Ещё 9 декабря 1931 г. Берзину из Шанхая для «Михаила» (Пятницкого) за подписью «Герман, Малей, Рамзай», что подчёркивало их единодушие в части поднимаемой проблемы, пришла телеграмма:
«При моральной и вероятной финансовой помощи Лии (Сун Цинлин. – Авт.) хорошо известный среди здешних журналистов американский подданный Исаак подготовляет сочувствующий еженедельный журнал. Характер: приблизительно в смысле антиимпериалистической Лиги и Мопра. Тайный контроль имеет Агнес. Через неё снова имеем полную возможность влияния. Расходы не больше 250 ам. долларов в месяц. Деньги имеются только на 3–4 недели. Необходимость такого журнала, специально из-за больных, высшей степени, так как здешняя пресса все замалчивает. Просим убедительно финансовую помощь и срочное согласие».
Личностью, «хорошо известной среди здешних журналистов», был Гарольд Айзакс[42], уже упоминавшийся американский журналист, который был привлечён Смедли в «Комитет в защиту супругов Нуленс». Положительный ответ поступил в Шанхай через четыре дня с согласием оплатить расходы на издание газеты в течение двух месяцев по 250 долларов и принятием окончательного решения в дальнейшем. Один экземпляр газеты было предписано высылать в Берлин Мюнценбергу.
Первый номер газеты, получившей название «Чайна форум» («Чжунго луньтань»), вышел 13 января 1932 г. Руководство газетой, помимо американского редактора, осуществляла вдова Сунь Ятсена. С января по август 1932 г. на финансовое содержание газеты политкомиссией Политсекретариата ИККИ трижды (по другим данным – дважды) было выделено по 500 американских долларов.
Тем временем по Шанхаю поползли слухи, что в Китай прибыл брат Руэгга-Рудника по имени Карл. Уже 1 января 1932 г. Берзин предупредил Зорге, что «брат» «к Вам без нашего предварительного уведомления не приедет» и что «все разговоры о находящемся там брате являются провокацией». Предписывалось «немедленно» об этом предупредить «больных». Директивы Центра предусматривалось давать Фишеру через Мюнценберга, находившегося в Берлине, а копии директив пересылать Рамзаю.
6 января 1932 года из Шанхая от «Рамзая» для «Михаила» поступило сообщение: «Швейцарский консул отказывается признать больного, он получил от своего правительства извещение, что Пауль обнаружен в Швейцарии. Одновременно присланные его две карточки не соответствуют больному». В этой связи Зорге просил срочно информировать о положении вещей и уведомить официально также немецкого адвоката Фишера.
К этому времени предыдущий китайский адвокат «больных» запросил денег. Центр в категорической форме отверг какую-либо возможность направления денег «Вильгельму». Одновременно Москва в ответ на предложение Зорге высказалась против официальных сообщений ТАСС из Китая по делу «больных». Предлагалось поручить Айзаксу взять интервью у «больных», а также через Сун Цинлин выяснить их положение в Сучоу. В том, что касается реального швейцарца Пауля Руэгга, Центр утверждал, что он в Швейцарии не мог быть обнаружен. Вместе с тем сообщалось о намерении развернуть кампанию в прессе против китайских палачей и их пособников швейцарцев и англичан.
По-прежнему не только судьба Руэгга-Рудника связывала Зорге с руководством Коминтерна. Через него продолжали передаваться как по линии IV управления, так и через коминтерновских связных деньги китайским коммунистам, которые периодически застревали где-то в промежуточных инстанциях, и тогда шла долгая переписка, в которой от Зорге требовали отчёта, куда пропали очередные 10 тыс. или 20 тыс. американских долларов. Ещё большая путаница возникала с оплатой услуг адвокатов «больных». Более того, рацию резидента использовали для связи с коминтерновскими представителями в Шанхае.
9 января 1932 года «Рамзай» сообщал «Михаилу»:
«Вашу депешу из 47 групп Юлюс не может разобрать, повторите по-нашему.
Больные переведены в гражданскую тюрьму. Условия очень ухудшились. Стараемся, чтобы больных перевели в Шанхай, где бы слушалось дело».
«Юлиус» – Стефан Цвиич, представитель ЦК Коммунистического интернационала молодёжи в Шанхае, в силу причин технического характера не только использовал для связи с Коминтерном радиостанцию «Рамзая», но и телеграммы, ему предназначенные, передавались с использованием шифра «Рамзая».
14 января Рамзай получил телеграмму от А. Л. Абрамова, заведующего Отделом международной связи Коминтерна: «Фишер просит 8000 дол. Герман сообщил – весь гонорар уже уплачен. Срочите немедленно, верно ли, что можно получить больных под залог.
Почему до сих пор не подтверждаете получение и передачу нашим друзьям десяти тысяч, посланных по Вашей линии?»
«1) Нам непонятен Ваш третий запрос о десяти тысячах, хотя мы уже два раза сообщали, что нам ничего не известно об этих деньгах, и просили сообщить, когда, кому и где таковые были высланы.
2) К отъезду Германа адвокат не получил ещё всех 10 000 амов. Герман просил нас, если прибудет адвокат, чтобы следующие 5000 амов тогда передали Ченну», – ответил Пятницкому Зорге.
С учётом японской интервенции в Шанхае и всплеском антияпонских выступлений Зорге направил 28 января шифртелеграмму Берзину для Пятницкого о том, что быстрый рост забастовочного и антиимпериалистического движения требовал присутствия представителя Коминтерна.
31 января из Москвы выехал очередной адвокат для «больных» – швейцарец Жан Венсан[43]. В переписке он проходил под псевдонимом «Винцент».
За два дня до его отъезда Зорге была отправлена очередная телеграмма: «Мы за освобождение жены, с тем чтобы она пока осталась в сеттльменте для связи с нами. Высылаем из Швейцарии адвоката Винцента… Утверждаем, что фото из Берна фальсифицированы. Кампанию в прессе усиливаем. Сообщите, есть ли надежда в теперешний переходный период вырвать обоих больных».
2 февраля из Центра пришла телеграмма: «Выясните и примите меры к освобождению больных в теперешний переходный период, когда у властей полный хаос. Сообщите возможности». Тем временем Зорге, убедившись, что все предпринимаемые меры по освобождению супругов Рудник путём подкупа имеют мало шансов, приступил к подготовке «освобождения силой».
А Зорге готовил очередное освобождение арестованных и, как следовало из дальнейшей переписки, «силой». «Приготовления для освобождения больных начаты, – докладывал он в Москву для „Михаила“ 11 февраля 1932 года. – Исход сообщим. Газета временно приостановлена. Срочите, приехал ли Вильгельм. Срочите для Юлиуса связь со Шмидтом в Харбине для переправки студентов». Под студентами имелись в виду китайцы, отправляемые КПК для учёбы в Москву.
Наконец 15 февраля Москва отреагировала на сложившееся столь ненормальное положение вещей – на широкое использование шанхайской резидентуры в интересах Коминтерна: «… Второе. Друзья все больше стремятся Вас загрузить своей работой. Это со всех точек зрения опасно и может привести к провалу. При малейшем затруднении их работу не выполняйте зпт срочите Ваше мнение. Старик».
Однако, как покажет дальнейшее развитие событие, это было только дежурной отпиской (отнюдь не первой), и сам Центр не собирался следовать собственным, безусловно, разумным, хотя и слишком запоздалым указаниям.
19 марта Зорге сообщил о крахе попытки силового освобождения арестованных: «…Попытка освобождения больных, почти законченная, расстроилась из-за перевода больных. Странно, что это уже второй случай. Аналогичная история произошла в Лунгве».
А уже через несколько дней Рамзаю для Юлиуса пришла телеграмма о предстоящем приезде очередной коминтерновской связной немки Шарлотты Герман, которая должна была остановиться во всё том же «Палас Отеле», и сообщался пароль для связи с ней. Сам текст за подписью Абрамова был адресован тов. Берзину. Казалось бы, кому как не Старику, следовало оборвать эту бесконечную порочную связь?
Что же касается Шарлотты, то она прибыла в конце марта в Шанхай и пятнадцать тысяч были благополучно переданы представителю Коминтерна Юлиусу. О чём было доложено через радиостанцию Рамзая для тов. Пятницкого.
Весной 1932 г. в Шанхае появился представитель ОМС Коминтерна Н. Н. Герберт (Зедделер, «Курт», «Эрвин»), который пробыл в Китае до мая 1935 г. Ближайшим заданием Герберта, по его словам, было восстановление связи, прерванной после провала Рудника, с КПК, советскими районами и Кореей. Вторым заданием было установить связь с Японией, Филиппинами и если появится возможность, то и с Индокитаем и Индией. Странно, но об участии в освобождении своего предшественника на посту представителя ОМС Рудника Герберт предпочёл умолчать. Может быть, руководство Коминтерна решило, что этот воз будет продолжать тащить шанхайская резидентура «Рамзая».
Связавшись с КПК «в лице товарищей Погорелова и Измайлова» (Цинь Бансянь и Чжан Вэньтянь, соответственно), Герберт занялся, прежде всего, легализацией своего положения. Это выглядело очень неординарно и, как представляется, весьма эффективно. Как член Интернационального музыкального общества, снабжённый соответствовавшей рекомендацией, он связался с шанхайской консерваторией и виднейшими музыкантами этого города и по их совету взял как секретаря одного китайского профессора музыки для подбора старой китайской литературы о музыке и театре.
Одновременно Герберт серьёзно приступил к изучению китайского языка, что дало ему возможность расширить круг своих знакомств. На музыкальном поприще Герберту удалось достигнуть определённых успехов. Он поставил два китайских балета-пантомимы. У него брала интервью американская пресса и посвятила его творчеству несколько статей. Перед самым отъездом Герберт через племянника министра финансов Сун Цзывэня, которому давал бесплатно уроки игры на скрипке, был приглашён вступить в организованное правительством общество «Эволюция китайской музыки и театра», членами которого, кроме него, являлись только два иностранца.
Герберту, как следовало из его доклада, в первые же месяцы удалось организовать бесперебойную радиосвязь с советскими районами, Шанхаем и Москвой. Было «установлено» три радиостанции: одна обеспечивала связь Шанхая с советскими районами, вторая станция обслуживала связь между Шанхаем и Москвой, а третья являлась запасной. Эта связь бесперебойно функционировала вплоть до ареста секретаря КПК – Мицкевича (Шэн Чжунляна). Кроме того, была налажена курьерская служба Шанхай – Амой – Сватоу – Цзянси.
Свидания с прибывавшими представителями китайских коммунистов, по словам Герберта, происходили в специально нанимаемых для этой цели домах, в которых функционировала сигнализация, дававшая «долго гарантии безопасности входа». Восторг домами и от собственной конспиративности в организации связи был явно преждевременным. Об этом ещё пойдёт речь.
Однако если к Герберту и поступали по налаженным им каналам связи данные о положении в советских районах, действиях китайской Красной армии, то он не спешил ими делиться с «соседями» – сотрудниками военной разведки.
В начале апреля с пометкой «для Михаила» Зорге сообщил, что швейцарский адвокат «Винцент» потребовал усилить кампанию за освобождение «больных» и выступил против тактики умышленного оттягивания процесса со стороны китайских учреждений «…до такой степени, чтобы возможная в конце этого месяца голодовка больных нашла необходимый отклик в международном рабочем классе».
В 1927 г. Секретариат ИККИ дал директивные указания по вопросу поведения арестованных коммунистов на следствии и суде.
«Голодовки как средство борьбы с тюремным режимом или за свое освобождение, – отмечалось в указаниях, – могут применяться только в совершенно исключительных случаях, всякий раз по возможности с разрешения областного [комитета] или ЦК компартии… Опыт показывает, что голодовки чрезвычайно губительно отражаются на здоровье товарищей, очень часто совсем выводят их из строя и сравнительно не так часто кончаются успехом. Наоборот, известны случаи, когда администрация тюрем сознательно провоцировала политических заключённых на голодовки и др[угие] аналогичные выступления, дающие поводы к ухудшению тюремного режима или [возможность] избавиться от наиболее „опасных преступников“ (как правило, лучших товарищей). С другой стороны, если голодовки неполно и недружно проводятся, получается положение, которым потешается тюремная администрация и которое дискредитирует политических заключённых».
Предварительным результатом судебного разбирательства в Нанкине стали обвинения в «…финансировании коммунистических бандитов, участии в подрывной деятельности».
К этому времени деньги на местную левую газету «Чайна форум» после выхода девяти номеров закончились. Продолжение издания газеты «Рамзай» считал необходимым, так как она завоевала себе много читателей даже в Кантоне и Пекине. Тираж газеты составлял 2 тыс. экземпляров. Майский номер уже был готов к выпуску, а денег не было. Зорге просил финансировать газету в рамках прежнего бюджета. Пришло разрешение израсходовать ещё пятьсот долларов. Одновременно Рихарда Зорге запрашивали, почему до сих пор не переданы «друзьям» (китайским коммунистам) 20 тыс., якобы поступившие в конце прошлого года.
Вскоре Зорге «лично от Михаила» пришла очередная телеграмма по поводу денег, предназначавшихся китайским коммунистам, общая сумма которых возросла уже до 30 тыс. американских долларов, которые передали в течение декабря 1931 – января 1932 г.
В Китае тем временем отсутствовало взаимопонимание между двумя адвокатами: немцем Фишером (настоящая фамилия) и швейцарцем Жаном Венсаном («Винцентом»). Венсан считал, что политика, проводимая Фишером, – подкуп, деньги, выжидание и отказ от политизации дела, от организации международной акции пролетариата – порочна, и пытался заставить Фишера активно выступить. При этом Венсан не хотел, чтобы его имя упоминалось в печати.
В мае Зорге случайно узнал, что из Москвы едет брат «Эмерсона» (Гольпера) – «Доктор» с предложением дать взятку в 55 тыс. американских долларов для освобождения «больных». Как выяснилось, это была комбинация Гольпера с адвокатом Фишером, о чём не были поставлены в известность ни Зорге, ни Венсан. Как стало известно в последующем, о передаче денег Гольперу были в курсе и Пятницкий, и Берзин.
Несмотря на многие депеши Сун Цинлин и усилия адвокатов, Нанкин отказался допустить иностранных адвокатов на судебный процесс. На китайских адвокатов не приходилось рассчитывать, так как никто из них серьёзно взяться за дело не собирался, боясь возможных репрессий со стороны правительства. «Больным» дали инструкцию начать голодовку и отказаться от всяких показаний, пока не будут допущены иностранные адвокаты.
Постоянная нагрузка, связанная с «больными» и прочими коминтерновскими вопросами, расконспирировавшая Зорге и отвлекавшая его от исполнения своих прямых обязанностей, привела к тому, что он, через голову своего начальства, обратился с письмом непосредственно к Пятницкому, чтобы попытаться коренным образом изменить положение вещей:
«Шанхай, май 1932 г. Сов. секретно.
Посылаем Вам материал Юлиуса с нашей почтой. До сих пор мы поддерживали связь с больным и с адвокатом (Ж. Венсаном. – Авт.). Теперь, когда Ваш аппарат вновь улучшается, т. е. снова развивается, нам кажется, что настало время, когда Ваши люди могут перенять эту работу. Это не потому, что мы не желали бы этого делать, но потому, что наши дела не так хороши, чтобы мы легкомысленно загружали себя ещё этой связью. То же самое относится к газете, которая возникла здесь по нашему предложению и, как Вы сами можете судить, очень хорошо развилась. К сожалению, мы должны констатировать, что не получаем никакой помощи от прямых Ваших уполномоченных и что здешний феррейн (ОМС ИККИ в Шанхае. – Авт.) также совершенно не интересуется этим делом, предоставляя попросту нам самим возиться со всем этим. Вы понимаете, что это для нас означает. Мы здесь бедные маленькие техники. У нас нет квалификации выступать как политические контролёры. Таким образом, мы не в состоянии взять на себя ответственность, особенно в условиях, когда здесь давно уже из Ваших людей имеется достаточно квалифицированных людей. Мы просим настойчиво освободить нас и от этой сверхнагрузки (выделено мной. – Авт.). Не потому, что мы ленимся (Ману[ильский] когда-то это утверждал обо мне, но это неправда), а потому, что наше положение не позволяет нам больше заниматься ещё этими связями. Я уже, по крайней мере, достаточно скомпрометирован».
Письмо это пришло с шанхайской почтой в IV управление, и оно было передано адресату. С его содержанием не могли не ознакомиться в управлении.
25 мая представитель ОМС «Курт» (Герберт) посылает в Москву телеграмму: «Соседи (сотрудники военной разведки. – Авт.) отказались продолжать связь с адвокатом. Должны организовать эту связь, абсолютно необходим срочный ответ, так как дело очень срочно». Такое решение принял Зорге, не дожидаясь реакции на своё письмо. Однако, как показало дальнейшее развитие событий, Зорге так и не освободили от этой нагрузки.
Из 105 телеграмм, касавшихся организации работы резидентуры, которые были отправлены из Центра в Шанхай в период с 1 января по 25 октября 1932 г., 28 предназначались Зорге от Пятницкого. Ещё большее количество телеграмм, адресованных Пятницкому, прошло из Шанхая через резидентуру военной разведки.
17 мая 1932 г. поступила реакция Центра на письмо, адресованное «Рамзаем» «Михаилу», из чего следовало, что с содержанием письма в Управлении потрудились ознакомиться:
«Ваше положение внушает нам серьёзные опасения в силу того, что Вы имеете чрезвычайно большие и тесные связи с нашими друзьями. В сношениях с ними нужно быть чрезвычайно осторожным, потому что случайный провал у них может причинить нам большие неудобства. Об этом мы неоднократно по конкретным случаям сигнализировали Вам».
Казалось, стороны, наконец-то, пришли к пониманию.
Однако ситуация не изменилась. «Рамзаю» продолжали передавать для «Юлиуса» (Цвиича) сообщения о приезде очередных коминтерновский посланцев, которые, как всегда, останавливались в «Палас отеле», и пароли для встречи с ними. Через «Рамзая» продолжали поступать сообщения от швейцарского адвоката Венсана о состоянии дел с «больными». Герберт считал, что ни в коем случае не должен был встречаться с Венсаном. Зорге же или кому-либо его резидентуры (Стронскому или Римму) это было безопасно и позволительно.
2 июня 1932 года из Шанхая на имя Берзина поступила телеграмма: «Михаилу. Срочно. Готовы договориться с судьями и прокурором за 80 000 мекс. долларов. Уплата только после освобождения, отказа прокурора от апелляции и приезда больных в Шанхай. Прошу срочного ответа и согласия. Винцент».
Ответ из Москвы был отправлен на следующий день: «Винценту от Михаила. На телеграмму о больных от 2. VI. Согласны. Деньги внести после отъезда обоих из Китая».
24 июня «Рамзай» передал для «Михаила» телеграмму от «Винцента», в которой подтверждалась актуальность выкупа больных и сообщалось, что деньги могут понадобиться в любое время. В этой связи «Винцент» просил срочно перевести на его имя 20 000 американских долларов «или депонировать эту сумму в банке в Европе, открывая мне здесь телеграфно кредит». Одновременно у Центра запрашивались соображения о маршруте «больных» домой и «об их сапогах в случае их освобождения».
«Деньги 80 000 мексов будут переведены вам сейчас же, как друзья будут за пределами Китая, – телеграфировали из Москвы 29 июня. – Сообщите, через какой банк и на какой адрес деньги перевести, когда потребуется. Настоящие документы друзей будут посланы. Рекомендуем направить их маршрутом на Владивосток на иностранном (не английском) судне. Друзья должны заявить, что они едут транзитом через СССР домой».
Коминтерн готов был пойти на любые расходы ради освобождения своих сотрудников, но при наличии определённых гарантий: запрашиваемая сумма будет переведена сразу же, как только супруги Рудник будут за пределами Китая.
Такой подход Москвы не устроил адвоката Фишера, который передал, что не предпримет ни одного шага, пока не убедится в наличии денег в Шанхае:
«Срочно Михаилу. При Вашей постановке вопроса выкуп больных исключается. Фишер не предпримет ни одного шага, пока не увидит наличия денег в Шанхае. Не видим с деньгами никакого риска, ибо они будут депонированы на имя Винцента и оплачены Фишеру, когда больные будут за пределами Китая. Срочите, согласны ли перевести деньги сейчас или нет? Деньги можно перевести Нью-Йорк Сити банк в адрес Винцента, Палас отель, комната 320».
Настойчивость Фишера в предварительном переводе денег в Шанхай вызывала законнные опасения руководства Коминтерна, которое вместе с тем, не доверяя адвокату, готово было пойти на его требования:
«Винценту от Михаила. На вашу 30.VI-32 г. Деньги будут переведены тотчас же, как от Вас будет сообщение о выезде друзей из Китая. Сомневаемся, предпримет ли Ф. что-либо и тогда, когда деньги будут в Шанхае. Думаем, что он играет на авось: оправдают – тогда он получит деньги. Осудят – он ограничится полученным гонораром. Нельзя ли предпринять шаги в этом направлении помимо него? Главные условия должны оставаться – выплата денег только после отъезда обоих из Китая».
Запоздалое прозрение. Правда, далее следовала оговорка: «Если думаете, что Ф. действительно предпримет нужные шаги, а без наличия денег в Шанхае он откажется от этих шагов, то разрешаем Рамзаю удержать 16 из 20 тысяч амов, которые он получит или уже получил через своего патрона для наших нужд. В этом случае мы ещё раз повторяем, что мы не согласимся о выдаче всей суммы или даже части её, если они будут уплачены Ф. или кому-либо другому до отъезда друзей из Китая 4.VII/ 32.».
Процесс над арестованными проходил в Нанкине с 5 июля по 19 августа 1932 г. «Усильте кампанию протеста к процессу 5 июля, – Призывали из Шанхая. – Если не будут допущены иностранные адвокаты, больные откажутся от всякой помощи и объявят голодовку. О начале голодовки Вас уведомим».
7 июля газета «Известия» опубликовала сообщение ТАСС из Шанхая со ссылкой на агентство Рейтер из Нанкина о том, что 5 июля началось слушание дела «Руэггов»: «Руэгг обвиняется в том, что он является секретарём Тихоокеанского секретариата профсоюзов. За полчаса до начала процесса 50 полицейских, вооружённых винтовками и маузерами, заняли главные выходы в помещение суда, опасаясь неожиданных инцидентов. Защищают Руэггов адвокат Фишер, китайский адвокат Чен Ин и женевский адвокат Венсен. До начала процесса Руэггом было подано письменное заявление о некомпетентности данного суда с требованием о перенесении судебного разбирательства в Шанхай, где Руэгги постоянно проживали и где могут быть заслушаны свидетельские показания.
Руэгг отказался отвечать на все вопросы судьи, за исключением тех, которые имеют отношение к перенесению дела. Руэгг обвиняет суд в искажении переводов с документов, собранных английской полицией, материалов дознания, стенограмм полицейского допроса, а также в намеренном неиспользовании части материалов и стенограмм, благоприятных для обвиняемых.
Жена Руэгга охарактеризовала процесс как юридический фарс и решительно отказалась отвечать на какие-либо вопросы».
Судья заявил, что хотя решение вопроса о компетентности данного суда займёт несколько дней, но дело будет слушаться. Китайский защитник «Руэггов» адвокат Чэн Ин решительно возражал против этого, указав, что, поскольку вопрос о компетентности суда не разрешён, дело не может слушаться. Адвокат заявил, что шанхайский суд незаконно передал дело военному суду и незаконно держал его подзащитных в тюрьме в течение четырёх месяцев без предъявления обвинения. Чэн Ин отказался присутствовать на заседании суда, назначенном на следующий день, так как оно, по его мнению, являлось незаконным. «Руэгги» продолжали голодовку, отказываясь присутствовать на процессе до тех пор, пока суд не будет перенесён в Шанхай.
По сообщению агентства Гоминь, просьба о переводе «Руэггов» в Шанхай была отвергнута судом. Сун Цинлин, ходатайствовавшая об освобождении «Руэггов» на поруки, также ничего не добилась.
После того как высший суд провинции Цзянсу отказал в требовании перенести слушание дела «Руэггов» в Шанхай, защитник обвиняемых адвокат Фишер выехал в Нанкин с целью апеллировать к Верховному суду.
Газета «Известия» от 16 июля 1932 г. сообщала, что, согласно телеграмме защитника Венсена из Нанкина, состояние жены «Руэгга» критическое и она близка к смерти. Состояние самого «Руэгга», по утверждению того же источника, было также чрезвычайно тяжёлое. Вследствие чего суд объявил о своем решении отправить заключённых в госпиталь в Нанкин. Однако, несмотря на попытки заставить заключённых лечь на излечение в нанкинский госпиталь, «они решительно отказались».
Сообщение о начавшейся голодовке, а также требование подсудимых о переносе суда в Шанхай вызвало недоумение в Москве, о чём сразу же был запрошен Зорге. Он ответил, что голодовку «больные» начали как протест против китайского произвола и волокиты, а равно против отказа допуска иностранных адвокатов, о чём Москву «уже дважды уведомляли».
Перевод суда в Шанхай означал автоматический допуск иностранных адвокатов, поэтому и было выдвинуто требование перевода суда.
«Голодовка уже прекращена, – докладывал Зорге. – Ожидаем приезда Винцента. Подробности сообщим. Все указания давал Джон». Таким образом, к контактам с представителями Коминтерна в Шанхае подключился ещё один сотрудник резидентуры – «Джон» (Стронский), который вместе с Юлиусом в отсутствие в Шанхае Рамзая в июле выступил за политизацию судебного процесса.
Однако из Москвы предостерегли от перегибов в части политизации процесса и напомнили об его основной цели:
«Рамзаю от Михаила.
Заявление больных по поводу прекращения голодовки всюду нами широко использовано. Начали новую кампанию в связи с решением нац[ионального] пра[вительства] вести процесс в Нанкине. Не следует переполитизировать процесс, ибо цель его – освобождение зпт а не полит[ические] демонстрации. Согласны, что больные должны разоблачать полицейские провокации империалистов и террор китайцев. Адвокаты должны всячески добиваться их немедленного освобождения. К Винценту семнадцатого июля выехала жена. 23.VII-32».
Через несколько дней «Рамзай» запросил «Пятницкого» через IV Управление: последовать ли совету адвоката, который предлагал «больным» выступить с кратким заявлением и отказаться от всякой юридической помощи и от каких-либо показаний, «ибо процесс снова будет полной комедией, закрытым под вооружённой охраной», или поддержать точку зрения друзей, которые, напротив, предлагали «больным согласиться на процесс и активно выступить на нем, используя заседание суда как политическую трибуну».
Центр затруднился дать рекомендацию по поводу отказа подсудимыми от юридической помощи на суде, справедливо полагая, что наличие трёх адвокатов на месте вполне достаточно, чтобы выработать линию поведения. Единственно, в чём Москва была непоколебима: Коминтерн был «против превращения процесса в политическую демонстрацию», так как «цель процесса освобождение арестованных».
Параллельно резидентуру «Рамзая» продолжали привлекать для передачи денег китайским коммунистам. 22 июля Пятницкий шлёт телеграмму «Курту» (Герберту) и «Юлиусу» (Цвиичу): «Через Рамзая было послано 20 000 долл. для передачи кит[айским] друзьям. Телеграфируйте получение их».
Опять ненужные связи и встречи, ненужная, отвлекающая и изнуряющая переписка, требующие большой затраты моральных и физических сил, не имеющие никакого отношения к разведывательной деятельности и создающие предпосылки к расконспирации резидентуры.
Процесс над Рудниками стал причиной разрыва отношений Агнес Смедли с Урсулой Гамбургер[44].
Летом 1932 г. самое жаркое время Урсула и Агнес проводили вместе в Гуйлине, в провинции Шаньси. С ними собиралась ехать и Сун Цинлин, с которой Урсула была знакома уже давно. Однако Зорге был против того, чтобы Урсула появлялась с вдовой Сунь Ятсена в обществе.
У «Руэггов» был пятилетний сын, которого Агнес Смедли после ареста родителей засыпала подарками. «Возник вопрос, не возьму ли я мальчика к себе, – вспоминала Урсула. – Мне очень хотелось это сделать. Однако Рихард не одобрил моё намерение. Мне пришлось бы оставить нелегальную работу. Этого не хотели ни он, ни я. В Гуйлине нам стало известно, что супруги Ноленс-Руг объявили голодовку. В этот день за обедом Агнес вдруг сказала, что она не притронется к еде. Я заметила, возможно, чересчур резко, что этим она Ноленсам не поможет. Агнес встала и вышла из-за стола. После обеда я пошла одна гулять. Когда я возвратилась, то обнаружила письмо, в котором она писала, что в этих условиях не может оставаться и уезжает в Шанхай. Далее она писала, что я-де слишком забочусь о своём личном счастье, о своей семье, личные обстоятельства для меня превыше всего и что я совсем не тот человек, каким должен быть революционер. Большим ударом для меня было то, что столь тесная дружба дала из-за этого трещину. Как-то Агнес с грустью заметила: „Я принесла своих детей в жертву борьбе“».
Внезапный разрыв дружбы, которая занимала важное место в жизни Урсулы, явился для неё тяжёлым ударом. В этих условиях беседы с Рихардом приобрели для нее ещё большее значение. «В промежутках между встречами я с нетерпением ожидала бесед с Рихардом, и мне всегда было что ему рассказать… Если бы и Рихард утратил доверие ко мне, то не знаю, что бы со мной стало», – вспоминает Урсула Гамбургер (Рут Вернер).
19 августа нанкинский суд признал супругов «Руэгг» виновными и приговорил Рудника к смерти, но в связи с тем, что в июне 1932 г. была объявлена всеобщая амнистия, его, как и его жену, приговорили к пожизненному заключению и лишению гражданских прав.
На повестку дня встал вопрос об апелляции в Верховный суд:
«Москва, тов. Берзину.
Шанхай, 21 августа 1932 года. Срочно Михаилу. Больные категорически протестуют против апелляции, опасаясь, что апелляцией они дадут китайцам надежду на финансовую наживу и оттягивание дела до бесконечности. Кроме того, теперь апеллировать приходится в тот же верховный суд, который отвергал все прежние петиции и санкционировал полный произвол нанкинского суда. Полагаем, что возможные переговоры об их освобождении будут легче на основе окончательного приговора. Теоретически не исключена возможность, что верховный суд при апелляции объявит амнистию незаконно применённой и изменит пожизненное заключение смертной казнью, но это маловероятно. Верховный суд рассматривает дело заочно. Насчет апелляции не строим никаких иллюзий, и её единственная цель – избежать упрёков в неиспользовании всех возможностей защиты. Срочите ваше мнение. Ответ ждём к среде.
Рамзай».
Очередной телеграммой Зорге сообщил Пятницкому о положении, сложившемся со швейцарским адвокатом Венсаном. Венсан считал своё дальнейшее пребывание в Шанхае бесполезным и настаивал на возвращении в Швейцарию. Последующие закулисные переговоры, по его мнению, могла вести Агнес Смедли через Сун Цинлин.
Одновременно Зорге указывал, что Венсан денег не получил и что на обратный путь ему требуется тысяча американских долларов.
Неясно также было, как поступить с ребёнком «больных». Отец ребёнка, Рудник, просил Венсана забрать его с собой; мать же мальчика была против этого шага. В довершение всего адвокат Фишер под предлогом переговоров о «больных» собрался ехать в Берлин «за наш счёт».
23 августа 1932 г. «Рамзаю от Михаила» поступил ответ:
«1) Винценту предлагаем остаться до окончательного перевода больных на новое место. Об отъезде пусть нас запрашивают.
2) Удобно ли поручить ведение закулисных переговоров непосредственно Агнес? Сумеете ли их контролировать?
3) 1000 амов было послано из Голландии в середине августа. Получил ли их Винцент? Деньги ему на обратный путь переведём.
4) Ребёнка надо оставить в Шанхае, чтобы иметь возможность выяснить действительную судьбу родителей. Можно ли будет влиять и контролировать воспитание?
5) Поездка Фишера в Европу из-за дела больных излишня.
Берзин».
Уже 2 сентября 1932 г. Зорге сообщил, что «на месте решено отказаться от апелляции», и попросил Мюнценберга телеграфно информировать об этом Фишера. «3) Винцент сидит без денег, мы ему одолжили 600 амов. Переведите ему срочно 1000 амов», – докладывал здесь же Зорге.
Вильгельм Мюнценберг – немецкий коммунист, издатель, деятель Коминтерна и основатель Международной рабочей помощи.
В конце августа из Харбина прибыл курьер, доставивший 10 тыс. американских долларов для КПК, которые были переданы по назначению через шанхайскую резидентуру. Спустя несколько дней курьер отправился обратно. И если бы не инициатива Зорге, запросившего разрешения Москвы передать почту резидентуры с курьером, курьер бы вернулся в Маньчжурию с пустыми руками. Этим курьером был Герман Зиблер[45], радист харбинской резидентуры.
В большинстве случаев радисты зашифровывали и расшифровывали направляемые в Центр и получаемые оттуда телеграммы, если в составе резидентуры не было шифровальщика, или в том случае, если этим не занимался сам резидент, как это делал Зорге в первое время. Таким образом, радисты, как правило, располагали данными по всей агентуре резидентуры и её нелегальным сотрудникам. Использовать такого человека в качестве курьера для доставки через полстраны денег китайским коммунистам являлось грубейшим нарушением требований конспирации.
В первой половине сентября 1932 г. Пятницкий порекомендовал Зорге попытаться «через Лию связаться с Цай Юаньпэем[46], Ян Синфо[47] и Сунь Фо по поводу освобождения больных. Сообщите, имеет ли Цай Юаньпэй шансы быть назначенным вместо Ван Цзинвэя?»
Ни Цай Юаньпэй, ни Ян Синфо не имели реальных рычагов воздействия на гоминьдановские власти, являясь отошедшими от политики фигурами. Первый был ректором Пекинского университета до 1927 г., а второй – секретарём Сунь Ятсена, а в рассматриваемый период времени оба были на научно-педагогической работе. Видимо, в Москве плохо представляли местные реалии.
13 октября 1932 года «Рамзай» доложил в Москву для «Михаила»:
«Лия согласна ещё раз переговорить с указанными Вами китайскими лидерами для освобождения больных. Цай Юаньпэй вряд ли имеет шансы стать преемником Ван Цзинвэя».
Надежду можно было возлагать только на Сунь Фо.
Как и следовало ожидать, если таковое обращение к указанным персонажам и состоялось, результатов оно не дало.
А в Шанхай начали прибывать представители Коминтерна. В августе появился американец Джон Кларк[48] в качестве представителя Профинтерна в Китае, руководителя ТОС (Тихоокеанского секретариата Профинтерна).
Осенью 1932 г. в Шанхай вместе с женой (её звали Августа Элиза, подпольная кличка «Сабо» – по девичьей фамилии Саборовски) прибыл новый представитель ИККИ – Артур Эрнст Эверт. Разумеется, как Эверта его никто в Китае не знал. Он въехал в страну по американскому паспорту на имя некоего Гарри Бергера, а в кругах КПК стал использовать подпольные клички «Джим» и «Артур». Этот 42-летний ветеран германской компартии, на протяжении четырёх лет (с 1925 по 1929 г.) являвшийся членом её Политбюро, был в Коминтерне на очень хорошем счету. С 1929 г. он, как и П. А. Миф, работал заместителем заведующего Восточным лендерсекретариатом ИККИ.
К процессу освобождения «больных» ни Кларк, ни Эверт не подключились.
Рудник и его жена, Моисеенко-Великая, пробыли в заключении до 1937 года. Формирование в Китае единого национального антияпонского фронта принесло супругам свободу.
Центр постоянно требовал информацию о ходе боевых действий китайской Красной армии против гоминьдановских войск, о положении в советских районах. Планы и тактика действий гоминьдановских войск освещались имевшейся агентурой и германскими инструкторами. В целом же отслеживание ситуации вокруг Красной армии и советских районов было возложено на «военного человека» «Пауля» (Римма).
20 июня 1932 г. из Шанхая в ИККИ была направлена телеграмма ЦК КПК: «Между важнейшими советскими районами и ЦК [КПК] установлена радиосвязь. Имеется возможность руководить военными операциями с комментариями Шанхая. Просим вас прислать в помощь ЦК [КПК] одного военного специалиста. Мы нуждаемся в одном специалисте по подрывному делу. Мы можем переправить иностранца в советский район и надеемся, что вы вскоре направите специалистов».
31 августа 1932 г. Римм в письме в Центр давал оценку о добывании информации по данному вопросу:
«а) … Связь для получения материалов по советским дистриктам (районам. – Авт.) и о действиях Красной армии до сих пор была случайной. Когда аппарат друзей (руководство китайской компартии. – Авт.) был в прошлом году разгромлен, многие сведения и документы попадали в наши руки. Теперь же местные друзья стали на ноги, и они, конечно, являются монополистами по получению информации из советских районов. Нас информировали только-поскольку. Тем не менее в апреле мне удалось побеседовать с политическим деятелем центрального района, и на основании этой беседы составлен мой первый доклад. Недели три тому назад я получил связь с членом военного комитета ЦК Кит[айской] компартии. Все данные для составления общей схемы и боевое расписание исходят от него. Встречаюсь с ним через две недели. Полагаю, что этот путь получения информации наиболее целесообразный.
б) Кроме того, из Ханькоу и Кантона мы получаем периодически по почте разные сообщения (в т. ч. и от германских инструкторов. – Авт.) – о тактике борьбы против красных, о резолюции в Кулинге, 2-недельные обзоры борьбы против красных и т. д. Часть этих материалов посылаю этой почтой, уведомите телеграфно, представляют ли они интерес.
в) В одном из оргписем вы просили организацию Кр[асной] армии. Более детальной, чем я вам послал в апреле, нет на месте. Пересылаю вам в оригинале полученный мною ответ по этому вопросу. Тут получается некоторая неувязка в наименованиях: „корпус“, „армия“, „фронт“. Очевидно, китайцы не различают их. На днях постараюсь уточнить эти неувязки и сообщу телеграфно».
Очевидно, что ответы на вопросы, касавшиеся организации и структуры Красной армии, оценки боевых действий с гоминьдановскими войсками и пр. Москва должна была бы получать или напрямую от китайских коммунистов, а при отсутствии таковой связи через представителей Коминтерна в Китае, не привлекая к этому нелегальную резидентуру «Рамзая».
В завершение своего письма «Пауль» остановился на финансовом вопросе, свидетельствовавшем о скромном образе жизни разведчика в Китае.
Как бы то ни было, но интересовавшую Центр информацию Пауль от «друзей» – представителей Коминтерна – получал, пусть не по всем поставленным вопросам и не к оговоренным срокам.
Во второй половине ноября в Шанхай по указанию Берзина и с согласования руководства Коминтерна прибыл «Ваг» – Отто Браун (Карл Вагнер, Курт, Карл Тесс, Артур Берендт, Ли Дэ, Хуа Фу, профессор Альберт Лист).
С 1921 г. на руководящей работе в нелегальном военном аппарате ЦК КПГ. Одновременно сотрудник РУ штаба РККА.
«Сообщите срочно, в какой бюджет включить Вага: в наш или соседей?» – запрашивал 22 ноября 1932 г. Москву «Пауль».
25 ноября уже Давыдов дал ответ Римму по поводу дальнейших отношений сотрудников резидентуры с Брауном:
«В связи с передачей Вага друзьям необходимо порвать с ним связь, естественно, что он включается в бюджет их. Отправка его жены должна быть произведена их аппаратом. Предупреждаем вас, что перед отъездом из Харбина Ваг допустил ряд неосторожностей, в связи с чем нет гарантий, что за ним нет хвоста».
В свою очередь представитель Коминтерна в Шанхае Артур Эверт в докладе И. А. Пятницкому от начала декабря 1932 г., направленном курьером, писал: «…10. Сосед (имеется в виду О. Браун. – Авт.). Нам направили соседа. Пока он отсюда обрабатывает материал по своей особой теме. Вероятно, позднее мы пошлём его в советский район. Его отдел (IV Управление Штаба РККА. – Авт.) поставил его в наше подчинение и в финансовом отношении. Я полагаю, что Вы с такой постановкой вопроса согласны».
С 1932 г. по 1935 гг. Отто Браун являлся военным советником ЦК КПК. В советский район он был переброшен в 1933 г., а до этого момента находился в Шанхае и состоял членом Дальбюро Коминтерна.
Что же касается провалов, то они не обошли стороной руководителей китайской компартии и комсомола и в конце года, а уровень профессионализма сотрудников Коминтерна в Шанхае в части навыков ведения конспиративной работы оставался прежним – весьма неудовлетворительным.
В декабре 1932 г. представитель ОМС в Шанхае Н. Н. Герберт докладывал Пятницкому: «В результате постоянных арестов и предательства руководителей создалось гнетущее положение, можно отметить определенное затишье – нет ни забастовок, ни демонстраций… При аресте обоих секретарей молодёжи (Ху Юньхэ и Юань Бинхуй. – Авт.) были раскрыты пять наших домов. Только что я узнал, что дом, в котором встречался Дюпон (Дж. Кларк. – Авт.) с руководителем профсоюзов (Хуан Пином. – Авт.), а также дом, где я имел беседу с секретарём (видимо, секретарь Шанхайского бюро ЦК КПК Ли Чжушэнем. – Авт.), находятся под подозрением, хотя оба они сняты совсем недавно. Почти все руководящие товарищи из молодёжи арестованы, и партийные товарищи, с которыми мы имеем связь, преследуются полицией и в любой момент могут быть выданы теми 15 провокаторами, которые здесь активно работают. Как вы видите, положение очень серьёзное».
Это были те самые «дома» для конспиративных встреч, которыми ещё несколько месяцев назад так восхищался сам Герберт. К тому же непонятно, откуда всплыла точная цифра числа провокаторов – 15?
Герберт не счёл нужным доложить руководству ОМСу, что не только дом, где он встречался с Хуан Пином, взят под подозрение, а что и сам секретарь коммунистической фракции Всекитайской федерации профсоюзов был арестован ещё в ноябре.
Исходя из вышеизложенной усечённой информации, Герберт в своих выводах был не до конца последователен: «Моё положение, несмотря на то что меня знает секретарь молодёжи (Ху Юньхэ. – Авт.), можно назвать хорошим. Парня (С. Цвиича, представителя Исполкома КИМа в Китае. – Авт.) и Дюпона нужно отозвать, так как они подвергают опасности и нас, и партию. По моему мнению, абсолютно необходимо посылать сюда ТОЛЬКО (выделено Гербертом. – Авт.) опытных, серьёзных и осторожных товарищей. К сожалению, находящиеся здесь недостаточно осторожны, что может привести к катастрофе». С двумя последними фразами трудно не согласиться, только вот представитель ОМС не посчитал нужным отнести и себя к категории «недостаточно осторожных» лиц.
Вследствие этого доклада и Цвиич, и Кларк были отозваны, а сам «великий конспиратор» Герберт остался в Шанхае до мая 1935 г. Видимо, никто в Москве не пожелал вчитаться в строчки доклада Герберта или не обладал должной компетенцией, чтобы прийти к адекватным выводам. Вместе с тем, по словам самого Герберта, по возвращении в Москву ему ставили в вину провалы в КПК. И, судя по всему, вполне заслуженно.