны. В настоящее время мы знаем уже гораздо больше, чем они. Целью наших стремлений является только возможность строиться в некоторых больших фирмах, чтобы быть настолько в состоянии контролировать военные поставки для этой страны, поскольку они идут через их руки, Кроме этого от них много пользы не будет».

«№ 15 („Макс“, представитель ТАСС. – Авт.) – является также совершенно новым достижением. Мы делаем с ним наши первые попытки, но они не сулят больших надежд».

«Здесь на месте мы имеем очень хорошие связи с № 17 („Лия“, Сун Цинлин – вдова Сунь Ятсена. – Авт.), – отмечал Рамзай. – Я встречаюсь с ней приблизительно один раз в каждую неделю. Всё же со времени её возвращения она очень изолирована и может быть использована только в качестве информационного источника. Она не может доставлять нам материал».

По оценке Зорге, «связи здесь на месте» являлись «преимущественно информационными и в очень малой степени документальными». Сам Зорге вкладывал в эту фразу, потерявшую после перевода и расшифровки всякий смысл, то содержание, что в Шанхае от агентуры поступало мало документальной информации, по большей части информация была устная.

«На юге» – в Кантоне и Гонконге – у шанхайской резидентуры имелось «два прекрасных туземных работника», с которыми была установлена «связь при помощи поездок, через 4–5 недель». Речь шла о Цай Юншан и её муже Тун Шаомине. «К сожалению, один из них очень тяжело болеет лёгкими и, вероятно, вскоре будет неработоспособным, – писал о Туне Зорге. – Они имеют постоянным местопребыванием 57 (Кантон. – Авт.) и 58 (Гонконг. – Авт.), теперь уже создали регулярную связь с 29/28 абс („28 и 29 – тесные кит[айские] родственники в Кантоне и Гонконге“. – Авт.) и систематически расширяют эти связи, они уроженцы 57 и имеют поэтому очень много знакомых родственников. Политически, к сожалению, они несколько слабы в отношении познания материалов. Оба очень надёжны и я считаю их работниками вполне заслуживающими доверия. Они находятся у нас на постоянной службе. Нет никакого сомнения в том, что если не случится ничего особенного, можно будет ожидать ещё гораздо более широкого развития в ближайшие месяцы, в особенности, в нашей работе на юге. Поэтому мы уже думали об организации новой мастерской (радиостанции. – Авт.). Мы начали подготовку брата № 3 в специальной для этого школе. Во всяком случае, это займёт ещё несколько месяцев. Брать кому-нибудь из нас специально для этого уроки не стоит, так как наши оба друга самостоятельны и, как уже говорилось, поддерживают со мной личную связь приблизительно каждые 4–5 недель. Тогда мы всё обсуждаем и распределяем задания. Маленькая мастерская была бы хороша только потому, что в промежутки времени письменная связь чрезвычайно ненадёжна, хотя мы уже выработали собственный небольшой шифр».

На начальном этапе находилось развёртывание работы в северо-восточном Китае: «В самом начале находятся наши отношения с 24 (агент в Пекине. – Авт.). Человек работает для нас только три месяца. У него также есть своя собственная связь в 25 („бригада войск Чжан Сюэляна“. – Авт.), которая, однако, не имеет связи с уже упомянутым выше техническим работником. Его источник установил довольно хорошие связи с 59 (19-я армия. – Авт.), и мы ожидаем дальнейшего развития в этом направлении. Кроме того, он вновь установил связь с 24а, что, возможно, даст хорошие результаты, так как дело идёт о высоком чиновнике. Далее совсем новые и ещё не дающие больших результатов связи 24 простираются до 60 (Сиань, административный центр провинции Шэньси. – Авт.) и 61 (провинция Шаньси. – Авт.). Материал, который мы вам до сих пор посылали, разумеется, ещё слаб, но, как говорилось, три месяца здесь очень малый срок, начало всё же положено. До сих пор мы не относили совершенно эту местность к району нашей деятельности, а то мы уже давно сделали бы эту попытку. На этих днях мы сделаем новую попытку через № 1».

«Очень слаба наша работа в Гамбурге (Гонконге. – Авт.)», – констатировал Зорге.

«Нашу старую связь, которую мы приняли от Шерифа (в Ханькоу. – Авт.), мы погнали к черту, она никуда не годна. Теперь у нас имеются 30 и 31, от которых мы не ожидаем многого». № 30 имел положение в «тамошнем банке». «31 относительно новый, только начинает, он туземный адвокат, который делает работу для нас, между прочим, за небольшие деньги. Следовательно, здесь наш самый слабый пункт, хотя мы отдаём себе полный отчёт в важности этого пункта, эти связи, разумеется, слишком слабы. Однако не следует забывать, что мы до сих пор ещё имеем почтовую связь, что очень затруднительно, так как имеется строгая цензура. Однако мы вам обещаем дальше работать в направлении этого пункта», – заверял Центр Рамзай.

Были установлены и первичные связи в ряде провинций Китая. Так, только начала «работать» связь № 33 в провинции Хэнани. Как «случайную связь» определил Зорге источник в дивизии, расквартированной в провинции Хунань, «так как почтовые посылки совершенно исключены, только от времени до времени удаётся устанавливать связь».

№ 34 (инструктора в Ханькоу. – Авт.) являлся коллективным номером, так как представлял собой ряд «связей с профессорами, как № 11, с которым я сам очень дружен». «В информационном отношении мне предоставлены многие возможности, когда я туда приезжаю», – отмечал Зорге.

«Время от времени» шанхайской резидентурой поддерживалась «связь с 60 (Сиань. – Авт.), где мы имеем двух друзей, которые иногда вспоминают о нас, – одного офицера и одного учителя».

«В отношении этих внешних связей мы придерживаемся следующей точки зрения: усиление работы в Неаполисе (Нанкин. – Авт.), развитие 24 (Пекин. – Авт.) и всеми средствами достижение результатов в Гамбурге (Гонконг. – Авт.). Работа на юге (Кантон, Гонконг. – Авт.) дальше будет идти довольно хорошо», – подвёл итог Рихард.

В письме Зорге остановился на трудностях организации связи с Харбином, куда направлялась курьером почта из Шанхая и откуда поступала почта из Москвы: «Мы очень просим, чтобы к следующей почте приехал бы друг с севера и взял бы нашу почту. Большая задержка этой почты связана только с тем, что мы были настолько напряжены ввиду здешних событий, что мы не могли найти времени, чтобы выехать, и благодаря событиям на севере мы не были уверены в том, может ли кто-нибудь из нас ехать. Так как нужно иметь в виду, что каждый из нас ездил уже несколько раз и что для нас чрезвычайно неприятно опять ехать через японскую зону. Банда постепенно нас уже узнала. Если бы было возможно, чтобы кто-то приехал с севера, мы могли бы уже через 4 недели отправить почту № 8. Я думаю, что вам это было бы приятнее, так как на этот раз почта приобретает такие большие размеры, что вам самим будет трудно сразу столько обработать. Почти 40 фильмов, конечно, не мелочь. Пожалуйста, дайте распоряжение северу в течение ближайших 4-х или 5-и недель кого-нибудь прислать».

В завершение своего письма Рихард коснулся вопроса финансирования шанхайской резидентуры. Центр принял во внимание обоснования Зорге и пошёл на увеличение ассигнований: «Мы получили ваше согласие на увеличение наших месячных расходов. Мы, конечно, будем стараться по возможности не переступать указанной границы. Пожалуйста, не забывайте, что теперь благодаря последним событиям все подорожало. С одной стороны, потому, что старые связи разрушены и должны быть созданы новые, с другой стороны, потому, что теперь все настоятельнее требуется организация связи посредством поездок. Там, где раньше мы рисковали получать материал простой почтой, в настоящее время совершенно необходимо лично получать почту с севера, юга или запада. Это, разумеется, очень сильно затрудняет и удорожает работу. Тем не менее, однако, мы знаем цену каждому золотому доллару и обещаем быть крайне экономными».

Хотя в документе частично отсутствовала внутренняя логика, некоторые сведения были фрагментарны и не поддавались расшифровке и присутствовала определённая путаница (что могло быть, впрочем, и следствием некачественного перевода), – тем не менее основа шанхайской резидентуры закладывалась именно в начале 1932 года, и этот факт в документе просматривался.

Заместитель начальника 2-го Отдела Р. М. Кирхенштейн оценил проделанную Рамзаем работу в документе, названном «Резолюция руководства»:

«1. Работа несколько двинулась вперёд, но надо бы отметить отсутствие источников, освещающих японскую армию. В дальнейшем работа должна вестись именно в направлении привлечения таких лиц, которые были бы в состоянии дать материалы по японской армии. Надо дать Рамзаю такую установку, что нам требуется. Между прочим, от Рамзая до сих пор не получено ни одного описания операции.

2. Связь с источниками держится, главным образом, на одном Рамзае. Пауль и Джон в работу не втянуты. Хотя незнание английского языка является некоторой помехой, но не может служить препятствием к привлечению П. и Д. к работе. (П. и Д. знают немецкий и французский языки.) Передав часть источников Паулю и Джону, можно будет их основательно разработать, а также в большей степени застраховать аппарат от провала.

3. Надо указать Р., что техника фотографирования никуда не годится. Некоторые достижения имеются по части мат[ериалов]. Из-за плохого качества снимков использовать нельзя.

4. Необходимо послать оценку политического доклада Рамзая».

В Центре на основании февральского оргписьма Рамзая были составлены «Краткие характеристики источников шанхайской резидентуры», по которым были сделаны следующие «Выводы»:

«Агентурная сеть шанхайской резидентуры весьма обширна и разнообразна. Ряд источников резидент характеризует как весьма ценных и надёжных. Тем не менее, по имеющимся материалам, почти не представляется возможным дать более или менее конкретную характеристику и оценку каждого источника в отдельности. Иногда резидент ограничивается лишь указанием номера источника, не называя ни его личных качеств, ни круга и источников доступной ему информации. Отсутствуют данные о том, кто из источников, и какие именно, даёт документальные данные. По определению самого резидента, работа резидентуры пока что зиждется, по большей части, на устной информации. Самыми опасными, с точки зрения возможного провала, являются источники №№ 10 (барон Жирар де Сукантон, близкий сотрудник Семёнова. – Авт.) и 11 (германский инструктор Мёлленхоф. – Авт.).

В целом же сеть нужно признать, безусловно, ценной и работоспособной (выделено мной. – Авт.)».

Особый предмет переживаний Зорге составляла Агнес Смедли. 14 февраля 1932 г. «Рамзаю» за подписью «Михаила» пришла телеграмма следующего содержания:

«Нельзя ли до приезда нашего корреспондента организовать дачу Агнессой хотя бы не под своей фамилией регулярно по телеграфу информации о событиях в Инпрекорр или нейтральную рабочую прессу Европы „Берлин ам Морген“ и др.».

Под нашим журналистом подразумевался «Макс» (Овадис).

«Инпрекорр» – «Inprekorr» (Internatinale Presse-Korrespondenz) представлял из себя информационный бюллетень ИККИ для печати. Бюллетень издавался на трёх языках – немецком, английском и французском. Самым большим по объёму и количеству номеров было немецкое издание бюллетеня, редакция которого с 1924 г. находилась в Берлине, здесь же располагалась издательская база. Бюллетень продолжал регулярно выходить вплоть до марта 1933 г. После прихода фашистов к власти в Германии бюллетень перестал издаваться.

22 февраля 1932 г. из Шанхая в Москву ушла телеграмма:

«Агнес согласна. Так как она больше не имеет разрешения посылать пресстелеграммы вследствие увольнения от „Франкфуртер Цайтунг“ и по причинам чисто полицейским, мы предлагаем по соглашению Ровера её телеграммы посылать в центр через ТАСС. Там Вы должны позаботиться о дальнейшей рассылке. Её телеграммы будут отмечаться особым номером. Если согласны с предложением, то полагаем, что присылка корреспондента излишня, ибо Агнесс наиболее подходящая. Срочите ответ. Рамзай».

В этом случае, полагал Зорге, присылка отдельного корреспондента была бы излишне, ибо Агнес была наиболее подходящей кандидатурой. Последняя рекомендация вряд ли являлась оправданной – привлекать к Смедли излишнее внимание не следовало, хотя она и не являлась агентом в полном смысле этого слова.

Увольнение Агнес Смедли из «Франкфуртер Цайтунг» являлось следствием нарастания правых настроений в стране, и корреспондент с ярко выраженной, подчёркиваемой «левой ориентацией» и субъективной в своих оценках событий, происходивших в Китае, уже перестал устраивать редакцию газеты.

На сообщение Рихарда о согласии Смедли из Коминтерна 28 февраля пришёл ответ: «Рамзаю. Посылка депеш Агнессы прямо в адрес ТАСС нецелесообразна… Михаил». В этой связи вопрос о направлении Агнес информации в Инпрекорр или нейтральную рабочую прессу Европы «Берлин ам Морген» оставался открытым.

Зорге и не подумал отступаться, получив отрицательный ответ. Уже 1 марта он отправляет очередную телеграмму, предназначавшуюся Пятницкому, с настоятельной просьбой организовать и сообщить нейтральный адрес прессы в Европе, куда Агнес могла бы посылать депеши. Этот орган должен был передать ей право для посылки пресс-телеграмм. Ответа на свой запрос по поводу адреса для отправки корреспонденции Зорге так и не получил.

В своём письме, отправленном из Шанхая в мае 1932 г. на имя И. А. Пятницкого, Зорге помимо проблемы передачи поддержания связи с «больными» представителями Коминтерна в Шанхае, опять вернулся к вопросу об использовании корреспонденций Агнес Смедли:

«… Мы удивляемся очень, что Вы на наше предложение использовать для газетной работы в интернациональном масштабе А. (женщина) не реагируете. Роберт (Г. Эйслер. – Авт.) знает её лично очень хорошо. Напротив, Вы посылаете сюда уйму людей, которые частью не очень применимы и нуждаются в годе-другом для того, чтобы начать что-нибудь понимать в здешних условиях, если им суждено вообще чему-нибудь выучиться. Почему это? А. могла бы на основе нашего предложения сделать в три раза больше, и это обошлось бы в три раза дешевле. В этой связи хотим обратить внимание на то, что помощь с её стороны необходима с тем, чтобы вернуть ей каким-нибудь образом деньги, которые ей следует получить от „Москоу ньюс“ (издавалась в Москве с 1930 г. по 1949 г. один – два раза в неделю. – Авт.) и за перевод книги у себя дома. А. в настоящее время без занятий, пишет новую книгу и сидит без денег. Дома же, в центре, для неё лежит много денег, которые, однако, ей не послали. Мы просим очень посодействовать, в Ваших собственных интересах, чтобы она получила деньги. Рамзай».

Возможно, имелась в виду книга, над которой работала Агнес: Chinese Destinies: Sketches of Present-Day China. N.Y.1933.

В одном из очередных писем Центр сообщил, что передал обращение «Рамзая» «Михаилу» по назначению. Сам факт обращения Зорге непосредственно к Пятницкому говорит о многом и, в первую очередь, об личностных отношениях, связывавших их друг с другом ещё с коминтерновского периода Зорге.

Однако и это обращение осталось без последствий. Но подобное отношение Центра не обескуражило Зорге и не охладило его пыл.

В августе 1932 г. Зорге писал: «…7) В одном из наших последних орг[ганизационных] писем мы вас просили о том, чтобы лицу, указанному в следуемом рапорте Ст. 4 (Агнес Смедли. – Авт.), была оказана помощь. Она должна заключаться в содействии для того, чтобы ему переслали сюда хотя бы часть его денег, находящихся у Москоу Ньюс и ему причитающихся, и денег, которые находятся для него в издательской фабрике и в деревне (Москве. – Авт.). Переслать или через границу, или так, чтобы эти расчёты имели место здесь в нашем бюджете. Мы ещё раз обращаемся к вам с этой просьбой только по причине того, что это лицо для нашей работы является исключительно ценным и сейчас находится в такой нуждаемости, которая ставит под вопрос его дальнейшую работу для нас. Положение осложняется ещё и тем, что оно не берет денег, которые ему причитаются за его издержки для нас. Таким образом, и в этом отношении ничего нельзя сделать. … По указанию этого лица, оно имеет в центре в обоих названных местах около 3000 в валюте своей страны. Письма этого лица непосредственно в эти места не имели успеха».

В другом письме, датированном также августом 1932 г., сообщалось, что круг знакомых «Агнес Смедли (теперь Ст. 4) из-за подозрения полицией и преследований не так обилен, как прежде, но все же мы надеемся, что эти трудности через некоторое время отпадут».

6 октября 1932 года Рамзай направил телеграмму из Шанхая: «В интересах дальнейшего сотрудничества с Агнессой просим: обеспечить её заработком около 50 ам. долларов путём её сотрудничества для какой-либо сов[етской] газеты или журнала. Гонорар она может получать через Тассмана (сотрудника ТАСС. – Авт.). Кроме того, она просит содействия в получении около 200 амов, причитающихся ей за её статьи в газете „Земля и фабрика“».

Эстафету привлечения Центра к трудоустройству Агнес Смедли в каком-нибудь советском или иностранном журнале или газете у Рамзая перенял Пауль с таким же нулевым результатом. Москва считала, что Смедли должна сама искать себе работу корреспондента западной или американской прессы, без привлечения сил со стороны.

19 апреля 1932 года из Москвы пришла почта, в которой давалась оценка материалов, отправленных из Шанхая в феврале. В этой связи в письме центра затрагивалось «несколько технических и практических вопросов»: «При составлении оценок на присылаемый материал нам необходимо знать источника. Это позволяет не только правильно оценивать материал, но и работу В/источника. Вот почему мы в прошлом просили Вас прислать Вашу сеть. Это значит не только схему Вашей сети, но и подробную и персональную характеристику и возможности с указанием их настоящих имён и т. д., дав каждому из них постоянный № или кличку, которыми в будущем в нашей переписке мы могли бы пользоваться.

Некоторые затруднения доставляет нам неодинаковое кодирование В/писем. Такое кодирование в значительной доле теряет значение, когда Вы при этом же письме, т. е. с этой же почтой посылаете и составленный Вами на это письмо код.

Мы изучаем Вашу сеть, каждого из источников, проверяли и должны проверять представленный материал. А для этого мы должны хорошо знать нашу сеть, работу каждого из наших источников на всех участках работы. Это нужно и для руководства нашей сетью».

В этой связи Центр обратился к «Рамзаю» со следующей «просьбой»:

«1) На каждый материал, представленный Вам источником, отмечать его № и дату представления материалов.

2) Представлять опись на все материалы, посылаемые нам почтой, нумеруя их порядковыми номерами с тем, чтобы при наших оценках, посылаемых Вам, могли ссылаться только на № Вашей описи и порядковый номер материала.

3) Дать подробную характеристику Ваших источников.

4) Набросать схему Вашей сети по источникам, по их возможностям и территориальному расположению.

5) При появлении нового источника – сообщать нам о нём подробно».

Было сказано и «два слова» о «Вашей сети»:

«Характеристика её, посланная Вами, далеко не полна и не даёт точного представления о каждом Вашем источнике. Судя по тому материалу, оценки на который мы вам при этом присылаем, работа её значительно продвинулась вперёд (выделено мной. – Авт.). Но надо одновременно признать, что отсутствуют постоянные источники, освещающие японскую армию. Работа должна вестись в направлении привлечения таких источников».

В письме Центра вновь затрагивалось существовавшее в резидентуре «распределение работы» и повторялись указания по устранению существовавшего перекоса в распределении обязанностей:

«По всем материалам красной нитью проходит, что все связи с источниками держатся Вами. Пауль и Джон в работу не втянуты. Незнание английского языка является значительной помехой, но не может служить препятствием привлечения товарищей к работе. Передача хотя бы части источников Паулю и Джону позволит более основательно разработать эти источники. Это даст возможность большей страховки от провалов, не говоря уже о том, что это несколько Вас разгрузит».

А 3 апреля из Шанхая ушла в Москву почта № 8 (состоявшая «из 32 фильм[ов] и приложений»), в которой Рамзай, в том числе, доложил о легализации «Пауля» и «Джона». «… При помощи нам предоставленных [для] Павла [Пауля] и Джона средств для создания хорошего дела, чтобы могли жить из него, мы достигли большого успеха. Оба вошли в дело, и мы получили от заслуживающей уважение большой фирмы много товаров в кредит благодаря хорошим связям, найденным нами здесь. Мы думаем, что потребность в фотографических аппаратах и товарах всего сеттльмента этой восточной части может быть удовлетворена. К тому же ещё при особо льготных ценах. Просим это иметь в виду, если ваши деловые друзья на севере испытывают потребности в этих товарах. Скоро сообщим вам адрес этого предприятия, чтоб вы … (если хотите) прибывающих представителей вашей главной фирмы могли направить по этому адресу».

В почте № 8 Рамзай изложил свои претензии к руководству Центром работой шанхайской резидентуры:

«… последняя ваша почта датирована 23/XII пр[ошлого] г[ода]. Связист, который должен доставить вам большое количество подарков и товаров, прибыл пару дней тому назад и ничего не привёз для нас, так что нам приходится рассчитывать на то, что раньше июня едва ли что-нибудь получим от вас. Мы находим это положение ненормальным и вредным, исходя из той стадии развития, в которой мы находимся. Вы должны бы, насколько возможно часто, сообщать ваши потребности и реагировать на всё возраставшие посылки с нашей стороны, чтобы мы могли вашим желаниям соответствовать. Но реагировать только через 4–5 месяцев на … (неразборчивый перевод в тексте письма. – Авт.) вам вещи кажется нам немыслимым в дальнейшем. Постарайтесь поддержать нас, чтобы мы имели больше контакта с вами, чем до сих пор. Кроме того, мы должны, к сожалению, констатировать, что вы совсем не отвечаете на наши вопросы.

Шесть недель тому назад наш друг Джон привёз почту для нас из дому. В этой почте находилось особое деловое письмо с незнакомым нам деловым шифром. Мы тут же запросили, что это письмо означает и как его читать, по сегодняшний день ответа не получили. Мы предполагаем, что письмо важно для нас, ибо в основном письме оно упоминается … (неразборчивый перевод в тексте письма. – Авт.) подчёркивается, что это основной пункт ваших указаний. Если мы так редко имеем связь с домом, то приходится лишь сожалеть, что не имеем возможности читать ваши сообщения и наши вопросы не получают ответа».

Через 14 дней после отправки почты № 8 из Шанхая была отправлена почта № 9 (22 апреля 1932 г.). «Мы надеемся, что вы этим темпом будете довольны. К сожалению, на этот раз наши собственные доклады не могли быть точны, – докладывал Зорге. – Я лежу в госпитале со сломанной костью [Я лежу в госпитале со сломанными костями. – Авт.], так что у меня нет возможности работать, во всяком случае очень мало».

Рука в гипсе было следствием езды на мотоцикле с недозволенной скоростью и последовавшей 11 апреля дорожной аварией.

Почта № 9 направлялась через Доктора (одного из братьев Гольпер) напрямую Берзину.

У Рихарда складывалось впечатление, что «Доктор» всегда и всеми способами стремится зарабатывать деньги, в том числе и на резидентуре. И это, судя по всему, было справедливо. Зорге, видимо, забывал, что братья Гольпер – коммерсанты.

«Эту почту берет с собой Доктор. Мы просим вас его отношение к нам регулировать именно в такой форме, чтобы мы имели с ним, по возможности, меньше дел, – обращался к Центру с просьбой „Рамзай“. – Мы не очень довольны настоящими связями с ним. У нас такое впечатление, что всегда всеми способами хочет зарабатывать деньги. В то время, когда он ещё держал наши деньги, он всегда брал больше, чем полагается банковскими займами (он ставил проценты больше, чем полагалось банковскими переводами. – Авт.) … Кроме того, имеется достаточно случаев, в свете которых мы желали бы иметь меньше связи с ним; тем более что он нам ничем не может помочь ни в легализации, ни в получении книг (почты. – Авт.)».

Братья Гольпер не воспринимались ни одним резидентом. Тем не менее от их услуг нельзя было отказаться, так как они использовались и в качестве курьеров по отправке и доставке почты резидентуры, и принимали посланцев Москвы по условиям явки в своём офисе. Не говоря уже о том, что вся переписка о коммерческих операциях братьев Гольпер с Центром (Берзиным) шла через шанхайскую резидентуру.

Учитывая настойчивые просьбы «Пауля» и «Джона» направить их жён в Шанхай, «Рамзай» обратился к Центру в поддержку высказываемых пожеланий, мотивируя это оперативной необходимостью:

«Мы обращаем В/внимание, что сейчас проделанная легализация Джона и Пауля будет стоить больше на 200 ам. долларов, чем было предположено. Но мы думаем, что сделанная легализация будет очень хорошей и очень практичной. Все расходуемые суммы находятся в нашем распоряжении и могут быть в большей части употреблены для н/работы. Но для приведения устроенной торговли нам нужны жёны Павла, Джона. Они могли бы нам помочь в работе, связанной с этой торговлей». Как подтвердит дальнейшая переписка, ходатайствуя перед руководством IV Управления о направлении жён сотрудников резидентуры в Китай, Рамзай предполагал, что их пребывание в Шанхае не будет осуществляться за счёт уже установленной фиксированной сметы.

В конце оргписьма, отправленного с почтой № 9, Зорге сообщил о фактах, с которых должен был бы начинать письмо: «В настоящий момент мы имеем утери [потери] по н/связям на Юге и в Нанкине. Но мы надеемся потерянные эти связи через некоторое время заменить. Такие удары здесь при всё меняющейся обстановке нельзя предвидеть (выделено мной. – Авт.). Мы надеемся, что вы по этому поводу не будете очень недовольны нами».

29 апреля Рамзай доложил о появившихся возможностях по приобретению топографических карт Китая:

«Есть возможность приобрести китайские топографические карты Южного и Центрального Китая, масштабы около 3-х вёрст в дюйме. Позднее, быть может, и Северного Китая. Плата невысокая. Нужны ли они Вам и стоит ли их фотографировать? № 213.

Рамзай.

Шифр.

Шанхай, Рамзаю.

Топографические карты Китая

всех районов приобретайте и

фотографируйте, если нельзя прислать.

Старик.

30/IV 32».

Весной 1932 г. в Шанхай приехал Клаузен. Он по поручению харбинского резидента привёз деньги для Зорге (6 тыс. американских долларов) и должен был забрать от него почту. Имея несколько дней в запасе, Клаузен озаботился проблемой собственной легализации. Он отправился в компанию «Мотор К. Мелчерс энд Ко» и договорился, что будет представлять компанию в Маньчжурии. В результате Макс получил четыре мотоцикла различных марок по оптовой цене. В Мукдене Клаузен открыл магазин по продаже мотоциклов и велосипедов, которые он достал у одного немецкого коммерсанта. За два года им было продано всего несколько велосипедов и ни одного мотоцикла. Позже, в 1946 г., Клаузен считал, что его легализация была «неплохой».

Иного мнения Макс был о своей информационной работе в Мукдене. Его единственный источник – русский по имени «Юрий» – приносил «…только снимки японского вооружения и снимки, которые делались с аэроплана». Однако вскоре «Юрий» вынужден был уехать в Харбин, так как, по словам Клаузена, «…белогвардейцы сильно мешали ему в его работе по сбору информации». Клаузену пришлось самому действовать в этом направлении. Через русского еврея по фамилии Гриниц он познакомился с офицером-белогвардейцем, в недалёком прошлом советником в армии Чжан Цзолиня. В первый раз «агент» передал Клаузену «некоторые сведения», во второй – предложил принять участие в продаже оружия и попросил «на время» печатную машинку, получив которую, скрылся.

Вскоре харбинский резидент прислал в Мукден нового человека для сбора информации. Это был Генрих Шуерманн, который, как и Клаузен, никогда агентурной работой до этого не занимался и, как вскоре выяснилось, не собирался ею заниматься. Зато стал компаньоном Макса по «продаже» мотоциклов. Шуерманн много работать не любил. Он поздно вставал и тратил половину дня на свой туалет.

Клаузену удалось найти подход к немецкому консулу в Мукдене Тиггесу, который стал его приглашать на обеды и игру в карты. Макс старался получить у консула информацию, «…но не знал, как приступить к этому, не имея опыта». Однажды в Мукдене появился харбинский нелегальный резидент. Он попытался выяснить, можно ли здесь спрятать «мыло» – динамит. Однако никаких советов по методам добывания информации не дал.

Вот, пожалуй, и всё о разведывательной деятельности Макса Клаузена в Мукдене на протяжении более полутора лет. В Мукдене он оставался до августа 1933 г., когда, наконец, было принято решение отозвать его в Москву.

В 1946 г. Клаузен писал: «Единственное, что нам было нужно, это начальник вроде Рихарда». И ещё: «В Шанхае я приобрёл опыт определять, кто является шпионом. В этом деле большим специалистом был Рихард».